В первые дни после победы у стен замка Уигмор, которая благодаря герольдам известна в истории по названию близлежащей деревни Мортимерс-Кросс, Томас и Кэтрин живут на постоялом дворе «Белый олень», расположенном на берегу реки в городе Херефорде. Еще не преданы земле погибшие, не залечены раны, не сведены счеты. Всю первую неделю после битвы на рыночной площади у здания собрания гильдий собираются толпы людей, чтобы посмотреть, как казнят пленников. Несчастных с посеревшими лицами подводят к широкой зеленой колоде, на которой уже запеклась кровь и виднеются зарубки от топора, и отсекают им головы, а те падают в окровавленную солому. Толпа ликует, свистит, хохочет, но Кэтрин воротит от такого зрелища.

– Чернь любит смотреть, как травят собаками медведей и душат женщин, – замечает Томас. – И когда человеку отрубают голову, ей это нипочем.

Это Грайль настоял, чтобы Кэтрин пришла на казнь. Он не отходит от нее. Всякий раз, когда Томас отсутствует, а это бывает нередко – Уильям Гастингс то и дело дает ему какие-то поручения, – Грайль тут как тут. Кэтрин сначала отказалась, но потом подумала, что, возможно, знатным дамам полагается присутствовать на казнях. И вдруг испугалась: если не согласится, Грайль поймет, что она не та, за кого себя выдает. И вот теперь она стоит рядом с Грайлем на рыночной площади и смотрит, как на плаху волокут старика Оуэна Тюдора.

Грайль говорит с ней как с несмышленым ребенком, но Кэтрин с интересом слушает его пояснения. Оуэн Тюдор, рассказывает Грайль, – это тот, кто женился на вдове короля Генриха V, то есть он приходится отчимом царствующему королю, а также – вот бедняга – является отцом Джаспера Тюдора, графа Пембрука, того самого, что поднял мятеж в Уэльсе и заплатил тем ирландским наемникам, которые сложили головы на поле брани у Мортимерс-Кросса.

Уже стоя у плахи, старик все еще не верит, что его казнят.

– Мнит себя англичанином, – смеется Грайль.

Но когда стражники снимают с него меховой воротник, чтобы не запачкать, а потом продать, старик наконец осознает, что час его настал, и в его глазах появляется тоска. Седовласый, с морщинистой кожей, он выглядит экзотическим существом в мире, где немногие доживают до пятидесяти лет. Старик что-то бормочет о том, что привык преклонять голову в более удобных местах, а не на бревно. Перед тем как опуститься на колени, он на мгновение замирает, обозревая толпу.

– Говори! – кричит кто-то в толпе. – Давай, расскажи что-нибудь смешное, старый валлийский козел!

В этот момент Тюдор ловит на себе пристальный взгляд Кэтрин – и буквально столбенеет. Как будто узнал ее. Кэтрин чувствует, что краснеет, а стоящий рядом Грайль в полном замешательстве наблюдает за ее реакцией. Тюдор качает головой, словно глазам своим не верит. Он делает шаг в ее сторону, взмахивает руками.

– Вы с ним знакомы? – спрашивает Грайль.

Кэтрин качает головой.

– А он вроде как вас знает.

Сказать что-либо старик не успевает. Стоящие за ним стражники хватают его, силой опускают на колени, и палач (по профессии мясник) отрубает ему голову – деловито, спокойно, словно сворачивает шею черепахе.

Кэтрин отворачивается, а Грайль смеется и пытается ее обнять.

Потом кто-то ставит голову старика на ступеньки масличного креста[117] под всеобщий хохот толпы. Это месть, объясняет кто-то, за казнь графа Солсбери. Голову поворачивают лицом на северо-восток, в сторону Йорка, «дабы они смотрели друг другу в глаза». Позже кто-то решает позаботиться о голове старика: некая сумасшедшая умывает его лицо, причесывает волосы, зажигает вокруг основания креста больше сотни свечей. Где она достала свечи, неизвестно, но из-за их дороговизны их сразу же растаскивают, и скоро над непогребенными останками супруга покойной королевы уже дерутся птицы.

