Малыш Дафидд ведет их вперед по тропе – по длинной просеке, проложенной через лес, более широкой, чем тропа погонщиков скота, но с обеих сторон огражденной кустами терновника и кленами. Томас скачет во весь опор – это его долг перед Уолтером, – но коренастая верховая нервничает, чувствуя опасность, и едва не падает, когда он бросает взгляд через плечо. Снизу доносятся скрежет и лязг оружия. И, кажется, вскрик. Но, может быть, это просто каркнула ворона.

Томас опускает голову, и они продолжают путь.

Позже, там, где тропа вздымается вверх, он отводит своего коня в сторону, пропуская вперед Кэтрин и Маргарет. У дочери Корнфорда лицо перекошено: ее раздирает очередной приступ кашля. А дыхание ее похоже на визг пилы, вгрызающейся в ствол дуба. Кэтрин на Томаса не смотрит. Еще одну лигу они поднимаются в гору. Едут молча, не переговариваясь. Томас ругает себя: он должен был остаться и сразиться с великаном.

Через какое-то время Маргарет их останавливает: ей нужно выпить снадобье. Ее бьет дрожь.

– Что это? – спрашивает Томас, глядя на Кэтрин. – Что с ней?

– Не знаю, – отвечает она, – но чем бы она ни болела, лошадиная моча не облегчит ее страдания.

Они едут дальше. Тропа выравнивается, ныряет во впадину, где заметны следы каких-то работ – возможно, здесь добывали камень. Рядом высятся ели. Надо бы сделать привал, думает Томас. Можно даже рискнуть и разжечь костер. Чтобы Маргарет согрелась. За впадиной тропа тянется вверх. Кэтрин задерживается у елей, возможно, думая о том же. Но привал делать рано. Они отъехали недостаточно далеко.

– Нам туда? – спрашивает Томас у проводника, показывая на вершину холма.

Малыш Дафидд встревожен, то и дело поглядывает на Маргарет, а у той кашель не утихает, за одним приступом следует другой. Кэтрин тоже смотрит на нее, потом переводит взгляд на холм.

– Что скажешь? – спрашивает Томас.

– Останавливаться нельзя, – отвечает она. – Мы еще не так далеко ушли.

Томас кивает, поворачивает лошадь и врезается пятками в ее бока, направляя вверх по склону. Остальные тащатся следом. Ветер усиливается, снег жжет глаза, собирается и затвердевает в складках плащей. Пригибаясь, они едут и едут, пока не опускается ночная тьма и они окончательно не выбиваются из сил.

– Мы не можем ехать дальше! – кричит Кэтрин, перекрывая шум ветра. – Слишком темно.

– Но здесь мы тоже не можем остановиться! Тут негде укрыться. Если перевалим через холм, что-нибудь найдем на той стороне.

И они едут дальше, пряча лица от ветра. А дорога тянется вверх.

– Томас! – снова кричит Кэтрин. – Томас! Что там?

Она показывает вперед и влево, где сквозь снег проступает что-то темное и огромное. Томас тянется за полэксом, но вспоминает, что топора нет. Малыш Дафидд что-то говорит и тычет пальцем. Темный силуэт неподвижен, и они поворачивают к нему коней. По мере приближения он вырастает на глазах.

– Камень, – наконец сообщает Томас.

– За ним можно укрыться? – кричит ему Кэтрин.

Маргарет уже совсем плоха. Ее дыхание походит на вой, сливается со свистом ветра.

– Ничего другого не остается, – отзывается Томас.

Он спешивается и ведет коня к камню. Это толстая серая плита вдвое выше человеческого роста и такая же в ширину. Какие силы поставили ее здесь на ребро, одному богу известно.

Лошади тут же прячутся за глыбой от ветра.

– Нужно перенести Маргарет! – кричит Кэтрин. – Туда, где меньше дует.

Томас снимает Маргарет с лошади. Окоченевшая, она почти невесома в его объятиях. Как натянутая тетива, думает он. Но на ощупь она горячая и дышит судорожно, хрипит, отчего Томасу самому хочется кашлять. Он несет ее к камню, где Малыш Дафидд соскребает снег босой ступней. Томас усаживает девушку спиной к шершавой глыбе. Она запрокидывает голову, хватая ртом воздух.

