На следующее утро, когда сэр Джон приходит в себя после тяжелого забытья, вызванного обилием выпитого вина, ему сообщают о прибытии в Англию Ричарда, герцога Йоркского.

– Я должен встать, – подхватывается он. – Мы должны ехать в Лондон. Должны встретиться с ним. Он отменит решение Уорика по поводу замка Корнфорд. Я точно знаю.

Томас видит, как Кэтрин закрывает глаза, словно одно упоминание о замке Корнфорд приводит ее в уныние или раздражает. Однако у Фурнье глаза загораются, когда он слышит, что у сэра Джона есть столь высокие покровители.

– И как вы намерены добиться встречи с ним? – любопытствует он.

– Через сына герцога, графа Марча, – отвечает сэр Джон. – Он нам обязан. Кит, подойди, помоги мне. Ричард, мальчик мой, возьми Уолтера с Томасом и соберите людей. Посмотрите, может, удастся пополнить наши ряды. Тетушка Попэм, нам нужно больше красной ткани на куртки. Я не хочу, чтобы мой отряд явился в Лондон в рванье.

– Какой он, герцог Йоркский? – спрашивает Томас Ричарда, когда они седлают лошадей.

– Не знаю, – вздыхает тот. – Но много слышал о нем. Говорят, он умом тронулся с тех пор, как уехал в Ирландию.

– Умом тронулся? Почему?

– Предполагалось, что герцог Йоркский должен стать первым лордом страны после короля, тем более что он был регентом во время его болезни, но потом королева вместо Ричарда избрала своими советниками своекорыстных хапуг вроде герцогов Бекингема и Сомерсета. Для него это стало ударом, но в Ирландии, где некому было его предостеречь, говорят, он вел себя как король Англии, заменяя собой короля Генриха, будто того вовсе не существует.

Первым делом Томаса посылают найти Джона Брамптона. Тот живет с матерью и тремя козами в хижине без окон с соломенной крышей на перепутье двух дорог. Джон Брамптон в восторге, что его снова призвали на службу в отряд сэра Джона: за лето он подустал от землепашества. На радостях он угощает Томаса элем, что варит его мать.

– Почему ты не прорубишь окна? – спрашивает Томас, кашляя от дыма, заполняющего все пространство хижины.

– Окна? А на кой?

– Чтобы смотреть.

– От окон толку немного. Днем я дома не бываю, а если и бываю, на это чертово поле глазеть совсем не хочется. Я и так там всю жизнь провожу – копаю, сею, убираю урожай.

На следующее утро они отправляются на север искать Малютку Джона Уиллингема.

– Ни в жисть не догадаетесь, кого я видел на днях, – говорит Малютка Джон, когда они с луками на плечах трогаются в путь, возвращаясь в Мартон. – Эдмунда Райвена. Того парня с подбитым глазом. – Он показывает на свой правый глаз. – Сына того гада, что отнял замок у сэра Джона. То есть не я сам его видел, а матушка моя. Сказала, что он был с десятком своих людей. Направлялись на север. Остановились, чтобы купить эля, а заодно спросили, всех ли в сотне она знает. Она ответила, что по виду знает всех, и тогда они спросили, не встречала ли она в округе чужаков, в частности какую-то девчонку. Она сказала, что не встречала, и тогда они спросили, кто владеет этой землей. Она велела им убираться. А то они не знают, чья эта земля, ежели живут на ней весь последний год.

– И они двинули на север?

– К Гейнсборо. И с ними еще была повозка. Одно удержало матушку, чтобы не захлопнуть дверь у них перед носом: хотела продать им свой тухлый старый эль. Гадость несусветная.

Томас намерен напомнить Малютке Джону, чтобы тот уведомил Ричарда и сэра Джона о том, что видела его мать. Но когда они прибывают в Мартон-Холл, во дворе стоит повозка, запряженная двумя волами, а Джеффри, Ричард и Джон Брамптон несут на матрасе вниз по лестнице сэра Джона. Томас и Кэтрин бросаются на подмогу, и общими усилиями они размещают старика в повозке. Фурнье с чашей вина в руке со стороны наблюдает за приготовлениями к отъезду. Тетушка Попэм хлопочет и суетится.

– Долго вас не будет? – спрашивает она. Ричард пожимает плечами. О том никто не ведает. Они прощаются, возчик щелкает кнутом, и волы трогаются с места.