В последующие дни Кэтрин постоянно вспоминает старика Тюдора, а Грайль непрестанно думает о Кэтрин. При каждом удобном случае он является на постоялый двор, обычно приходит сообщить Томасу, что его вызывают в замок, где Уильям Гастингс и новый герцог Йоркский планируют свой следующий шаг.

Пытаясь избежать общения с Грайлем, Кэтрин ходит ухаживать за ранеными, которых разместили в здании собраний гильдий и в общем зале постоялого двора, где они с Томасом остановились. Хирурги делают, что могут, дабы спасти раненых рыцарей высокого достоинства, если есть надежда, что они выживут. Другим повезло меньше: за ними ухаживают женщины, которые сопровождают войско по всей стране. Кэтрин помогает пожилой полной женщине с шишкой на подбородке; по ее словам, она последовала за армией во Францию и не раз выхаживала своего мужа после сражений. Она говорит, что умеет готовить все необходимые ей снадобья и мази из обычных растений – тысячелистника, ромашки, лаванды. Правда, в феврале этих растений не найдешь, и она обрабатывает небольшие раны горячим вином, а заживляет их с помощью сухих повязок и молитв.

– Иногда вроде помогает, – добавляет женщина.

Но более серьезные раны вином и молитвами не излечить.

– Я видела, как хирурги зашивают раны, точно как женщины штопают мужчинам штаны, – говорит она Кэтрин, – но у меня нет такого навыка, да и пальцы уже не столь проворные, как раньше.

Она показывает ей свои руки. Пальцы у нее кривые и шишковатые, подобно древесным корням.

– А ты попробуй, – предлагает она Кэтрин, и та пробует сшить края раны на бедре лучника, которую он, будучи пьян, нанес себе сам, неловко махнув ножом.

– Ему повезло, – говорит пожилая женщина, указывая на внутреннюю сторону его бедра. – Чуть выше – и кровь было бы не остановить.

Они обмывают рану мочой самого лучника и вином, подогретым в котелке над огнем в очаге. От этого снова идет кровь, но рана продезинфицирована; пожилая женщина защипывает ее края, а Кэтрин серебряной иголкой с пеньковой нитью принимается их сшивать. Ее удивляет, что кожа на ощупь не такая, как она ожидала. Более плотная, упругая. И, когда Кэтрин протаскивает иголку с нитью через края раны, пенька их не рассекает, а стягивает в аккуратный шов.

– Очень ладно, – одобрительно отзывается пожилая женщина, и Кэтрин вспоминает, как в монастыре она часами занималась шитьем. Пытается представить, как бы она себя повела, если б приоресса похвалила ее работу.

Но еще долго после битвы раненые продолжают умирать. Раньше других отходят в мир иной те, кто получил ранение в грудь: они истекают кровью. Потом умирают раненные в живот, обычно в страшных муках, изнемогая от приступов рвоты и жутких болей в животах, раздувшихся до необъятных размеров. Ни один не выживает. Следом засыпают вечным сном воины, которые во время битвы потеряли шлемы, а посему самого сражения не помнят и пребывают в ступоре. Сначала кажется, что они идут на поправку, но через некоторое время они все равно отправляются к праотцам. Постепенно угасают солдаты с поверхностными ранами: у них распухают руки и ноги, становятся багровыми, потом черными и источают столь мерзкое зловоние, что другие, раздираемые рвотными спазмами, готовы нюхать бараний жир. А есть еще раненые, которые бьются в судорогах и конвульсиях, взывают к Господу, цепенея от ужаса перед тем, что их ждет.

Лучше уж погибнуть в бою, рассуждает Кэтрин, и ее пожилая наставница с ней соглашается.

И опять ей на ум приходит старый Оуэн Тюдор. Может, он и впрямь хотел ей что-то сказать? Она по-прежнему пребывает в недоумении, но и забыть его взгляд не может. Почему старик выделил в толпе именно ее?

Несколько дней спустя появляется врач наподобие Фурнье. Женщин он из лазарета удаляет, а хирургам велит восстанавливать баланс гуморов путем кровопускания у тех раненых, которые в состоянии заплатить за эту процедуру. И в скором времени лазарет пустеет: кто-то сам уходит, подлечившись; другие покидают этот мир.