– Дафидд. – Томас жестом показывает Малышу Дафидду на местечко рядом с Маргарет. Мальчик осторожно садится, и она неосознанно приваливается к нему: уже настолько не в себе, что не вспоминает ни про свой высокий статус, ни про приличия. На какое-то время кашель прекращается, и кажется, что ей здесь будет удобно. Но потом приступ повторяется.

– Нужен огонь, – говорит Кэтрин.

Томаса снедают сомнения.

– А не рискованно ли? Что, если?..

Оба отказываются думать о том, что могло произойти внизу. Лучше сосредоточиться на том, как бы унести ноги.

Томас, порывшись в своем мешке, вынимает кремень и кресало, а также маленький мешочек с просушенными льняными волокнами для растопки. Смотрит по сторонам, ища что-нибудь, что может гореть. Ничего такого нет. Ветер достает его даже за камнем, рвет на нем плащ. Кэтрин из своего мешка вытаскивает запасную одежду и накрывает ею Маргарет и Малыша Дафидда. Мальчик смотрит поверх ее плеча на Томаса. Глаза у него округлились от страха, и Томас вдруг засомневался, что они все переживут эту ночь.

Без костра не обойтись.

У него есть книга продавца индульгенций. Он открывает мешок и уже собирается вырвать страницы со списками имен, дат и выплаченных денег и предать их огню. Это будет большая потеря? Кэтрин наклоняется вперед, берет его за запястье и качает головой.

– Не надо, не тронь, – говорит она. – Может, лучше ту книгу, что в мешке у Маргарет?

Томас облегченно вздыхает. Он убирает книгу продавца индульгенций и достает часослов Маргарет. Судя по переплету и качеству бумаги, это дорогая вещь, и ему страшно, что он сейчас своими руками сожжет великолепное произведение искусства. Но разве у них есть выбор? Он закрывает глаза и выдирает страницы – по одной, две, три за раз. Вырывает и комкает. Потом ударяет кресалом о кремень, и спустя мгновение лен загорается. Томас раздувает пламя и затем обкладывает его бумажными комками.

– Поддерживай огонь, – велит он Кэтрин, отдавая ей часослов.

Съежившись, они наклоняются вперед и греют руки над робким пламенем. Томас приносит паттены Маргарет, потом свой лук, от которого толку теперь немного, ведь у него нет стрел. Потом вырывает кустики вереска с толстым корневищем, колотит их о землю, сбивая снег. Мечом срубает маленькое искривленное деревце – какие-никакие, а дрова. На всю ночь не хватит, но это лучше, чем ничего.

Прижимаясь друг к другу под навесом, который сооружен из одежды, они один за другим проваливаются в сон. Томас засыпает последним. Он сидит, привалившись спиной к камню, ноги протянув к огню. Кэтрин спиной прислонилась к его груди, положив голову ему на плечо. Он зарывается носом в ее капюшон, вдыхая смешанные запахи дыма, шерсти, несвежести и едва уловимого характерного аромата ее тела.

Он чуть сдвигается, чтобы ей было удобнее опираться на него, обхватывает ее одной рукой, и спустя мгновение она прижимает его руку к себе. Он чувствует, как она дышит, осознает, что кончиками пальцев касается внутренней стороны ее бедра. Не устояв перед соблазном, медленно поглаживает шерсть ее заношенных штанов. Без всяких дурных намерений – просто чтобы острее ощущать ее близость. А может, не отдавая себе отчета, хочет проверить, насколько далеко он способен зайти. Это то, что ему сейчас нужно, после того как он бросил Уолтера на погибель, убеждает себя Томас.

Он не сразу замечает, что ритм ее дыхания сбился. Потом Кэтрин что-то бормочет, возможно во сне, и смещает ноги, сбрасывая с себя его ладонь, но головы от его груди не отнимает. Проходит еще немного времени, и его сердцебиение замедляется, а вскоре он тоже забывается сном.

Ночью он пробуждается. Их окутывает тишина. Костер догорел, ветер стих, небо усеяно звездами. Шума воды не слышно. Должно быть, река замерзла, догадывается Томас.