– Слава тебе господи, – говорит Уолтер, усаживаясь в седло. – Как же я устал торчать здесь без дела.

Кэтрин знает, что Томас разделяет чувства Уолтера.

– Может, зря Фурнье позволили остаться в замке? – спрашивает она. – Он ведь все вино и весь эль выпьет до последней капли.

Она сидит в повозке рядом с Джеффри. Остальные следуют за ними: Уолтер – на пони, Томас и Ричард – на своих конях, держа в руках ненатянутые поводья. Они въезжают в Линкольн, минуют то место, где стоял прилавок книготорговца (теперь его там нет), и спускаются по холму мимо старого дома продавца индульгенций. Томас поднимает глаза к окнам, и ему кажется, будто в одном он замечает движение: наверное, там стоит вдова и молча наблюдает за ними, думает он.

По пути на юг они слышат все новые и новые вести о продвижении Ричарда Йоркского по Англии. Поговаривают, что его супруга, герцогиня Йоркская, выехала из Лондона ему навстречу в паланкине, убранном синим бархатом, и это кресло везут четыре пары белых лошадей. На следующий день лошадей уже пять пар, а кресло убрано золотой парчой. Но сколь бы ни разнились подробности, судя по всему, книготорговец дал Кэтрин и Томасу верное объяснение: Ричард, герцог Йоркский, едет на юг с королевскими почестями.

Сэр Джон встревожен.

– Это все меняет, – говорит он. – До сего дня мы воевали, чтобы избавиться от пиявок, присосавшихся ко двору, от людей, из-за которых мы потерпели поражение в войне с Францией. От таких, как Бекингем и Сомерсет; от таких, как проклятый Джайлз Райвен. От воров, убийц, мошенников и прочих. Мы пытались привести к власти хорошее правительство, восстановить торжество закона. Дабы путники на дорогах не боялись быть ограбленными. Дабы человек, обратившись с жалобой в суд, не боялся быть избитым своими обидчиками. Дабы тот, кто покинул свой дом и отправился за море сражаться за родную страну, не боялся по возвращении обнаружить, что кто-то занял его земли.

– И мы поступили правильно, – заявляет Ричард. – Все видели, что страна находится в плачевном состоянии и что война с Францией завершилась для нас позорным поражением.

– Да, да, – соглашается сэр Джон, похлопывая рукой. – Но теперь все изменилось. Как ты не понимаешь? Если то, что мы слышали о Йорке, правда, тогда выходит, что мы воевали ради того, чтобы избавиться от нынешнего короля. Низложить его. Заменить на герцога Йоркского. Не для того я откликнулся на призыв старины Фоконберга, и многие другие, я уверен, тоже. – Он качает головой. – Самое ужасное, что лорды с севера воспримут это как клич к сплочению и возобновлению борьбы. У нас ведь было мирное лето, верно? Крышу починили, урожай посадили, девиц обрюхатили, так сказать. Но лишь потому, что молодой Уорик знает: он не вправе вмешиваться в то, что происходит на севере. И не пытался. И вообще, он был в Кале, во имя всего святого! И это вполне устраивало всех негодяев-северян… Ты уж прости меня, Томас. Им плевать на то, что Уорик делает в Кенте или в Лондоне, пока он их не трогает. Но теперь прибывает Йорк, претендует на корону. Они возьмутся за оружие.

Ричард задумывается. Какое-то время они едут в молчании.

– Как по-твоему, – наконец спрашивает он, – Райвен слышал новости?

– О Йорке? Конечно.

– Интересно, как он себя поведет?

Теперь задумывается сэр Джон.

– Прикинет, с кем ему выгоднее, – не сразу отвечает он, – к тем и примкнет.

– Мы ведь тоже должны так поступить? – предполагает Ричард.

Сэр Джон смотрит на сына долгим взглядом, затем отгоняет от лица муху и отворачивается.

Дорога запружена телегами, везущими продукты и товары на лондонские рынки. От путника к путнику передаются новости о продвижении герцога Йоркского, рассказы обрастают новыми подробностями.

На четвертый день пути вечером, незадолго до комендантского часа, они входят в Лондон через Епископские ворота, не зная, что увидят в городе – пожары или ликование и реки вина.

Но Лондон по-прежнему пребывает в смятении. Все напряжены, ждут, сами не зная чего. На зеленых участках вдоль дорог стоят деревянные рамы для сушки изготовленных тканей. Солдаты сэра Джона минуют их и находят местечко для повозки и лошадей на постоялом дворе «Бык», где от конюха, толстяка в грязном кожаном фартуке, узнают, что герцог Йоркский находится в Абингдоне, в двух днях пути от Вестминстера, и что всюду о его приближении возвещает рев труб и фанфар.