Кэтрин находит Томаса. Он как раз возвращается из собора.

– Там есть одна комната, – рассказывает он, – и в ней полно чудесных книг, и каждая прикована цепью к столу.

На нем все еще лежит печать недавнего сражения. В глазах – нерешительность, отстраненность, словно он не хочет ни во что пристально всматриваться, заранее опасаясь того, что может увидеть. Но обнаруженная им библиотека помогает ему немного воспрянуть духом.

– Есть известия о сэре Джоне? – спрашивает Кэтрин.

Томас качает головой.

– Армия королевы бесчинствует на севере страны, – говорит он. – Один человек – он пришел из аббатства к югу от Линкольна, близ Бостона, – рассказывает, что монахи зарыли в землю все ценные вещи, включая церковные одеяния и утварь.

– Неужели они грабят церкви?

– По его словам, к ним примкнули все нищие и бедняки, повыползали, словно крысы из нор, женщин насилуют, мужчин пытают, дабы выведать, где спрятаны сокровища. Странник говорит, что за ними тянется шлейф шириной миль в тридцать, где все сожжено, уничтожено, а то и того хуже.

Кэтрин думает о Мартон-Холле.

– А что же граф Уорик? – недоумевает она. – Где он? Почему не положит конец бесчинствам?

– Говорят, он собирает войско, чтобы удержать Лондон.

Удержать Лондон. В этом весь граф Уорик, думает про себя Кэтрин.

– Не понимаю, почему мы торчим здесь, – замечает она, – а не выступаем навстречу северянам, чтобы их остановить.

– Наверное, прежде провиантом надобно запастись, – предполагает Томас. – И солдатам нужно время, чтобы залечить раны.

Кэтрин обдумывает его слова.

– Возможно, если люди узнают о жестокостях северян, они с большей охотой будут присоединяться к Уорику? Или, во всяком случае, давать ему деньги. Может, он ждет, пока слухи об этом распространятся достаточно широко.

Томас потрясен умением Кэтрин зрить в самую суть вещей. Они идут по улицам – Кэтрин постепенно привыкает к купленным ею паттенам – через рыночную площадь в сторону своего постоялого двора. Она снова вспоминает казнь Оуэна Тюдора. Томас тоже чем-то озабочен.

– Кэтрин, – начинает он. – То есть Маргарет, конечно. Что ты собираешься делать дальше?

Она качает головой. Головной убор на ней громоздкий, неудобный, вот-вот слетит. Платье стесняет движения, и она не знает, как вести себя на людях, чувствует, что окружающие на нее смотрят, взглядами рыскают по ее фигуре, оценивая наряды, походку, движения, наклон головы. Даже Томас оценивает ее, осознает Кэтрин, когда ловит на себе его взгляды, хотя теперь все реже и реже. И ее не покидает ощущение, что она как будто обманула его ожидания и потому они стали отдаляться друг от друга. Она бы с радостью сбросила женское платье, нашла какие-нибудь штаны с курткой и снова превратилась в Кита.

– Не знаю, – отвечает она. – Просто не знаю. Это зависит от многих обстоятельств. И от того, что собираешься делать ты.

Томас пожимает плечами.

– Уильям Гастингс… – начинает он, но, увидев выражение ее лица, осекается.

Они ждут, когда мимо прогромыхает повозка.

– Я знаю, что ты о нем думаешь, – продолжает Томас. – Не скажу, что одобряю все его решения и поступки, но он был и остается добрым другом для меня. Для нас. Ежели б не он, где мы были бы сейчас?

Интересный вопрос. Конечно, она благодарна Гастингсу за покровительство, и, разумеется, если б не этот юнец Грайль, их обоих уже не было бы в живых. Но ведь у них есть набитый золотыми монетами кошелек Маргарет. Этими деньгами они могли бы оплатить свое путешествие, не принимая на себя каких-либо обязательств. И тогда, возможно, им не пришлось бы наблюдать резню на поле к югу от замка Уигмор, где люди Эдуарда тренировались в стрельбе из лука, используя в качестве мишеней раздетых ирландцев, или копьями и боевыми топорами загоняли бедолаг в реку, хохоча над их неуклюжими попытками удержаться на воде. Возможно, им не пришлось бы лицезреть обезглавливание Тюдора на рыночной площади.

