Она просыпается от топота копыт лошадей, скачущих мимо по дороге. По-прежнему темно, и, хотя она узнает знакомые звуки – лязг и скрип доспехов, – сама того не желая, снова проваливается в забытье. Когда опять пробуждается, чувствует, что тело отяжелело. Сквозь щелочки чуть поднятых век она видит Томаса в льняной рубашке, подбрасывающего дрова в огонь.

Он оглядывается на нее, замечает, что она очнулась, и принимается что-то говорить, но она его не понимает. И снова погружается в сон. А сны у нее странные – круговерть грез, одновременно ярких и удручающе расплывчатых, и в них постоянно мелькают тени мертвых: Уолтер, Дафидд, Оуэн и особенно Маргарет. Маргарет в ее снах – частый гость. Порой бесплотная, как клочок тумана над рекой, а временами обретает четкие очертания и становится как живая.

– Занемогла? – слышит Кэтрин, как трактирщик справляется у Томаса.

– Жар, – отвечает он. – Просто жар. Намерзлась в горах.

Трактирщик бурчит что-то про то, что ей бы лучше лечиться в монастыре, а не в его зале, а Кэтрин тем временем устремляет взгляд мимо Томаса к потолку, смотрит на почерневшие от копоти балки. Она силится оставаться в сознании, но забывается сном, в котором ее опять обступают тени мертвых.

Она не может определить, долго ли пребывает в этом полубредовом состоянии. Стоит ей очнуться – перед глазами все сдвигается, перемещается. Она видит Томаса, его лицо плывет к ней. Порой оно безобразно большое, порой прямо-таки крохотное. И она слышит его голос, который то громко звучит в ее ушах, то вдруг превращается в отдаленное дребезжание. Она знает, что он задает вопрос или предлагает помощь, но ничего из того, что она слышит и видит, отношения к ней не имеет. Словно это и не она вовсе, а кто-то другой лежит здесь, барахтаясь между жизнью и смертью.

В один из дней – а она знает, что час дневной, потому что ставни открыты и ветер лохматит древесный дым, – Кэтрин видит, как Томас что-то ест. Время от времени появляется служанка – угрюмая, коренастая, медлительная девушка, которая долго не протянула бы в приорате гильбертинцев. Она подходит к постели больной, разглядывает ее саму и ее вещи. Томас, что-то пишущий за столом, тотчас же поднимает голову. Багаж Маргарет он поместил так, чтобы сумка всегда была у него на виду.

Позже Кэтрин замечает, что на ней не затхлая шерстяная куртка, к которой она привыкла, а нечто из мягкого полотна, и она с удивлением понимает, что одета как Маргарет Корнфорд. Она снова засыпает, и, когда пробуждается, уже темно, и она уверена, что она теперь Маргарет, но потом ее опять окутывает пушистая дремота.

В следующий раз она просыпается от голода. На улице светло. Томас сидит за столом, что-то помечает в книге продавца индульгенций. Вид у него измученный и скорбный. Она вспоминает, как в первый раз увидела его: он бежал по снегу за стенами приората. Потом в воображении встает его освещенное солнцем лицо, когда они были в Кале. А теперь вот он такой. Ее глаза обжигают слезы. Томас – такая добрая душа, думает Кэтрин, столько выстрадал ради других. Он поворачивается, смотрит на нее, и его истерзанное тревогами лицо озаряет улыбка. Словно весна наступила или солнце прорвалось сквозь облака.

– Кэтрин? – произносит он надтреснутым голосом. – Ты очнулась. Хвала Господу!

Томас махом переносит ноги через скамью и идет к ней. Она молчит. Во рту противно, голова болит почти так же сильно, как пустой желудок. Томас помогает ей сесть, и она пьет эль из липкой кожаной чаши.

– Долго я так провалялась? – хрипло спрашивает Кэтрин.

– Несколько дней, – отвечает Томас. – А то и неделю. – Он тоже потерял счет времени.

Мгновением позже появляется трактирщик с охапкой дров для очага.