– Подумать только, сколько усилий было предпринято после Нортгемптона! – тяжело вздыхает сэр Джон, когда Томас передает ему слова конюха. – Мы из кожи вон лезли, дабы убедить всех, что король по-прежнему король. Шеи гнули, снова присягнули ему на верность. И вот теперь такое!

Но худшее еще впереди. Постоялый двор никуда не годится: пиво кислое, солома кишит блохами. После мучительного ночлега утром от владельца харчевни они узнают – тот новости почерпнул от лодочника, недавно приплывшего из Вестминстера, – что все только и говорят о том, что герцог Йоркский шествует в Лондон в сопровождении восьмисот всадников под знаменем с гербом Англии без белой полосы, отличающей его штандарт от королевского.

– Вот-вот, – сетует харчевник. – Как только эти мерзавцы с севера узнают, что он хочет стать королем, то еще до Дня святого Мартина явятся сюда и, подобно голодным мышам, станут тащить все, что под руку попадется.

Они возвращаются на постоялый двор.

– Зря мы сюда отправились. Напрасное предприятие, – признает сэр Джон. – Герцог не найдет времени, чтобы принять нас, тем более выслушать.

Они заказывают пиво и пьют, сидя за столом у очага.

– Однако, – продолжает он, – раз уж мы преодолели столь долгий путь, давайте наймем баржу до дворца в Вестминстере и посмотрим на все, что можно там посмотреть. Хоть будет что обсудить по дороге домой. Джеффри, проследи, чтобы парни привели себя в порядок, ладно? Надели новые куртки. Доспехи, что у нас есть, распредели между всеми, дабы в целом мы имели надлежащий вид.

После сражения при Нортгемптоне граф Марч отдал в награду Томасу латы графа Шрусбери, а тот продал их Ричарду и в качестве оплаты, помимо прочего, получил часть его старых доспехов: набедренник, наголенники и сабатоны. Теперь Томас прилаживает их на себя, закрывая ноги от ступней до бедер, и невольно улыбается при виде своих закованных в железо конечностей. Ровный ряд перекрывающих друг друга пластин на ступнях заканчивается заостренным носком. Томас отмечает, что ходить в сабатонах не так уж и неудобно.

Они посещают богослужение в церкви Святого Ботольфа[89], что напротив приората Святой Троицы, а после Джеффри нанимает носилки для сэра Джона, и того несут к мосту. Пять лучников идут впереди, пять – сзади. Кэтрин бежит рядом, низко надвинув на лицо капюшон, чтобы спрятать отрезанное ухо. Они находят баржу, которая готова доставить их в Вестминстер, взбираются на борт и устраиваются на палубе, представляющей собой настил из широких досок; оружие приставляют к планширю[90]. Полуголые гребцы, староватые для такой работы, берутся за весла; шкипер поднимает залатанный коричневато-желтый парус и направляет баржу на середину реки.

Дует легкий ветерок. Выходит солнце. Зеленая вода блестит. Томас и Кэтрин сидят вместе на последней банке в кормовой части судна и сквозь арки моста, под которым с ревом бурлит вода, смотрят на Тауэр. Зубцы стен почти растворяются в угольном дыме.

Благодаря гребцам баржа идет против течения. Они проплывают мимо пристаней. За каждой непременно высится либо церковь, либо монастырь, и Томасу невольно вспоминаются слова продавца индульгенций. Да, церковь воистину богата, убеждается он. Баржа везет их мимо громады сурового неприветливого замка Бейнардс[91]; его укрепленные ворота со стороны реки наглухо закрыты на засовы.

Они плывут вдоль городских стен, вместе с рекой делают петлю в Чаринге, и перед ними вырастают королевский дворец и часовня Святого Стефана в Вестминстере.

– Черт, не протолкнуться, – бурчит шкипер.

Гребцы везут их вверх по реке, и они ждут своей очереди, чтобы пристать к берегу. От причала отходит одна баржа, за ней еще одна. Обе направляются вниз по течению в Лондон. Томасу кажется, что он узнает седовласого старика, с помпой сошедшего с первой баржи в сопровождении небольшой свиты в красных куртках. Неужели это граф Солсбери? Отец Уорика?