– Так вот, я думаю, не лучше ли нам остаться в отряде Гастингса? – продолжает Томас. – Он очень добр к нам, и остаться в его отряде, под его покровительством… для нас это выход. Сейчас нельзя бродить по стране в одиночку.

В Кэтрин вспыхивает гнев.

– Тебе-то, Томас, хорошо, – отвечает она. – Ты весьма удачно променял прежнюю жизнь на новую, тебя здесь ценят. А что делать мне? Я ведь женщина. Не могу, как ты, вступить в отряд Гастингса непонятно зачем. Не забывай, я теперь леди Маргарет Корнфорд.

Она кладет ладонь на свой головной убор и приседает в реверансе, как это делали, она видела, другие женщины. Томас ошеломленно таращится на нее.

– Боже правый, – молвит он. – Но ты же… ты же не думаешь, что так и будешь всю жизнь притворяться? Нет? Нет, это невозможно.

Она тоже сомневается и, видит бог, не желает этого, но в порыве гнева возражает:

– Почему же? Я целый год, живя с вами, скрывала свою женскую сущность, и ни один из вас ничего не заподозрил. Ни один. Выдавать себя за женщину, которую в лицо никто не знает, будет гораздо легче.

– А если тебя увидит кто-то, кто знал Маргарет? – изумленно вопрошает он. – Например, Дунн?

– Дунн – это всего лишь один человек, – отвечает она. – К тому же он в Кидвелли. И поскольку туда я не собираюсь возвращаться, кто поймет, что я не та, за кого себя выдаю?

– А как же настоящая ты? Об этом ты не подумала? О своих родных, которые отдали тебя в монастырь?

О них она думала.

– Я же тебе говорила, – отвечает Кэтрин. – Мне о них ничего не ведомо. Кто бы они ни были, правды о себе я никогда не узнаю.

– Но это же очень опасно! А Райвен? Пока ты жива, он всегда будет желать твоей смерти!

– Знаю, – кивает Кэтрин уже более спокойным тоном. Сменяет гнев на милость, видя, что Томас искренне переживает за нее. – Посему без твоей помощи мне не обойтись.

– Без моей помощи?! – восклицает он. – Кэтрин, ты же знаешь, я сделаю все, чтобы защитить тебя от Райвена и ему подобных. Жизнь свою готов положить за тебя. Но… сдается мне, ты сама почем зря подвергаешь себя опасности.

Кэтрин смотрит на него долгим взглядом.

– Если я снова стану Китом, Маргарет Корнфорд умрет.

Томас морщит лоб, пытаясь осмыслить ее слова.

– Она уже умерла. Вернуть ее к жизни тебе не по силам.

Кэтрин качает головой. Она в смятении, этот разговор дается ей нелегко. Мысли путаются, и оттого она не может понятно объяснить. Но знает одно: она обязана спасти Маргарет Корнфорд, а для этого она должна стать Маргарет Корнфорд, что бы это ни повлекло за собой. Это ее долг. Так она сумеет хоть частично искупить свою вину в гибели девушки. Маргарет не заслужила столь жестокой смерти, не заслужила того, чтобы сгинуть в безвестности.

– По силам, Томас, – отвечает Кэтрин. – Я уже вернула ее к жизни.

– Ты не понимаешь, да?! Не понимаешь, что это значит? Если ты так и будешь выдавать себя за Маргарет Корнфорд?

С высоты своего роста он прожигает ее сердитым взглядом, так что на мгновение она даже пугается его свирепости.

– Если Ричард Фейкенгем жив, – отрывисто говорит Томас, – тебе придется выйти за него замуж.

Кэтрин отшатывается, замирает в молчании, вдруг утратив дар речи, словно ей не хватает воздуха. Господи помилуй! Как она об этом не подумала?

– Значит, выйду, – слышит она собственный голос, который, правда, постепенно стихает.

Томас отступает от нее. Ожесточенность сходит с его лица, в глазах появляются слезы. Он проводит рукой по волосам, сдвигая назад шерстяной капюшон.

