На следующее утро Томас и Кэтрин следуют за сэром Джоном и Ричардом через Епископские ворота, и на дороге они не одни. Вести о вердикте лордов быстро распространяются. Такое впечатление, будто вся страна оценивает ситуацию и готовится к чему-то, что непременно должно произойти. Отряды вооруженных людей возвращаются в свои владения, во всех направлениях спешат монахи и гонцы.

Сэр Джон, несколько оживившийся в Лондоне, теперь снова ослабел. Он больше не может сидеть на сундуке и лежит на сене в задке повозки. Дорога ведет их в Стэмфорд. Близ Анкастера они минуют поворот к замку Корнфорд. Все смотрят на живую изгородь, за которой стоит крепость.

– Интересно, что у него на уме, – молвит Ричард. – Я ждал, что он появится в Вестминстере.

Малютка Джон Уиллингем сообщает, что Эдмунд Райвен наведывался к его матери, дабы купить эля и заодно расспросить про какую-то девушку, а потом в сопровождении десяти копейщиков поскакал на север. Сэр Джон наконец-то уснул, но Ричард внимательно слушает.

– Может означать что угодно, – произносит он наконец. – Или вообще ничего.

Они прибывают в Мартон-Холл. Фурнье все еще в замке, сидит за столом, хотя его помощник и телохранитель, по-видимому, какое-то время назад оседлали своих лошадей и были таковы. По словам тетушки Попэм, Фурнье каждый день к одиннадцати утра уже бывал пьян и к полудню засыпал прямо за обедом. Сэр Джон при виде лекаря бледнеет.

– Ба, мастер Фурнье. Что ж, доброго вам дня.

– И вам доброго дня, сэр Джон. Вижу, вы отнюдь не поздоровели со дня нашей последней встречи. Хорошо, что я не уехал раньше. Завтра опять сделаем вам кровопускание и восстановим баланс гуморов.

Ричард и Джеффри помогают сэру Джону подняться в его комнату. Томас и Кэтрин вместе с остальными усаживаются внизу ужинать.

– Мастер Фурнье, – обращается Кэтрин к лекарю с другого конца стола, – вам знакомо имя Джона Ардерна?

Рука лекаря, поднимающая чашу с вином, замирает в воздухе.

– Джона Ардерна? Конечно. Это хирург. Из прошлого столетия. Большой талант, ловко обращался с ножом, но при этом был носителем опасных нечестивых теорий относительно образования доброкачественного гноя.

– Разве он не был мастером в излечении фистулы? – не унимается Кэтрин.

Фурнье отпивает большой глоток вина и смотрит на нее поверх края чаши. Потом ставит чашу на стол и вытирает губы.

– У него случались маленькие удачи, – признает Фурнье, – но вмешательство… Н-да. Это очень опасно. Я бы не советовал. И тебе известно, что Ардерн игнорировал необходимость прижигания и слабительных? Он советовал прижимать к ране чистую губку, дабы остановить истечение крови, а после только накладывать повязки, которые надо менять лишь по мере их загрязнения, и саму рану держать в сухости. Безумие.

– Так, выходит, вам известен его метод лечения фистулы?

– Конечно. За кого ты меня принимаешь?

– Я принимаю вас за цирюльника. За брадобрея. – «За пьяницу», – хочет еще добавить Кэтрин, но воздерживается. Разговоры за столом стихают.

– Ты сомневаешься, что я смогу выполнить такую операцию?

– В умении вашем я не сомневаюсь, – отвечает Кэтрин, осторожно подбирая слова. – Но боюсь, что у вас не хватит смелости.

Фурнье ставит чашу на стол. Сосредоточенно думает.

– Фистула не такая уж серьезная, – говорит он, словно размышляя вслух. – И всего лишь одна. У меня с собой есть все инструменты, необходимые для такого вмешательства.

Кэтрин на мгновение кажется, что Фурнье согласится провести операцию.

– Однако нет, – возражает он сам себе, – у меня нет с собой нужных записей, а я недостаточно полно помню все детали процедуры.

Вздохнув с облегчением, он снова прикладывается к чаше с вином.