И уже почти на рассвете он понимает, что Маргарет перестала кашлять.

Поначалу он обрадовался, что ей полегчало. Но когда с первыми проблесками наступающего дня они принимаются ее будить, она не шевелится: тело ее окоченело, лицо синее. Ресницы обледенели: видимо, снежинки на них сперва растаяли, а потом снова замерзли.

Кэтрин склоняется над согбенным телом девушки, затем поднимает глаза на Томаса. По ее чумазым щекам текут слезы. Томасу стыдно до дурноты. Ночью он думал только о себе и о Кэтрин, о себе и о Кэтрин. Не следил за костром. Не проверил, в каком состоянии Маргарет. Слышал, что она умолкла, и устроился поудобнее, так, чтобы ему было тепло, и палец о палец не ударил…

– Беда-то какая, – произносит он. – Это я виноват. Нужно было… даже не знаю.

– Нет, – возражает Кэтрин. – Виновата я. Ты сказал, что нам лучше остаться в долине, внизу. А я настояла, чтобы мы ехали дальше. О боже, прости меня.

Она принимается собирать одежду, которой они укрывались, стряхивает с вещей снег. Томас слышит, как она всхлипывает. Малыш Дафидд смотрит на них без всякого выражения на лице.

– Там внизу есть яма. – Томас кивает в сторону реки. – В ней ее и похороним.

Он отходит, предоставив Кэтрин раздеть Маргарет. Она оставляет девушку в одной лишь льняной сорочке, и они несут ее к одной из горных выработок. Малыш Дафидд очищает яму от снега. Теперь, когда тело Маргарет не сотрясает кашель, видно, что природа наделила ее одухотворенной красотой. Они кладут девушку в яму, и спустя мгновение тело ее как будто расслабляется, обмякает. Кажется, что на нее снизошел покой. Пока Кэтрин и Малыш Дафидд собирают папоротник, вереск, пучки травы, все, что удается выдернуть из земли, Томас вырывает первую страницу из книги продавца индульгенций, достает чернила и мастерит писчую трость из мерзлого стебля камыша, который он срезает на берегу реки. А потом пишет: «Здесь покоятся бренные останки леди Маргарет Корнфорд, единственной дочери покойного лорда Корнфорда, по справедливости любимой Господом и всеми, кто ее знал. Она скончалась сегодня. Царствие ей Небесное».

Потом он придавливает листок камнем, сверху кладет еще один, чтобы пометить могилу. Они старательно укрывают тело, затем преклоняют колени, и Томас произносит молитву – просит Господа быть милостивым к рабе Его Маргарет, простить ей грехи, какие, возможно, она совершила, а святых и мучеников умоляет принять ее на небесах и направить в Иерусалим. На щеках Кэтрин блестят слезы, рукавом куртки она вытирает нос. Ее бьет дрожь. Томас помогает ей подняться с колен и отойти от могилы.

После Кэтрин предлагает Малышу Дафидду плащ Маргарет, но тот ни в какую не соглашается его взять. В молчании они грузят поклажу на лошадей и возвращаются на тропу. Ветра почти нет, небо очень светлое. Снег замел их следы, дорога впереди поднимается к двум горным пикам.

Когда они доходят до тропы, Малыш Дафидд что-то им говорит.

– Наверное, хочет покинуть нас здесь, – догадывается Кэтрин.

– Вряд ли его можно за это осуждать, – соглашается Томас.

Они пытаются всучить ему лошадь Маргарет, но мальчик отказывается: в дамское седло он не сядет. И тогда Кэтрин отдает ему своего пони, тем более что как раз эту лошадь он и хотел заполучить. Потом они прощаются с Дафиддом и смотрят, как он, вернувшись на тропу, торопливо удаляется от большого камня тем же путем, каким они сюда добирались, скачет по заснеженным полям в направлении городка, который он называл Кастел-Недд.

– Что он скажет Дунну? – задается вопросом Томас.

Они остаются вдвоем вместе со своими голодными лошадьми. У них нет ни лука, ни спутников, и они понятия не имеют, как им теперь быть, разве что и дальше следовать по дороге, которая ведет через горы в Англию.