– Выйдешь за него? – шепчет он, побледнев.

Кэтрин чувствует, как и у нее на глаза наворачиваются слезы. Она кивает, слезами окропляя щеки.

– Но… – начинает она. – Это надо еще выяснить. Выяснить, жив ли он, прежде чем… прежде чем… О боже!

Но Томаса рядом уже нет. Он удаляется без оглядки.

И теперь слезы ручьем льются из ее глаз, капают с подбородка. Кэтрин утирает их рукавом, но рыдает в голос, не может остановиться и едва ли слышит, как мимо скачет на взмыленной лошади заляпанный грязью, насмерть перепуганный вестовой. Он спешит в замок.

Весть, которую она узнает от хозяина «Белого оленя», заставляет ее забыть о собственных бедах.

Войско графа Уорика разбито, воины его в панике разбежались.

Армия графа Уорика схлестнулась с боевыми силами королевы в битве у Сент-Олбанса, близ Лондона, и потерпела поражение. Сам граф едва избежал смерти, а король, которого после битвы при Нортгемптоне конвоировал как пленника лучник Генри из Кента, снова оказался в руках королевы, и теперь ничто не помешает ей взять Лондон. А если падет Лондон, тогда все их надежды пойдут прахом. Все лорды, выступившие против королевы, – Марч и Уорик, а также менее высокопоставленные особы вроде Гастингса – за свои деяния будут лишены имущественных и гражданских прав. Это значит, что их родных объявят вне закона, а их самих предадут смерти.

Кэтрин ищет Томаса в «Белом олене». Тщетно. Его вещи и одеяло на месте, в холле, но самого его нигде нет. А ей надо поговорить с ним, обсудить обстоятельства, попытаться составить какой-нибудь план. И объясниться, в конце концов.

Она решает пойти к замку и поискать его там. Проходя мимо башни собора, которая отбрасывает размытую тень, она не испытывает привычного беспокойства при виде монахов и священников, занятых своими делами. Она же теперь Маргарет Корнфорд. На ней красивое платье, добротный плащ, богатый головной убор, паттены на ногах. А в кошельке – золото.

Но вот на улице появляется Гастингс собственной персоной, и Кэтрин охватывает знакомый панический трепет, ноги отказываются ей повиноваться. Мрачный, озабоченный, Гастингс едет верхом в сопровождении пяти-шести всадников в легких доспехах. Томаса в его свите нет.

– Миледи, – приветствует ее Гастингс. Сидя на коне, он окидывает оценивающим взглядом ее наряд, улыбается лукаво, затем, словно не в силах удержаться, переносит ногу через луку седла, спрыгивает с лошади и идет рядом с ней. У него подкупающая манера общения: с женщинами он разговаривает так же, как с мужчинами. – Слышали новость?

– Слышала. Обстоятельства изменились, да? – Кэтрин чувствует, что голос ее дрожит. Не такая уж она искусная лицедейка.

– В чем-то да, – подтверждает Гастингс. – Но это не полная катастрофа.

– А если королева захватит Лондон?

– У нас в городском совете свои люди, – беспечным тоном отвечает Гастингс. – Лондон не распахнет ворота перед этими грабителями и ворами. Все больше людей, услышав о том, что они вытворяют, присоединяются к нам каждый день.

Как она и предполагала.

– Но король-то теперь не у нас, – замечает Кэтрин.

– В этом есть свои преимущества, – говорит Гастингс. – Во-первых, присутствие среди них Генриха Ланкастерского только замедлит их продвижение. Им теперь придется испрашивать его мнение, а он, как известно, не умеет принимать решения ни по каким вопросам. Даже в какой руке держать – в правой или левой? Понимаете, да? Во-вторых, он сам принудил нас, скажем так, к активным действиям. Генрих нарушил Акт согласия, в котором прямо сказано, что он не должен предпринимать никаких шагов во вред Эдуарду и его отцу. Думаю, любой здравомыслящий человек, будь то мужчина или женщина, это понимает.

– И что из этого следует?

– То, что он утратил право на королевский трон.

– А-а. И его место займет Эдуард?

– Именно, – с улыбкой подтверждает Гастингс. – Так гласит акт. Все стало яснее, м-м-м?