– У нас здесь есть его наставления. – Кэтрин кивает Томасу, и тот выуживает манускрипт из мешка продавца индульгенций. Намеревается передать его лекарю через сидящих за столом, но потом видит жирные пальцы и, опасаясь, как бы рукопись не запачкали, сам относит ее лекарю. Фурнье читает текст, сначала просто пробегает его глазами, но потом на лбу его пролегает глубокая морщина.

– Теперь у вас нет причин для отказа, – напирает Кэтрин.

Фурнье не поднимает глаз. Вертит в руках пергамент, аккуратно сворачивает его. Спустя какое-то время завязывает ленточками. Его взгляд мечется по залу, будто специально стараясь ни на чем долго не задерживаться, и в конце концов останавливается на двери.

– Жаль, – говорит он. – Я бы сделал операцию прямо завтра утром, но Луна находится в знаке Весов, а все астрологи сходятся во мнении, что нельзя проводить операцию, если Луна пребывает в знаке, управляющем той частью тела, которая должна быть подвергнута вмешательству хирурга. Звезды – могущественные силы, которые вершат наши судьбы…

– Так вы же собирались завтра утром пустить ему кровь, – перебивает его Кэтрин. Темные глаза лекаря словно западают в глазницы.

– Что ж, ладно, – уступает он. – Завтра утром я сделаю операцию.

Он осушает чашу и со стуком ставит ее на стол, намекая, чтобы ему налили еще вина.

На следующее утро он исчезает.

– Ладно хоть денег не взял за кровопускание, – говорит Джеффри. Но потом они обнаруживают, что Фурнье прихватил с собой серебряный кубок.

– Ночью мне приснился сон, – позже рассказывает Кэтрин Томасу. – Мне снилось, что я сделала операцию сэру Джону. Вырезала его фистулу, а он в награду подарил мне свою подушку. И я почему-то была довольна.

Томас прищуривается.

– Ты же не собираешься делать это сама? Фурнье сказал, операция опасная.

– Не опаснее, чем любая другая, – качает головой Кэтрин. – Не опаснее, чем извлечение стрелы из Ричарда. И я бы сделала, будь у меня инструменты. Мне кажется, я наизусть помню, что и как нужно делать.

– Надо найти тебе для чтения что-нибудь другое, – вздыхает Томас.

Кэтрин смеется и уже собирается уйти, как видит, что из покоев сэра Джона спускается по лестнице тетушка Попэм. В руке у нее кожаная сумка.

– Лекарь ушел и оставил свои инструменты, – сообщает она.

Томас поворачивается к Кэтрин. Встревоженно смотрит на нее.

– Выходит, на то воля Божья, – совсем тихо говорит он, но она видит, что он ничуть не обрадован.

Тетушка Попэм вручает Кэтрин сумку лекаря, будто его инструменты принадлежат ей по праву. Кэтрин чувствует, как у нее распирает грудь и все тело трепещет.

Может, и впрямь воля Божья?

– Да еще, поди, сэр Джон не позволит, чтобы я его лечила, – говорит она.

– Ты и вправду хочешь сделать эту операцию? – спрашивает Томас.

– Я хочу, чтобы он снова был здоров. Я хочу, чтобы он мог ходить.

– Но резать… – протяжно выдыхает Томас.

– Когда я извлекала стрелу из Ричарда, ощущение у меня было такое, будто я наделена могуществом, – объясняет ему Кэтрин. – Словно я знала, что делать. Сейчас я чувствую то же самое.

Томас кивает, веря ей на слово. Вместе они взбираются по лестнице и заглядывают за занавеси, скрывающие большое ложе сэра Джона. Ричард бодрствует, но отец его спит. Рядом лежат собаки с грязными лапами.

– Он за всю ночь ни разу не шелохнулся, – сообщает Ричард. – А теперь, я слышал, еще и Фурнье удрал.

– Ричард, – обращается к нему Кэтрин. – Вы мне доверяете?

– Ты про что?

Она протягивает ему манускрипт. Ричард берет его и вздрагивает.

– Господи помилуй, – выдыхает он. – Ты что, намерен вырезать эту гадость?

Кэтрин кивает. Ричард смотрит на отца. Как раз в это мгновение старик дергается, будто от боли, и его лицо искажает гримаса. Ричард возвращает манускрипт.