Они поворачивают и идут на север, поднимаясь на вершину холма, где гуляет ветер. Склон с обратной стороны круто спускается в долину. Тропа тянется по нему, изгибаясь, как ручки ножниц, но потом выпрямляется и бежит вдоль темной полосы в снегу. Должно быть, это река.

– Туда, – говорит Томас. Они бредут по снегу, лошади тащатся за ними. И вот они у реки, местами замерзшей, местами бурлящей. Целый день они следуют вдоль ее русла на восток. Кэтрин едет на лошади Маргарет. Со временем она приходит к выводу, что в дамском седле ей даже удобнее.

– Это седло прямо как будто для тебя, – замечает Томас. – Разве что платья женского не хватает.

Кэтрин молчит. Она с утра слова не сказала. Вокруг пустынно. Хоть бы одна овца где-то мелькнула. Наконец, когда темнеет, они различают вдалеке две хижины, над которыми вьется дым. Потом видят еще дома, а за ними небольшой городок. Они останавливаются у первой хижины, и живущий там старик соглашается продать им хлеба. Томас допускает ошибку, позволив ему увидеть тяжелый кошелек Маргарет. Глаза старика округляются. Он приглашает их погреться у очага. Грязными руками они ломают хлеб, пока жена старика наливает им эль.

Вскоре к ним подсаживается еще один человек, потом еще один. Ни тот ни другой в разговор с ними не вступают. Просто смотрят. Атмосфера накаляется. Томас хорошо представляет, чем все это закончится.

– Кит, надо проверить лошадей. – Он резко встает, рывком поднимает ее на ноги. Мужчины опомниться не успевают, как они уже выбегают на улицу. Только они вскакивают на лошадей, как из хижины появляются те двое.

Томас и Кэтрин мчатся по тропе, что тянется вдоль реки, которая вот-вот выйдет из берегов, и вскоре выбираются на настоящую дорогу. Она пролегает через поля c приблизительно обозначенными границами, мимо загонов с каменными ограждениями, за которыми блеют овцы. Сгущаются сумерки. Их лошади устали и не могут долго нестись вскачь. Там, где дорога упирается в речной брод, Томас осаживает своего пони.

– Вот черт! – восклицает он.

Они смотрят на черные бурлящие воды. За рекой звонят колокола, призывая к вечернему богослужению. Томас оборачивается. Их преследуют пятеро валлийцев.

– Будь у меня мой лук, – досадует Томас, – пусть даже с пятью стрелами, я бы их остановил.

К пятерым присоединяется шестой. В руках у него заряженный лук. Он натягивает тетиву. Томас на мгновение теряется. Стрела летит мимо, жужжа плохо приделанным оперением, и с громким «чпок» исчезает в воде.

– Скорей! – Томас натягивает поводья и посылает пони по булыжникам в глубокую реку. Вода студеная, течение быстрое. Он чувствует, как дно уходит из-под копыт лошади, и та начинает плыть.

– Давай за мной! – кричит он Кэтрин. Она впивается пятками в бока своего пони, заставляя его сойти с берега в ледяную стремнину.

Томас переправляется быстро. Его сапоги полны воды, штаны промокли насквозь. Лошадь фыркает, содрогаясь. Он оглядывается на Кэтрин. Ее пони борется с течением, но все же переплывает реку, правда спотыкается, пытаясь выбраться на берег.

– Кэтрин!

Она падает с лошади и уходит под воду. Томас думает, что ее поразила стрела. Но нет, она обеими руками держится за поводья, и пони, скользя копытами по камням, выкарабкивается на берег и вытягивает ее за собой. С Кэтрин льется вода, шляпу она потеряла. Томас спрыгивает с лошади, спешит к ней на помощь. По другому берегу приближаются валлийцы.

– Скорей, – выдыхает Томас. Он помогает Кэтрин подняться на ноги. Они поворачиваются и бегут к городу, подныривая под ветки деревьев. Лошадей ведут за собой. Сзади в землю вонзается стрела – прощальный привет от валлийцев.

Вскоре они уже петляют между плетнями и загонами, из которых на них шипят невидимые в темноте гуси. Только бы найти в городе постоялый двор, тогда они спасены.