Некоторое время они шагают молча.

– И вы намеренно задержались здесь, чтобы дождаться этого? – спрашивает Кэтрин.

Гастингс бросает на нее пронзительный взгляд, но потом улыбается. Отвечает:

– Нет, нет. Воины устали. У нас нет стрел и провианта. Сейчас мы не можем двинуться на Лондон.

Он лжет так гладко, так обаятельно, что ей это начинает нравиться.

– Странно, что граф Уорик взял с собой на битву короля. Как будто рассчитывал, что его захватят.

– Миледи, – теперь смеется Гастингс, – послушать вас, так мы прям мудрецы недюжинного ума.

– И, не поспешив ему на помощь, хотя возможность такая у вас была, вы не только укрепили свое влияние, свой авторитет, но и продемонстрировали, что граф Уорик не такой уж непобедимый.

На этот раз Гастингс в полном восторге. Хлопая в ладоши, он делает несколько шагов в ритме жиги.

– Миледи, сами того не желая, – со смехом говорит он, – вы меня безмерно ободрили. До нашей нынешней встречи с вами разгром у Сент-Олбанса я воспринимал именно как разгром. А теперь? Теперь я понимаю, что это блестящая победа.

Кэтрин невольно улыбается, видя, как он доволен.

– Теперь остается провозгласить Эдуарда королем, – замечает она, – и все будет прекрасно. Разумеется, если не считать такой маленькой неприятности, как армия королевы.

Улыбка сходит с лица Гастингса.

– Да уж, – соглашается он, потирая кончик носа. – Что правда, то правда.

Несколько шагов они проходят в молчании.

– А вы сами как думаете жить? – любопытствует Гастингс, когда они приближаются к подъемному мосту замка.

У Кэтрин ответа нет.

– Женщинам судьбой предназначено зависеть от мужчин, – с грустью констатирует он.

И тут Кэтрин решается спросить его о Томасе. Она затрудняется правильно сформулировать вопрос, поскольку не знает, как надлежащим образом выразить свое отношение к Томасу. Может, он ее слуга и везет к человеку, с которым она обручена? Да, пожалуй.

– Эверингем? – переспрашивает Гастингс. – Сегодня я его не видел. Я предложил ему служить у меня, но, насколько я понимаю, у него обязательства перед вами и, конечно, перед сэром Джоном Фейкенгемом. Мы все беспокоимся о сэре Джоне. Я ведь отправил гонцов узнать, как у него дела. Но пока никаких известий.

Кэтрин молчит. Они проходят еще несколько шагов.

– Эверингем сказал мне, что вы помолвлены с сыном сэра Джона, Ричардом. Это правда? – продолжает Гастингс.

Кэтрин пронзает боль, словно ей надавили на воспаленный ушиб, но при этом она удивлена, что Томас в разговоре с Гастингсом солгал о ней – в поддержку ее притязаний на то, что она Маргарет Корнфорд. К тому же, как она понимает, в ущерб самому себе.

– Да, помолвлена, – подтверждает она.

– Что ж, желаю счастья, – говорит Гастингс. – Хочу надеяться, что он жив. Слышал, что ему вместе с отцом было велено прибыть в Сандал еще до того, как убили старого герцога Йоркского, но так и неизвестно, добрался ли он туда.

– Я ничего об этом не слышала, – отвечает Кэтрин. – Но очень хотела бы узнать.

– Не только вы. Мы все, – подчеркивает Гастингс. Кэтрин что-то настораживает в его тоне: кажется, что цель у них одна, но вот руководствуется он совсем другой причиной. Кэтрин снова думает о Грайле и о знаках внимания, которые он ей оказывает.

– Я хотела бы поехать в Мартон-Холл и сама все выяснить, – говорит она.

Гастингс смотрит на нее.

– Странно, – произносит он. – Томас Эверингем просил о том же.

Кэтрин снова удивлена. Значит, Томас хлопотал за нее.

– Но я не могу его отпустить, – добавляет Гастингс. – Он очень нужен здесь, к тому же для Эдуарда, который скоро станет королем, ваш Томас Эверингем – нечто вроде талисмана. Он верит, что Томас приносит ему удачу.