Наконец они швартуются: канаты брошены на пристань, крепко привязаны. Ричард беседует со стражниками, заверяя их, что они прибыли с честными намерениями. Томас и Джеффри выносят сэра Джона на берег. У того в глазах слезы.

– Проклятый Фурнье, – бурчит он. – Взял с меня целых две марки, а сделал только хуже, Господь не даст соврать. Я слаб как котенок. Томас, иди сюда, помоги, пожалуйста.

Томас и Джеффри берут его под руки.

– Не очень достойно, но… Боже милостивый…

Ричард ведет их через ворота на территорию дворца.

Дворцовый комплекс представляет собой замысловатый лабиринт из зданий и двориков, над которыми господствует каменная часовня. У каждых ворот стоят люди Йорка, грязные с дороги, с пиками, алебардами и мечами, словно находятся на поле боя, а не в королевском дворце.

Они подозрительно косятся на красные куртки лучников сэра Джона. Но тех всего десять человек, посему им в конце концов дозволяют пройти во двор Нового дворца, где у входа в большой зал тоже толпятся люди. На ступеньках препираются королевские герольды в четырехцветных куртках; назревает конфликт.

При виде людей сэра Джона от толпы отделяется Уильям Гастингс в украшенной разрезами синей куртке с испачканным рукавом. Он бледен от усталости, но рад встрече с ними.

– Доброго вам дня, сэр, – приветствует Гастингса сэр Джон. – Я пожал бы вам руку, но, как видите, сам на ногах не стою. Может быть, вы согласитесь пожать руку моему солдату – Томасу?

– Такую руку пожму с радостью. – Сняв шляпу, Гастингс пожимает руку Томасу и затем здоровается с остальными из сопровождения сэра Джона. – Прискорбно видеть вас в страданиях, сэр Джон, но я рад, что вы здесь. Холодные головы нам нужны.

– Герцог давно прибыл?

– Да нет, не очень. И вон, взгляните на его герольдов. Когда-нибудь видели такое? – смеется Гастингс.

Герольды – короля Генриха с одной стороны и герцога Йоркского с другой – пихают и толкают друг друга. По одежде их не отличить, разве что у герольдов Йорка куртки новее и потому ярче. Томасу вдруг подумалось, что эти люди – отражение того, что происходит в стране. Если б можно было каким-то образом противостояние властей предержащих свести к потасовкам между их слугами, удалось бы существенно сократить число будущих кровопролитий. Он отмахивается от этой мысли.

– Значит, это правда? – спрашивает сэр Джон. – До нас дошли слухи, но мы надеялись, что они беспочвенны.

– Увы, правда. Милорд герцог Йоркский прибыл вот с этими дураками, которые так громко дудели в свои рожки, что, наверное, мертвых подняли из могил. Потом он прошествовал в зал. Его люди несли перед ним меч и королевский герб. Он возложил руку на трон как на свое законное место и повернулся к лордам, ожидая, что его встретят ликованием, но… Какое там. Они же всего несколько месяцев назад снова присягнули на верность королю Генриху. Да и потом… – Гастингс морщит нос.

– Господи боже мой, – вздыхает сэр Джон. – Он слишком долго прожил в Ирландии. Должно быть, подхватил там какую-то местную хворь. Другого объяснения нет.

– Как бы то ни было, – смеется Гастингс, – он пошел к королю Генриху. Хотелось бы мне послушать, что они скажут друг другу.

– А что граф Уорик? – спрашивает сэр Джон. – Что он говорит по этому поводу?

– Пока ничего, – отвечает Гастингс, вскидывая брови. – Он должен прибыть сегодня вечером.

День постепенно угасает. Многие группами отчаливают из Вестминстера – заворачиваются в плащи и спешат к своим баржам, чтобы вернуться в город или покинуть его через Новые ворота. В тускнеющем свете люди герцога Йоркского выглядят неприкаянными и унылыми, как будто они здесь лишние. Трудно сказать, чего им было велено ожидать, но явно, думает Томас, не этого странного затишья.

– Мы должны пойти к нему, – заявляет Ричард. – И воззвать к его правосудию против Райвена.

– К кому пойти? – спрашивает сэр Джон.

– К герцогу Йоркскому.

– Ты умом тронулся, мой мальчик?

– Вовсе нет. Если мы сейчас обратимся к нему за помощью, он решит, что мы признаем его королем. Он будет польщен и решит дело в нашу пользу.