– Благодать Божья! – восклицает он. – Жива!

За спиной у трактирщика возникает неуклюжая служанка. На лице у нее написано разочарование. Когда они удаляются, Кэтрин снова обращается к Томасу:

– Мне приснилось, что Ричард Йорк погиб?

– Нет, – качает головой Томас. – И тому есть новое подтверждение.

Он рассказывает, как слышал, что Ричард Йорк выступил со своей армией из замка Сандал и попал в окружение более крупного войска фаворита королевы герцога Сомерсета и Эндрю Троллопа, того самого командира отряда наемников из Кале, который переметнулся на сторону Ланкастеров годом раньше. Томас описывает, как хохотал трактирщик, сообщая ему, что битва продлилась не больше часа и что герцогу Йоркскому снесли с плеч голову, которую потом насадили на пику, отнесли в Йорк и поместили на городских воротах. «Чтоб Йорк обозревал Йорк!» – сказал он. Ему даже надели на голову бумажную корону, раз уж он притязал на трон, добавил трактирщик. Графа Солсбери казнили на следующий день, а младшего сына герцога Йоркского, графа Ратленда, который летом спорил с графом Уориком в Вестминстере, убили после сражения, и теперь все три головы, насаженные на пики, выставлены на всеобщее обозрение. Герольды дали битве название в честь близлежащего города Уэйкфилда.

Кэтрин спрашивает про сэра Джона Фейкенгема и остальных – про Ричарда, Джеффри и других Джонов. Ведь они должны были присоединиться к войску герцога Йоркского.

– Ты знаешь, возможно, их там вовсе не было, – говорит Томас. – Они вполне могли остаться в Мартон-Холле. Помнишь, что сказал сэр Джон? Что они отправятся весной. Что раньше весны воевать не начнут.

Кэтрин кивает. Слабая надежда.

– А что с… Уолтер не давал о себе знать?

– Нет, – качает головой Томас. – Равно как и сын Райвена и великан.

– Думаешь, Уолтер?.. – Она не в силах закончить фразу.

– Надеюсь. Он из тех людей, кто постарался бы подороже продать свою жизнь.

Потом Томас, поглядывая на ширму, что отделяет зал от кладовой, где периодически скрываются трактирщик и его помощники, понижает голос и шепчет:

– Тут объявлялись тюдоровские разведчики. Его армия надвигается из-за холмов, которые мы перешли, с запада. Трактирщик думает, они будут здесь в ближайшие два дня.

– Тогда нам надо уходить, – говорит Кэтрин, пытаясь сесть.

Томас кивает.

– Трактирщик говорит, дорога на Англию отсюда идет на северо-восток, в город Леминстер. Предупредил, чтобы мы, как доберемся туда, не шибко языками чесали, ибо, по его предположениям, в том районе, который он называет Марч[113], полно предателей.

Кэтрин с трудом приподнимается на локтях и оглядывает себя. Когда видит свой наряд, обмякает от облегчения, словно соглашается с принятым за нее решением.

– Почему я так одета? – недоумевает она, откидывая одеяла.

– Ничего не помнишь? Это одежда Маргарет. Только она была сухой. Твою одежду я отдал прачкам, но они не прикасаются к ней, боятся, что расползется на нитки прямо у них в руках. – Несколько мгновений он пристально смотрит на нее, потом спрашивает: – У тебя хватит сил для дальнего путешествия?

Они смотрят друг на друга. Оба уже слышали подобный вопрос: кто-то задал его Маргарет Корнфорд, когда они покидали Кидвелли. У тебя хватит сил для дальнего путешествия? Маргарет ответила то, что они надеялись услышать, хотя это не соответствовало действительности.

– Хватит, если не придется лазать по горам.

– Этого я обещать не могу, – хмурится Томас.