– Ты уверен, что справишься? Это ведь тебе не стрелу извлечь. Не рану перевязать, как у Томаса. Ты хоть это понимаешь?

– Уверен. Сам не знаю почему.

– Я должен подумать, – говорит он. – Скоро дам ответ.

После завтрака Кэтрин идет с остальными на стрельбище за церковью. Манускрипт берет с собой. Лучники упражняются, посылая стрелы в земляную насыпь на дальнем конце пустыря. Заряжают, стреляют. Заряжают, стреляют. Проходит час, два. К концу тренировки Томас потирает плечо. Все обливаются потом.

– Давайте еще, – предлагает Брамптон.

– Какой бес в тебя вселился?

– Да как подумаю, что на нас прут двести тысяч уродов с севера… А у меня, между прочим, теперь жена есть.

– Жена? Я думал, то была твоя тетушка, – шутит Дафидд, и в кои-то веки подтрунивание не выливается в потасовку.

Позже на стрельбище приходит Ричард. Он зовет всех в церковь. Они оставляют луки у входа и собираются перед алтарем.

– Я заплатил священнику, чтобы отслужил мессу.

– По поводу? – спрашивает Уолтер.

– Кит намерен вскрыть фистулу отца.

Дафидд открывает рот, хочет выругаться, но вовремя вспоминает, что находится в храме Божьем. В неровном свете, струящемся через витраж, лица мужчин кажутся обесцвеченными. Кэтрин чувствует, как они от нее отдаляются, будто в их глазах она стала неким неведомым существом, которого надо бояться. Самое странное, что все смотрят на Томаса, ждут, что он скажет. Словно ему известно о Ките нечто особенное, потому что он его друг.

– Он справится, – пожимает плечами Томас.

Священник торопливо служит мессу, он куда-то спешит. Но они молятся, взывая к небесам, со всей страстью и пылкостью. После молча идут через деревню к замку. Атмосфера тягостная: каждый жест, каждое движение полны смысла, будто все готовятся к суровому наказанию.

– Томас, – говорит Кэтрин, – мне понадобится конский волос. Выдерни из хвоста своей лошади штук двадцать, ладно? И постарайся выбрать покрепче, чтобы не рвались, хорошо?

Тетушку Попэм она просит принести горячего вина.

– Нам понадобится много вина, в медной миске. А также льняное полотно, свечи и бутыль розового масла. И белки пяти самых свежих яиц.

Она поднимается в покои сэра Джона. Тот не спит, но сознание его затуманено. Веки тяжелые, язык заплетается. Положив рядом медицинский трактат, Кэтрин перебирает инструменты Фурнье, откладывая те, что ей понадобятся.

Она находит spongia somnifera – снотворную губку, пропитанную обезболивающим снадобьем, которое Фурнье использовал для одурманивания своих пациентов. В бутыли зелья оставалось на дне, но много ли это? Или не очень? Что ж, придется самой выяснять, сколь сильнодействующее это средство.

Через некоторое время тетушка Попэм приносит большую медную миску с дымящимся красным вином. Следом за ней плетется Томас, несет конский волос. За ним идут Дафидд и Оуэн, потом – Черный Джон, за ним – все остальные. Только Уолтер остается внизу.

– Миску поставьте на пол, – говорит Кэтрин тетушке Попэм. – И принесите, пожалуйста, теплой воды в большом кувшине. И соль. И все свечи, сколько есть. Джеффри, будьте добры, уберите отсюда этих чертовых собак.

Пока Джеффри прогоняет собак, Кэтрин кладет в вино конские волосы и сверху придавливает их медицинскими инструментами. Потом макает губку в снадобье. Она понятия не имеет, из чего оно изготовлено, но запах резкий, почти перебивает сладковатую вонь, которой разит от постельного белья, стоит сэру Джону шевельнуться. Кэтрин сует губку ему под нос. Сэр Джон смотрит на нее. Глаза его выпучены, блестят, как бусинки.

– Мужайся, – шепчет сэр Джон, кладя влажную ладонь на ее запястье. – Смелее, Кит. Это воля Господа, и Он будет рядом с тобой, будет направлять длань твою.