Сэр Джон растерян. Мгновение замешательства. Гастингс кивает. Смысл в этом есть.

– Что ж, пожалуй, можно попробовать, – соглашается сэр Джон.

– Вполне, – добавляет Гастингс. – Хуже, чем есть, уже не будет. С вашего позволения, я хотел бы пойти с вами. У нас с герцогом общая прабабка.

Они смотрят на Гастингса так, будто впервые его увидели.

– Филиппа Кларенс, – поясняет тот таким тоном, будто сообщает им нечто забавное, – дочь Лайонела, сына короля Эдуарда Третьего. Правда, потом наши пути расходятся. Нам сюда.

Лучники из их отряда остаются в этом дворе, а они вслед за Гастингсом переходят через ворота в другой – непосредственно перед королевским дворцом, где собралось еще больше солдат из войска герцога Йоркского. Здесь же им приходится убедиться, что не одному Ричарду пришла в голову блестящая мысль искать аудиенции у герцога. Лестница, ведущая в его покои, забита ожидающими просителями.

– Долго придется ждать, – заключает Гастингс.

Больше часа они стоят на каменных ступеньках витой лестницы, не в состоянии двинуться ни вверх, ни вниз: впереди очередь, за ними уже выстроился большой хвост, напирает. Сэр Джон совсем ослабел, еле держится на ногах. Томас подает ему мех с вином. Зажигают свечи. Доносятся запахи кухни.

Наконец они поднимаются на верхнюю площадку. Здесь висят гобелены с изображением Судного дня и сценами из жития Соломона и Навуходоносора. Пять стражников преграждают вход в пустой коридор, за которым находится зала, и в ней Томас видит людей, освещенных пламенем камина. Слуги в обычной – не гербовой – полотняной одежде проносят мимо очереди подносы с ароматными пирогами и кувшинами вина.

У Томаса текут слюнки. Ни у кого из них с утра крошки во рту не было, и пирог с голубятиной и кружка эля даровали бы ему райское блаженство. Он жалеет, что заковал ноги в латы.

У них за спинами возникает какой-то переполох. Сзади напирают. С лестницы несутся крики. Шум потасовки. Их отпихивают на пятерых стражников. Томас сталкивается нос к носу с капитаном пешего войска в нагруднике и шлеме.

– Да посторонись же ты, ради всего святого, – говорит ему Томас. – Он ранен, не видишь, что ли?

Стражник смотрит на сэра Джона.

– Ладно, пропустите его. Но в покои не входить. Стойте у стены.

Стражники пропускают их. Они несут сэра Джона по короткому сумрачному коридору и заносят в залу. Там полно народу, но взгляд Томаса мгновенно притягивает фигура Эдуарда Марча. Тот стоит у огня с чашей вина в одной руке, а длинными пальцами другой почесывает щеку, слушая какого-то мужчину в синем одеянии, хотя видно, что мысли его заняты чем-то другим. Как раз в это мгновение переполох на лестнице перемещается ко входу в коридор у них за спинами. Марч поворачивается на шум и замечает Гастингса.

– Уильям! – окликает он, жестом подзывая его. – Иди, иди сюда! Я весь к твоим услугам! Но, ради всего святого, что привело тебя сюда?

Они целуются. Марч выше Гастингса, но ненамного. Томас приглядывается к обоим. Есть ли в их лицах схожие черты, которые они унаследовали от общей прародительницы? Таковых он не находит.

На Марче пышный бархатный жакет зеленого цвета с широкими плечами, зауженный в талии, короткий, едва доходит до бедер, не прикрывая обтянутые штанами ягодицы и все его мужеское достоинство спереди. На ногах – кожаные сапоги с непомерно длинными острыми носами.

– Я сопровождаю сэра Джона Фейкенгема, – отвечает Гастингс Марчу. – Ждем в надежде, что ваш добрый батюшка соблаговолит принять и выслушать нас.

Взгляд Марча останавливается на сэре Джоне и затем перемещается на Томаса.

– Господи помилуй! Опять ты, Томас! Спаситель Ньюнгема и победитель милорда графа Шрусбери!

– Милорд. – Томас склоняет голову.

– Наши пути то и дело пересекаются, и каждый раз, когда ты рядом, случается что-то полезное для меня. Надеюсь, и сегодня вечером ты принесешь удачу, ибо она нам, будьте уверены, понадобится. Кажется, сюда идет мой кузен?