Кэтрин устремляет взгляд на улицу сквозь зарешеченное окно в зале. Томас не может пообещать и того, что ее не засыплет снегом: утреннее небо затянуто тучами. Пока сын конюха седлает их лошадей, сами они доедают пирог с бараниной, а толстая служанка наливает эль в кожаную бутыль Маргарет. Затем Кэтрин укутывается в красивый синий плащ Маргарет, надевает поверх чепца нарядный синий головной убор и впервые за неделю с лишним покидает зал постоялого двора.

Во дворе лежит плотным настом снег, край водостока оброс толстым слоем льда. Кэтрин чувствует, что в нее с каждым вдохом просачивается холод. Она забирается в дамское седло, садится так, как сидела Маргарет, и ждет. Томас дает монету сыну конюха за то, что тот смазал маслом копыта лошадей.

В следующее мгновение краем глаза Кэтрин замечает, что Томас смотрит на нее. Она поворачивается к нему, а он тут же в смущении отводит глаза.

– Ты чего? – спрашивает она.

– Ты какая-то совсем другая стала, – отвечает он.

– Так я ведь в женском платье.

– Ну да. Только… только я не сразу увидел, как… не сразу увидел, как оно тебе идет. Вот что я хотел сказать.

Последние слова он выпаливает, и Кэтрин не может сдержать улыбку.

Через городские ворота они выезжают на дорогу, что ведет на север. Земля вокруг укрыта снегом, тишину нарушает лишь журчание реки, которая стелется сбоку от них черной шелковой лентой. Почти сразу дорога начинает ползти в гору. Поднявшийся ветер рвет края их одежды, ерошит лошадиные гривы. Они едут в молчании. Томас сидит в седле сгорбившись. Иногда он оборачивается, проверяя, как она справляется.

А Кэтрин пытается представить, что они обнаружат по возвращении в Мартон-Холл.

– А если они уже в руках у Сомерсета? – кричит она. Томас придерживает лошадь, дожидаясь, пока Кэтрин поравняется с ним.

– Трудно сказать, – отвечает он. – Но сэр Джон наверняка оставит для нас весточку. Он ведь захочет узнать, что сталось с нами. С Уолтером. С Дафиддом. С Оуэном.

– И с Маргарет, – добавляет Кэтрин.

– Да, – кивает Томас. – И с Маргарет.

И они продолжают путь. Каждый погружен в раздумья. В мыслях Кэтрин одна только Маргарет. Даже перчатки, что сейчас на ней, напоминают о дочери Корнфорда. Она едет на лошади Маргарет в одежде Маргарет, и порой ей кажется, что Маргарет обращается к ней, что-то объясняет.

Спустя некоторое время они минуют башню, стоящую на холме чуть в стороне от дороги. За следующей возвышенностью маячит убогая маленькая хижина, но никого не видно – ни в самом доме, ни в полях. Они спешиваются. В очаге под золой тлеют угли.

Томас кличет хозяев, но никто не отзывается.

– Тебе не кажется, что за нами наблюдают? – спрашивает он.

У нее тоже такое чувство. Она озирается по сторонам, но никого не замечает. Слышен только шум ветра в деревьях. Они подкрепляются хлебом, что взяли с собой, и выливают эль, который на вкус как лошадиная моча. Потом снова садятся в седла и едут к деревянному мосту. Здесь Томас останавливается, слезает с лошади. Наклоняется и водит пальцем по застывшей на морозе глине.

– Лошади, – заключает он. – С десяток. Хорошо подкованы. Эти следы я вижу на дороге от самого Брекона.

Кэтрин молчит. Как же тут не быть отпечаткам лошадиных подков, думает она. Это же мост. Потом она понимает, что имеет в виду Томас. Следов лошадиных копыт много, все отъехали одновременно и в одном и том же направлении – на северо-восток.

– Разведчики Тюдора? – предполагает Кэтрин.

– Возможно. – В голосе Томаса слышится сомнение.

– Или?..

Томас вскакивает в седло, поворачивается к ней, но ни слова не говорит.

– Неужели Райвен и его великан? Нет, не может быть, – размышляет вслух Кэтрин, зная, что такое вполне вероятно.