Она кивает. Зрачки его расширяются по мере того, как начинают действовать пары снадобья. Потом веки опускаются, дыхание выравнивается, он начинает храпеть.

Все расслабляются.

– Помогите его перевернуть.

Ричард и Джеффри бережно переворачивают старика, так что он лежит лицом вниз на краю кровати, его ноги свешиваются, и колени утопают в соломе, коей выстлан деревянный пол. Кэтрин поражается его тучности.

– Дайте сюда подушку, пожалуйста, – говорит Кэтрин. – Ту, что не очень ценная. А также тряпки и теплую воду.

Дафидд кидается выполнять ее поручение и вскоре возвращается с перечисленными вещами и кувшином теплой воды. Они подкладывают подушку под колени сэра Джона и затем обматывают их тряпками. Кэтрин кивает Ричарду, и он спускает к ногам отца его окровавленные брэ, обнажая покрытые белым пушком розовые ягодицы. Как раз в этот момент сэр Джон выпускает газы – тихое «пуф» и затем быстрый перетреск хлопков. На его бледной икре оседает клякса темной крови.

– Раздвиньте ему ноги, – велит Кэтрин.

Джеффри, только что закончивший зажигать свечи в фонарях, смотрит на Ричарда. Тот проглатывает комок в горле.

– Ладно.

Вдвоем они наклоняются и раздвигают увесистые ноги сэра Джона. Мужчины за спиной Кэтрин хором охают. Между ног сэра Джона, сразу же над мошонкой, темнеет рана размером с ноготь большого пальца, из которой истекает розоватая вонючая вязкая жидкость. На ягодице под рыхлой кожей Кэтрин различает сморщенный слегка комковатый рубец.

Должно быть, это и есть фистула.

Сэр Джон стонет.

– Томас, – велит Кэтрин, – держи губку наготове. Как зашевелится, сразу дай ему вдохнуть.

Обрадовавшись, что ему не придется наблюдать за ходом операции, Томас живо забирается на кровать с другой стороны.

– Ардерн рекомендует начинать с клистира, – говорит Кэтрин, главным образом, самой себе. Из миски с вином она берет медную воронку, держит ее на весу. К воронке крепится изогнутая трубка толщиной с большой палец, с маленькими отверстиями на конце. Кэтрин промывает воронку вином, затем поливает кончик трубки тонкой струйкой розового масла и аккуратно, обеими руками, вставляет его в прямую кишку сэра Джона.

Он напрягается.

Томас окунает губку в сосуд с обезболивающим зельем.

– Погоди, – останавливает его Кэтрин. – Не спеши. Пока не надо. Ему это повредит.

Томас кивает.

– Дафидд, лей воду. Ровной струей.

Дафидд подходит к ней и льет в воронку воду из кувшина. Вода булькает в трубке.

– Хорошо, – говорит Кэтрин. – Еще.

Он льет еще. Вода струится на пол, покрытый соломой. Кэтрин наблюдает, как темная головка фистулы вздувается, словно червь, пытающийся вылезти из-под кожи, а потом из раны начинает сочиться бледная жидкость, следом выпадают маленькие комочки гноя, и затем по ногам сэра Джона текут неровные ручейки красноватой от крови воды. Когда струя замедляется, Кэтрин убирает медную трубку, и из ануса старика стремительным потоком выливается вода.

После Кэтрин берет зонд – трубку длиной около восьми дюймов с закругленными утолщениями на концах, изготовленную из чистого ковкого серебра, – стряхивает с него капли вина и, пробормотав молитву, медленно вводит один конец во входное отверстие фистулы.

Сэр Джон вздрагивает, и Кэтрин кивает Томасу. Тот сует старику под нос снотворную губку.

Кэтрин направляет зонд вдоль канала фистулы, проталкивает его сквозь нездоровую плоть, чувствуя, как поддается гниющая ткань, пока зонд не натыкается на ткань иного рода – губчатую, упругую.

Зонд продвинулся по каналу, наверное, дюйма на три, и Кэтрин полагает, что уперся он в стенку прямой кишки. Теперь наступает этап, которого Кэтрин боится больше всего: ей предстоит сунуть пальцы в анус. Она окунает руку в вино и затем просит Ричарда капнуть ей на пальцы несколько капель розового масла. После ведет их вдоль межъягодичной складки к анусу в обрамлении спутанных завитков волос.