Кэтрин прикусила язык, чтобы не высказаться по этому поводу.

– Но вы, разумеется, вольны ехать, куда вам будет угодно, – продолжает Гастингс. – Правда, я не советовал бы. Отродье, что собрала под свое знамя королева, – это самые злобные, жестокие негодяи, какие только бывают на свете по эту сторону от врат ада. А сейчас они захватили все земли к северу, включая и ваши владения в Корнфорде.

Последнюю фразу он добавляет задумчивым тоном, словно в голову ему внезапно пришла некая интересная мысль. Он замолкает и, глядя на Кэтрин, что-то прикидывает в уме. Игривые искорки в его глазах сменяются серьезным выражением. Кэтрин вдруг понимает, в чем дело. Он оценивает размер ее состояния. Как же она сама не сообразила?! Теперь, став Маргарет Корнфорд, она представляет собой очень и очень выгодную партию.

Томас абсолютно прав, осознает Кэтрин. Она весьма лакомый кусочек, настолько лакомый, что мужчины за обладание ею готовы драться насмерть. Она вспоминает, что лорда Корнфорда, ее мнимого отца, убили ударом кинжала в глаз, дабы завладеть его замком и манором. И вот теперь появилась она, наследница всего этого обременительного богатства.

– Прошу меня извинить, – говорит Кэтрин. – Мне нужно идти.

– Да дарует вам Господь благополучие! – кричит ей вслед Гастингс, и она не знает, смеется он над ней или нет. Кэтрин спешит на постоялый двор. Внезапно ее охватывает столь дикий ужас, что она едва не теряет голову от страха даже при виде четырех каноников, торопливо идущих на ночное богослужение. Вернувшись на постоялый двор, она замыкается в себе; ее мучит дурное предчувствие.

Но где же Томас?

С наступлением темноты паника усиливается. Сидя на сундуке, Кэтрин ждет Томаса. Ужинает в одиночестве, устроившись в конце стола. Проходит несколько часов. Тощий, словно виселица, трактирщик уже прикрывает на ночь очаг. А Томаса все нет. Кэтрин еще какое-то время сидит при свете фыркающей сальной свечи, невольно прислушиваясь к разговорам за столом, а все только и обсуждают, что бесчинства шотландских воинов королевы.

– У нее нет денег, чтобы платить им жалованье, так она расплачивается награбленным добром, – говорит один.

Наконец хозяин постоялого двора задвигает засов на входной двери, и Кэтрин удаляется на верхний этаж, в комнату, которую она делит с двумя постояльцами – супружеской четой. Те по ночам, бывает, оглашают комнату вздохами. И в эту ночь тоже. Кэтрин тихо лежит, слушая, как скрипят, словно мачты корабля в море, веревки на их кровати. Ей не хватает Томаса – близости его плотного тела, его необычного пыльного запаха, его руки, обнимающей ее ночью. Вот бы снова стать безродным парнем Китом и спать вместе со всеми возле очага в общем зале.

Настало утро, а Томас так и не вернулся. Кэтрин молча завтракает, чувствуя, что хозяин постоялого двора, мужчина с серым лицом, пристально наблюдает за ней из-под густых бровей. И не только он. Видимо, не принято, чтобы женщина путешествовала одна, без сопровождения, даже в такие смутные времена. «Вернется ли Томас?» – думает про себя Кэтрин, и ее вновь охватывает приступ паники.

А вдруг с ним что-то стряслось, какой-нибудь нелепый несчастный случай? А то и что-то похуже? Может, Райвен или его великан проникли в город и увидели Томаса раньше, чем он увидел их? Может, сейчас он валяется где-то в навозной куче с перерезанным горлом? С размозженным черепом? Кэтрин надевает плащ, капюшон и торопливо идет в центр города. Снова валит снег. Крупные снежинки сыплют с плывущих серых небес и тают у нее на лице. На улицах полно солдат. Угрюмые, в дорожных плащах, с оружием на плечах, они стоят группами на перекрестках, держа у ног тяжелые холщовые мешки. Армия наконец-то выступает в поход. К восточным воротам по месиву из соломы и навоза, которым покрыты дороги, гонят пары быков, которые тянут повозки с высокими бортами, груженные бочками и мокнущими от снега мешками с бобами. Группами едут всадники – с каменными лицами, в табарах и шлемах.