– Должно быть, им известно, что мы перешли через горы, – наконец молвит Томас. – Наверняка они догадываются, что мы пытаемся вернуться в Мартон-Холл.

– Тогда, может, сойдем с дороги? – нерешительно предлагает Кэтрин. Она оглядывает гряду холмов, кольцом окружающую их. Серые заснеженные возвышенности венчают облака. Они оба знают, что Кэтрин недостаточно окрепла после болезни, чтобы ночевать под открытым небом.

– Нет, – отвечает Томас. – Трактирщик говорил, что по дороге есть постоялый двор, где останавливаются погонщики скота. Переночуем там.

Они продолжают путь, двигаясь по следам конного отряда до наступления вечерних сумерек, а потом, преодолев еще лигу, видят постоялый двор – желтый огонек во мгле, сулящий самые разнообразные радости. Это крытый соломой холл, построенный на склоне холма в стороне от дороги, среди полей, где бродят блеющие овцы. Кэтрин с Томасом даже не успевают спешиться, а до них уже доносится аромат мясной похлебки, и теперь у Кэтрин все мысли только о еде. Но, приблизившись к трактиру, они слышат голоса мужчин, перебравших эля.

– Здесь останавливаться нельзя, – шепчет Томас.

Кэтрин захлестывает разочарование, липнет, как мокрая одежда. Нет, даже хуже. Причиняет боль. Она окончательно выбилась из сил, ее бросает то в холодный пот, то в жар, бьет озноб. Ей по-прежнему нездоровится. А они едут и едут.

– В какой одежде теплее? В мужской или женской? – спрашивает Томас.

– Одинаково холодно, – отвечает она.

Томас смеется.

От реки, что течет вдоль дороги, поднимается туман, сырой промозглой пеленой застилая долину. Они вздыхают с облегчением, когда дорога уходит в сторону и ползет вверх по склону пологого холма. Перевалив через его вершину, они находят то, что искали, – одинокую хижину, из которой вьется дым. Из мглы выступает какой-то человек. В одной руке у него топор, в другой – дохлая рыба. Увидев Томаса, он отбрасывает рыбу и берет топор в обе руки. Но потом замечает Кэтрин и, успокоенный присутствием женщины, опускает свое оружие.

Мужчина соглашается пустить их к своему очагу. Он ничего не слышал ни о Тюдоре, ни о Райвене, ни о сражении, о котором им сообщил трактирщик в Бреконе. Он даже знать не знает ни про какие войны и может сказать им лишь одно: они на верном пути в Леминстер, и всю дорогу им будет сопутствовать студеная погода. Рыбу он разделывает прямо на полу, потроха бросает в огонь. Потом варит похлебку в черном от копоти горшке, подвешенном на железном пруте над огнем. Его не интересует, откуда они держат путь, куда направляются. Насытившись, он засыпает прямо у очага на утрамбованном земляном полу и всю ночь смачно храпит.

Томас неуклюже укрывает себя и Кэтрин своим одеялом. Предлагает ей подложить под голову книгу продавца индульгенций, но она отказывается. Утром, когда они просыпаются, плотник уже на улице – обтесывает бревно топором. Вокруг него громоздятся кучи щепы. Небо как молоко, холод еще более лютый, а от тела плотника поднимается пар.

Кэтрин почти сразу начинает дрожать в своем плаще, ветер обжигает ее лицо. Лошади спотыкаются на обледенелых колдобинах. Они пересекают низкое плато и, спустившись с него, находят еще одну деревушку, тоже безлюдную.

– Наверное, прослышали, что сюда идет армия Тюдора, – предполагает Томас.

Безлюдьем их встречает и следующая деревня. И следующая.

– Ежели в скором времени не найдем ничего поесть, умрем с голоду, – говорит Томас.

– Это только нам так везет? – недоумевает Кэтрин. – Или все путники не знают, что их ждет?

– Может, вернемся к плотнику? Купим у него немного рыбы.

Они достигают вершины очередного невысокого холма, и Кэтрин оглядывается назад.