Отверстие пугающе горячее, обжигающе горячее. Кэтрин хочется отдернуть руку, но она сдерживает порыв и вводит два пальца на две трети в анус, пока не чувствует давление зонда через складку в стенке прямой кишки. Должно быть, это и есть начало фистулы. Почти черная кровь сочится меж ее пальцев, обвивает запястье. Она кладет кончики пальцев на конец зонда и давит с другой стороны. Зонд проталкивается через что-то и упирается в кончики ее пальцев. Кэтрин выдыхает.

Потом она берет зонд рукой, опускает его, сгибает, ведя по пальцам, так что он проталкивается и выходит через задний проход сэра Джона вместе со сгустком крови и гноем.

Сэр Джон стонет во сне. Томас торопится сунуть ему под нос губку, но Кэтрин качает головой. Она садится и смотрит на плод трудов своих. Содрогается, желая одного: бросить все, уйти куда глаза глядят. Но раз уж начала…

Несколько конских волос она скручивает в петлю, которую надевает на округленное утолщение на конце зонда, торчащего из фистулы. После зажимает конец зонда, выглядывающего из ануса, и осторожно тянет за него, пропуская через канал свища конский волос, словно делает стежок на ягодице.

Слышит, как лучники один за другим выходят из комнаты. В лице Ричарда ни кровинки, Джеффри позеленел.

– Ни один человек не должен видеть родного отца в таком состоянии, – молвит Ричард.

Взору Кэтрин, стоящей на коленях позади сэра Джона, предстает куда более кошмарное зрелище.

– Такое лучше вообще никому не видеть, – отзывается она.

Кэтрин бьет в нос удушающее зловоние гнили, вызывающее у нее рвотные спазмы. Тряпкой она вытирает кровь с ягодиц сэра Джона. Лысая мошонка на вид тяжелая, напоминает грушу; кожа сморщенная.

– Томас, что дальше?

Кэтрин прочитала трактат Ардерна три или четыре раза, но помнит не все.

– Связать два конца нити, потом затянуть с помощью расширителя, чтобы образовалась прямая линия между входным отверстием фистулы и анусом. – На последнем слове Томас закашливается.

Кэтрин крепит конский волос на медный крючок расширителя, цепляет на другой конец, натягивает как струну. Волос врезается в воспаленную, покрытую струпьями кожу вокруг входного отверстия фистулы.

Она просит Джеффри подойти и держать расширитель неподвижно, а сама ищет желобковый зонд длиной с фут. Вводит этот зонд в отверстие, направляя вдоль конского волоса. На ее башмаки льется кровь и что-то еще.

– Ладно, – произносит она. – Это сделано. Томас, приготовься. Ричард, принесите, пожалуйста, ту губку. Джеффри, держите свечу неподвижно.

Все трое кивают. Ричард сжимает красную от вина губку, смоченную также в смеси розового масла и яичного желтка.

– Когда я сделаю разрез, – говорит Кэтрин, – мы должны первым делом промокнуть кровь. Нужно очистить канал, насколько это возможно. Потом мы сэра Джона посадим, чтобы он всей массой тела прижимал рану, затем разбудим его, дадим поесть мяса и выпить вина.

Сэр Джон все так же храпит, пуская слюни на простыню.

Кэтрин находит в миске с вином скальпель – красивое изделие с костяной рукояткой. Более острого режущего инструмента она еще не видела. Она вставляет его тупой стороной в канавку на желобковом зонде, кивает Томасу и приступает.

Он напоминает, чтобы она вставила ложку.

Кэтрин останавливается.

Ложка. Ну конечно. Она нащупывает в миске с вином маленькую ложку из слоновой кости и осторожно вставляет в анус сэра Джона. Поворачивает ее и затем желобковым зондом постукивает по углублению ложки – во всяком случае, она надеется, что это именно оно. Ложка не даст ей сделать слишком глубокий разрез и повредить прямую кишку.