Но где же все-таки Томас? Кэтрин пробирается сквозь толпы людей. Женщина на улице, одна, без служанки. Мужчины в удивлении смотрят на нее, отпускают замечания, которые она едва ли слышит и даже не пытается понять. И тут Кэтрин понимает, что заблудилась. Свернула не туда и оказалась в каком-то сужающемся переулке; впереди проход загораживает куча зловонного мусора, верхние этажи домов наклонены так близко друг к другу, что их обитатели, высунувшись из окна, могут спокойно обмениваться рукопожатиями с соседями, живущими на другой стороне переулка. На ступенях одного из домов две собаки и свинья дерутся из-за вонючего куска сырого мяса. Проходя мимо следующего дома, Кэтрин замечает, как невидимая рука захлопывает его дверь.

Снегопад переходит в дождь со снегом, в воздухе летает пепел, кто-то выплескивает на улицу ведро с нечистотами прямо из окна верхнего этажа. До Кэтрин доносится чей-то злорадный издевательский смех. Приподняв юбки, она переступает через клок окровавленных волос на обломке светлой кости, и видит, как перед ней крысы бросаются врассыпную и исчезают в темных углах. В горле у нее застревает запах угольного дыма, гуляющего по переулку.

Кэтрин выходит в другой переулок и сразу видит, как навстречу ей быстро движутся какие-то тени. Она разворачивается, возвращается в первый переулок. Господи, как жаль, что рядом нет Томаса. Она останавливается. Впереди широкий ров, из которого поднимается зловонный пар. Это сточная канава, куда даже свиньи не суются.

За ней идет какой-то человек, даже двое. Они появились из второго переулка, один хромает. Они что-то кричат ей, и от страха у нее душа уходит в пятки. Кэтрин бросается бежать, паттены скользят по грязи, новый капюшон сползает с головы и виснет на шее. На бегу она нащупывает висящий на поясе кинжал, обнажает его, обхватив ладонью истертую деревянную рукоять. С оружием в руках ей становится немного спокойнее. Она обегает собак и свинью, слышит за спиной визг животного, которое отпихнули ногой с дороги.

– Женщина, иди сюда!

– Мы просто хотим поговорить.

Она запрыгивает на мостки. Поскользнувшись на мокром деревянном настиле, хватается за столб, выпрямляется и мчится дальше. Кэтрин чувствует, что злоумышленники нагоняют ее, наступают ей на пятки. Она вылетает на Ист-стрит – большую улицу, которая тянется мимо мужского монастыря к небольшой церкви и затем к восточным воротам. На перепутье останавливается какой-то всадник, наблюдая за вереницей повозок. На нем дорожный плащ и надвинутый на глаза капюшон. Кэтрин хватается за его стремя и поворачивается к преследователям.

Всадник смотрит на нее сверху вниз. Восклицает:

– Кит!

Это Томас.

– Боже мой, – выдыхает она. – Слава богу, это ты.

Ее переполняет чувство облегчения, но она все еще держится за стремя. Томас спешивается и, обойдя коня, подходит к ней.

– А я везде тебя ищу, – говорит он. – Вернулся на постоялый двор, а трактирщик сказал, что ты ушла.

Она обнимает его, прижимается лицом к его шее. Он смущен, но наконец обнимает ее – правда, как-то неловко, и сейчас в его объятиях ей не так спокойно, как прежде.

– Ну ты как? Все в порядке? – спрашивает он.

– Томас, мне было так плохо без тебя. Куда ты исчез?

– Занят был, – объясняет он. – Добывал припасы.

Кэтрин видит, что у него новый лук, связка стрел, а к седлу приторочены большие кожаные короба.

– Мы едем в Мартон, – говорит он. – Посмотрим, что там. Узнаем, живы ли они.

– А как же Гастингс? – спрашивает она. – Он тебя отпустил?

Томас избегает ее взгляда.

– Я с ним договорился, – отвечает он.

И Кэтрин понимает: он хочет, чтобы она воздержалась от дальнейших расспросов.