– Томас!

Он поворачивается в седле, привстает на стременах, устремляя взгляд поверх ее головы. По дороге за ними, на удалении не более трех лиг, выстроилась вереница всадников.

– Боже всемогущий! – восклицает он. – Быстро они скачут. Должно быть, передовой отряд.

Они пришпоривают лошадей и переваливают через холм, но животные устали, замерзли, голодны и быстрее, чем рысью, идти не способны.

– Нельзя останавливаться, пока не доберемся до Леминстера, – говорит Томас. – Город закроет ворота перед войском Тюдора, и армия пройдет мимо. Так сказал трактирщик.

– Тогда будем молиться, что успеем, – отзывается Кэтрин. – До города далеко еще?

– Он сказал, что не более двух дней пути. Один мы уже проехали, так что…

– Сумеем оторваться?

– Не знаю.

Они едут все утро. Дорога пролегает через пойменные луга, подернутые корочкой серого льда, и купы голых деревьев. Кэтрин еще плохо освоила езду в дамском седле, и с непривычки от напряжения у нее болят все мышцы. Ее лихорадит, бросает то в жар, то в холод. Но останавливаться никак нельзя. Вот одна лига позади, еще одна, но отряд Тюдора неумолимо нагоняет их. Разведчики вырываются вперед, потом вроде как чуть отстают и снова выдвигаются.

Через милю Кэтрин оглядывается и видит, что отряд всадников целенаправленно мчится за ними. Наверняка заметили их, две точки на горизонте, думает она, и кто-то отдал приказ поймать одиноких путников. Человек десять, предполагает Кэтрин. Все в светлых табарах, с длинными копьями, вставленными в стремена. И вдруг она настораживается, резко натягивает поводья, заметив среди верховых великана на ломовой лошади.

– Томас! – взвизгивает Кэтрин.

Он вздрагивает от ее крика, поворачивается и, прищурившись, смотрит вдаль, куда она показывает рукой.

– Не может быть, – бурчит он. – Это просто еще один верзила.

– Нужно сойти с дороги, – говорит Кэтрин. – Вон там поворот. Видишь?

Впереди на пересечении дорог жмутся друг к другу несколько хижин, до них где-то пол-лиги. Судя по тому, что дым над ними не вьется, они брошены своими хозяевами, как и во всех селениях в этом краю. Если им удастся доскакать до тех лачуг, они съедут с дороги, спрячутся в горах и там переждут, пока армия Тюдора не пройдет мимо. Кэтрин надеется, что она обозналась, что среди их преследователей Райвена и великана нет.

Они врезаются пятками в бока лошадей, а те, хоть и изнуренные, животные выносливые и ускоряют бег. Они доезжают до перепутья между хижинами и резко поворачивают влево, на север. Дорогу эту даже тропой трудно назвать, но ехать по ней можно, и она ведет их через сад низкорослых хилых яблонь, мимо водопада, у подножия которого в поблескивающем ручье крутится со скрипом и буханьем мельничное колесо.

Кэтрин окоченела от холода, ее мутит от голода и усталости; полумертвый пони под ней еле идет. Она едва не падает из седла, но они не останавливаются. Их путь пролегает по берегу реки, потом по заливным лугам. По обе стороны от них вздымаются холмы. Впереди – лес.

– Что будем делать, если они последуют сюда за нами? – спрашивает Кэтрин.

– Я пытаюсь думать как Уолтер. Как бы он поступил? – отвечает Томас.

Наверное, остановится и скажет, чтобы она ехала дальше, а он попытается задержать преследователей, предполагает Кэтрин. Это в его характере. Именно так Томас повел себя по другую сторону гор, в Уэльсе. Внезапно эта мысль повергает ее в ужас. Без Томаса у нее не останется ничего и никого.

Тропа ведет их через небольшой лесок, где в темных озерцах отражается небо. Она подныривает под низкие сучья деревьев. Потом дорога огибает парочку ив. Томас вдруг издает стон. Кэтрин смотрит в ту сторону, куда он показывает рукой.