И они находят один трактир у подножия вала, окружающего замок. Там есть конюх – хозяин заведения будит его пинком. И, наверное, есть эль и похлебка из свинины с бобами, а также подрумяненный сыр. Трактирщик говорит по-английски, и они рассказывают ему, что на них напали.

– Сейчас везде неспокойно, – равнодушно замечает тот. – Каждый старается поживиться под шумок.

– Под какой шумок? – спрашивает Кэтрин почему-то заплетающимся языком.

– Так ведь Тюдор идет, вы разве не знали? Движется в эту сторону с армией французов и ирландцев, ну и, конечно, с людьми из Пембрука. Они вооружены до зубов. Вроде как должны соединиться с войском королевы где-то на севере. Ха! Как пить дать, загонят в море старину Уорика вместе с Марчем и теми, кто у них еще остался. На этот раз уж с концами.

Он собирается сказать что-то еще, но замечает, что Кэтрин дрожит.

– Эй, да ты трясешься как борзая. Переодеться тебе надо, парень.

Кэтрин сидит на сумке Маргарет, держа ладони над медленно разгорающимся огнем в очаге посреди зала. Трактирщик заходит за ширму и что-то кричит на родном наречии. Томас тем временем роется в мешке Кэтрин: грязная белая сорочка, пара брэ, кусок ткани, два старомодных шерстяных капюшона, кожаный ремень. Погода холодная, Кэтрин надела на себя всю верхнюю одежду, какая у нее есть, и теперь все это мокрое, липнет к телу.

Взгляд Томаса падает на сумку Маргарет. В ней синий плащ, платья, льняное белье, облегающие шоссы отменной выделки. И тут его озаряет.

– Кит. – Он по привычке называет ее мужским именем, хотя они сейчас одни. – Тебе придется снова стать девицей.

Она смотрит на него, и он видит, что глаза ее лихорадочно блестят.

Господи помилуй, думает Томас. Неужели она тоже умрет? Только не Кэтрин. Только не она.

– Идем. – Он берет ее за руку, ведет в темный угол, куда свет еще только разгорающегося огня в очаге не достает, и начинает раздевать. Кэтрин сопротивляется, вырывается, но Томас – очень сильный мужчина, а она совсем ослабела.

– Давай, Кит, давай, – тихо приговаривает он. – Успокойся. Это всего лишь я. Томас. Я помогаю тебе. Нужно снять мокрую одежду. Переодеться в сухое. Ну, давай же.

Уговорами, увещеванием он заставляет ее снять мокрую стеганку, шерстяную тунику, четки – свои и Элис, – льняную рубашку. Груди у нее не больше коленных чашечек, и сама она до того худа, что на ее ребрах можно играть как на струнах, но… Господи всемогущий! Что это?

Вся ее спина от плеч до талии исчерчена маленькими шрамами. Томас в ужасе смотрит на них, потом куском сухой ткани осторожно протирает рубцы, пытаясь вдохнуть жизнь в мертвенно-бледную плоть, бесцветную, как гусиный жир. Покопавшись в сумке Маргарет, он находит сорочку из плотного льна, расправляет ее и надевает на Кэтрин через голову. Сорочка ей до колен. Потом он наклоняется и сдергивает с нее штаны и брэ, которые ворохом оседают у ее мокрых башмаков. Он приподнимает одну ее тощую ногу и вытаскивает из-под Кэтрин спущенную одежду, а заодно снимает хлюпающий башмак, от которого разит речной водой. То же самое он проделывает со второй ногой.

Кэтрин безмолвствует, с трудом понимая, что происходит, и лишь выполняет указания Томаса. В сумке Маргарет он находит брэ и раскладывает на полу, предлагая Кэтрин ступить в них. Она повинуется. Он натягивает на нее исподнее и под сорочкой завязывает на поясе.

Потом потирает подбородок. Что дальше? Томас снова копается в сумке Маргарет, огрубелыми пальцами перебирая мягкую шерсть. Койф. Он надевает его на голову Кэтрин, поправляет, чтобы чепец сидел так, как он видел на других женщинах. Находит нижнее платье из тяжелого тускло-коричневого полотна, натягивает на Кэтрин через голову, зашнуровывает спереди, завязывает тесемки над самой грудью и отступает на пару шагов. Эффект поразительный, но чего-то не хватает. Кэтрин выглядит полураздетой. Что еще? Ну да, верхнее платье. Томас находит голубое платье, которое было на Маргарет в тот день, когда они впервые ее увидели, надевает его на Кэтрин через голову, опускает подол донизу и затем запихивает ее руки в узкие рукава.