После она снова берется за скальпель и, двигая его толчками, рассекает плоть. Спустя мгновение кожа лопается. Разрез заполняет кровь. Кэтрин направляет скальпель вдоль канала фистулы, раздвигая кожу и слой светлого воскообразного жира. Ее ладонь заливает кровь. Она не видит, что режет.

– Губку! Промокните кровь.

Ричард убирает кровь, рана на какое-то время становится чистой. Кэтрин заканчивает разрез, чувствуя, как скальпель упирается в «ложку». Натяжение расширителя ослабевает.

– Губку.

Ричард прикладывает губку, но только размазывает кровь. Кэтрин бросает зонд и скальпель в миску с вином.

– Дайте мне.

Она забирает у него губку, прижимает ее к ране; убирая ошметки черной некротической ткани, очищает рубец фистулы. Выбрасывает грязную губку, берет чистую и снова прижимает к ране.

Сэр Джон ворочается на кровати.

– Быстро. Посадите его, – велит Кэтрин.

Она прижимает губку к ране, а трое мужчин переворачивают сэра Джона и сажают. Голова его болтается, как у пьяного. Томас держит старика. Лицо сэра Джона покрывает мертвенная бледность, Кэтрин чувствует его дыхание на своей окровавленной влажной руке. Он дышит с присвистом, но все еще жив – пока.

– Принесите его сундук, – командует Кэтрин. – Поставьте на кровать и прислоните сэра Джона к нему.

Ричард с Уильямом поднимают на кровать старый сундук и ставят за спиной у сэра Джона.

– Ну как все прошло? – спрашивает Джеффри.

– Разрезать было нетрудно. Самое сложное начинается теперь. Нужно, чтобы кровотечение остановилось и рана не загнила. Поэтому я положила все инструменты в горячее вино.

– И что это дает?

Хороший вопрос.

– Не знаю, – отвечает Кэтрин.

Джеффри кряхтит.

Они укутывают сэра Джона в одеяло, надевают ему на голову шапку, чтобы не простудился. Веки у него голубые, одутловатые щеки – землистого цвета, щетина переливается в пламени свечи.

– Бедняга, – вздыхает Джеффри.

Время идет. Тени сгущаются. В комнату приходят собаки, их прогоняют. Дыхание у сэра Джона неровное. Кэтрин кусает губу. Она слышит стук его сердца, и, едва оно сбивается с ритма, ее захлестывает волна страха.

– Ладно, – наконец произносит она. – Переверните его.

Они осторожно кладут его на спину и затем переворачивают. Как ей ни хочется, Кэтрин не смеет заглянуть под повязку. Смотрит на нее. Ткань блестит, но через нее ничто не сочится. Кровотечение остановилось, заключает Кэтрин.

– Так, теперь давайте устроим его поудобнее, – говорит она.

Они кладут его на живот, голову поворачивают набок, до самых ушей накрывают сэра Джона простынями, а сверху – двумя одеялами. Кэтрин вытирает руки о кусок полотна.

Приходит тетушка Попэм, ставит на буфет новые свечи, вино и мясо. Джеффри собирает в кучу окровавленную солому. От Кэтрин все отводят глаза.

– Нельзя оставлять его без присмотра. Кто-то постоянно должен быть с ним, – говорит она. – И снотворную губку держать под рукой. Боль будет сильная.

– Он крепкий орешек, умеет терпеть боль, – отвечает Ричард, глядя на отца. В руках у него ворох грязных льняных бинтов.

Кэтрин кивает.

– Кит, спасибо тебе, – благодарит он. – Ты прирожденный врачеватель. Мог бы целое состояние сколотить, а ты тут с нами возишься.

– Поживем-увидим, – отзывается она. – Если в следующие несколько дней рана не загниет, тогда… Посмотрим.

– Тебе нужно вымыться. – Ричард кивает на ее ноги. Штаны на ней мокрые, обвисли на коленках, отяжелели от воды и крови. Она отлепляет шерстяную ткань от ноги и, чуть не вскрикнув, тотчас же отдергивает руку.

– Что случилось? – спрашивает Ричард.

– Ничего, – отвечает она. – Ничего.

Кэтрин чувствует, как лицо ее пылает. Не вся кровь, что на ней, принадлежит сэру Джону. Частично это ее собственная кровь. Она вступила в пору зрелости.