На этот раз обознаться невозможно.

По тропе, что тянется через густой лес на холмах, на огромной лошади скачет великан. Должно быть, их преследователи видели, как они свернули, и решили поехать им наперерез. За великаном следует с десяток верховых с длинными копьями наперевес.

– Господи помилуй, – выдыхает Кэтрин. – Как они узнали?

– Еще можно попробовать оторваться, – говорит Томас. – Или найти место получше, чтобы дать бой. – Он оглядывается вокруг, но более выгодной позиции не видит. – Нет, – вздыхает Томас. – Будем драться здесь. Я устал бегать.

Кэтрин кивает. Оба разом обнажают клинки: он – меч, она – кинжал. Кэтрин откидывает за спину полы плаща и тыльной стороной ладони вытирает нос. Койф сполз с ее коротких волос, висит, как капюшон. Порезанное ухо болит на морозе. Вместе они наблюдают, как на поляну выезжают всадники: мужчина с завязанным глазом и великан.

– Смотри, – говорит Томас. – Это не сам Райвен. Его сын. Может, попробуешь еще раз выбить его из седла?

Великан замечает Томаса с Кэтрин под деревом и показывает на них. Скачущий рядом с ним Эдмунд Райвен хохочет. Потом великан, подстегнув своего коня, мчится к ним через камыши. Кэтрин слышит, как Эдмунд Райвен обнажает меч.

Великан тем временем похваляется своим оружием, потрясая им в воздухе. И хохочет.

Он вернул себе свой полэкс.

Кэтрин закрывает глаза. Значит, Уолтер погиб. Осознание этого причиняет физическую боль. Будто ее ударили по почкам или она упала с дерева.

– Если удастся нанести хотя бы один удар… это все, о чем я прошу, – произносит Томас.

Всадники на лугу выстраиваются в шеренгу плечом к плечу за великаном и Эдмундом Райвеном. Двое из них ранены. Даже у великана левая рука безвольно лежит на колене, словно он ее бережет. Это Уолтер постарался, надеется Кэтрин.

На широкую долину опускается ночь, вершины холмов на противоположном краю луга, за спинами верховых, теряют четкие очертания, превращаясь в расплывчатые темные силуэты; небо чернеет. От лошадей поднимается пар.

– Что ж, – молвит Томас. – Час настал. Значит, на то воля Божья.

– Значит, – соглашается Кэтрин дрогнувшим сиплым голосом. Сердце заходится в груди. Надо попытаться быть мужественной, настраивает она себя. Не упасть с криком. Она должна умереть достойно.

– Кит, – обращается к ней Томас. – Кэтрин.

На его ресницах блестят слезы, губы дрожат.

Она протягивает ему руку. Он берет ее.

– Томас, – говорит Кэтрин, опережая его. – Ты знаешь, что я не верю в волю Божию, но если Он желает, чтобы мы погибли сейчас – а все к тому и идет, – я благодарна Ему хотя бы за то, что в последние мгновения жизни мы будем вместе. Я рада хотя бы этому.

Томас молчит. Словно она лишила его дара речи.

Потом, держа меч на коленях, протяжно вздыхает, выпуская изо рта длинную струю пара.

– Я жалею… – начинает он. – Я жалею, что нам не отпущено больше времени. Больше времени на то, чтобы просто жить. Как другие. Без вот этого. – Он жестом показывает на ее обнаженный клинок и приближающихся всадников. – Я жалею, что нам не отпущено больше времени на… на все, – добавляет он.

– Знаю, – отвечает она. – Знаю.

Кэтрин заставляет лошадь подойти ближе к Томасу и тянется к нему. Он наклоняется, и их губы соприкасаются. Она закрывает глаза от сладостного ощущения, желая, чтобы оно продлилось.

Потом они отстраняются друг от друга.

– Да пребудет с тобой Господь, Томас, – молвит она.

– И с тобой тоже, Кэтрин. И с тобой тоже.