И все это время увещевает, приободряет ее тихим голосом. Она покачивается, если он не поддерживает ее, но спокойно подчиняется. Возможно, из-за того, что простужена. Он не помнит, чтобы Кэтрин когда-нибудь была столь покладистой.

В сумке Маргарет Томас находит длинный кожаный ремешок и дважды опоясывает им талию Кэтрин. Затем находит капюшон с длинным хвостом, надевает Кэтрин на голову, а хвост заправляет за ремешок. Остаются шоссы и туфли, в которых на улицу никогда не выходили, тем более не шлепали по грязи. Томас нагибается и натягивает шоссы на одну ногу Кэтрин. Они доходят ей до середины бедра, но болтаются на ноге, и ничто не мешает им снова спуститься до лодыжки. Сойдет. То же самое он проделывает со второй штаниной, а потом сует худые ступни Кэтрин в кожаные туфли и застегивает пряжки. Только он успевает одеть Кэтрин, как возвращается трактирщик.

Тот, с кувшином эля в руке, застывает на месте как вкопанный.

– Уф. Да чтоб меня… Госпожа, я принял вас за юношу.

Кэтрин поразительна, иначе не скажешь.

Но она по-прежнему молчит. Оглядывает себя, поправляет головной убор, пальцами поглаживает платье, ощупывая шнуровку, которую, как теперь видит Томас, он затянул плохо, а потом обеими ладонями проводит по бедрам. Томас чувствует, что краснеет, не знает, куда девать глаза. На мгновение вспоминает то, что чувствовал предыдущей ночью, перед тем, как скончалась Маргарет.

– Как непривычно, – наконец роняет Кэтрин. – Непривычно.

Трактирщик наливает им эль и оставляет похлебку на полке у очага. Томас наблюдает, как Кэтрин садится и пьет теплый эль, а еду отодвигает. Теперь, в девичьем обличье, она и пьет более деликатно. Кит старался бы жадно прикладываться к кружке, отирая рот рукавом, а нынешняя Кэтрин пьет маленькими глотками, как и подобает женщине. Ему вдруг становится неловко в ее обществе, словно перед ним незнакомка, и он не знает, что делать, когда она отставляет чашу и локтями упирается в стол, поддерживая голову.

– Мы здесь единственные постояльцы? – спрашивает Томас трактирщика, когда тот приносит солому, чтобы приготовить для них постель.

– В это время года обычно никого не бывает. Тем более сейчас армия Тюдора надвигается… Госпожа, вам нехорошо?

Глаза у Кэтрин стеклянные, она покачивается, сидя за столом.

– Тюдор идет сюда? – переспрашивает она.

– Так говорят. Из Пембрука, это за холмами. С ним шесть тысяч солдат. Скоро граф Уорик только пятками сверкать будет, да?

Ни Томас, ни Кэтрин не произносят ни слова в ответ. Трактирщик убирает со стола их миски и ставит на пол, чтобы покормить коротконогую собаку.

– А вы откуда будете? – интересуется он, обращаясь к Томасу. – Говор у вас нездешний.

– Мы из Линкольна, – с запинкой отвечает Томас. Не опасно ли признаваться, что они из Линкольна? Он понятия не имеет. Лицо трактирщика озаряется.

– Значит, у вас есть свежие новости о сражении? – радостно вопрошает он.

– О сражении? – удивляется Томас.

– Один монах принес вчера эту весть, – объясняет трактирщик. – Возле замка Сандал – это где-то там, на севере, возле Йорка, знаете, да? – случилась великая битва. В канун Нового года. Ричард Йорк убит! И граф Солсбери тоже! Разве не слышали? Армия герцога разгромлена, посечена до последнего солдата, и теперь север страны под властью королевы, а скоро, как говорят, и вся Англия будет ей принадлежать.