Они поворачиваются и понимают, что волнения на лестнице были вызваны прибытием графа Уорика.

– О, святые на небесах, – бормочет себе под нос Марч. – Вы когда-нибудь видели более разгневанного человека?

Все разговоры мгновенно обрываются. Кажется, вся комната затаила дыхание. Уорик, насупленный, грозным стремительным шагом проходит в залу и останавливается. Он кого-то высматривает, и все знают кого. Толпа расступается, оставляя для него проход к герцогу Йоркскому. Тот с чашей вина в руке стоит, прислонившись к буфету, и, делая вид, словно не замечает Уорика, что-то оживленно говорит юноше с длинными белокурыми волосами, струящимися из-под темной шапочки.

Герцог Йоркский – с жидкой седой бородкой, телом тщедушный, будто усохший, на голову ниже своего сына, графа Марча, годами старше, нежели думал Томас, лет пятидесяти. Его нарочитая беспечность никого не вводит в заблуждение, тем более Уорика. Тот направляется к нему широким шагом, будто хочет ударить.

– По какому праву ты претендуешь на корону Англии? – громко вопрошает Уорик, выказывая свою ярость.

Герцог Йоркский поворачивается, соблаговолив заметить его.

– Милорд Уорик! – восклицает он, словно искренне рад встрече. Облизывает красные влажные губы, но не дерзает поприветствовать Уорика поцелуем, как сделал бы это при любых других обстоятельствах.

– Я требую ответа, – не унимается Уорик. – По какому праву ты претендуешь на английский престол?

Герцог Йоркский немного колеблется, бросает взгляд на белокурого юношу и наконец обретает дар речи.

– Я Ричард, герцог Йоркский, – заявляет он. – Сын Анны, дочери Роджера Мортимера, графа Марча, сына и наследника Филиппы, а та, в свою очередь, была дочерью и наследницей Лайонела, третьего, но второго из выживших сына короля Эдуарда Третьего.

С каждым словом его отрепетированная речь становится все более уверенной и плавной.

– Мое происхождение позволяет мне претендовать на права, титул, королевские владения в Англии и Франции, в Маноре Ирландии[92], ибо по справедливости, в силу закона и обычного права, я имею преимущество перед потомками Джона Гонта, четвертого сына того же короля Эдуарда.

Уорик недоуменно взирает на него.

– Сие мне известно, – говорит он. – Сие известно всем. Мне неясно другое: почему ты заявляешь свои притязания именно теперь?

– Это мое преимущественное право, – упорствует Йорк. – И если я до сей поры не осуществлял его, сие не значит, что оно превратилось в тлен. Оно остается в силе.

– Разве тебе не ведомо, что мы все любим нашего короля Генриха? – Уорик снова повышает голос, чтобы все слышали. – И что никто из лордов и подданных королевства не желает ему зла?

Выпученные глаза герцога блестят, будто начищенное стекло. Белокурый юноша делает шаг вперед.

– Дорогой кузен, – обращается он к Уорику, неподобающе небрежным жестом отмахиваясь от его слов, – не сердись. Ты же знаешь, у нас есть все права претендовать на корону. Она принадлежит моему отцу, и он получит ее, кто бы что ни говорил.

Уорик смотрит на юношу. Томасу кажется, что он вот-вот его ударит.

– О боже, – охает Марч. – Мой брат Ратленд. – Широким шагом он торопливо идет вперед – свежая солома скрипит под его ногами – и встает между Уориком и Ратлендом. – Брат, – говорит он, кладя руку на плечо юноши. – Молчи. Больше ни слова.

Вздрогнув, Ратленд поднимает глаза на брата и краснеет. Совсем еще юнец, он слишком молод и не понимает, что делает.

Марч обнимает Уорика за плечи и ведет прочь, к выходу. Лицо Уорика покрыто гневными пятнами, он идет как деревянный, а Марч успокаивает его тихим голосом, возможно, предлагает какой-то план, ведя графа сквозь толпу в коридор.

Герцог Йоркский продолжает свою беседу с Ратлендом как ни в чем не бывало, но даже Томас видит, что руки у него дрожат, а губы раздвигаются в нервной улыбке, обнажая два кривых зуба. Спустя мгновение герцог и Ратленд покидают комнату, и, как только они выходят, гомон голосов возобновляется.

– Что ж, – произносит Гастингс через какое-то время, – все прошло как нельзя лучше. – Указательным пальцем он стучит по передним зубам, и трудно понять, шутит он или говорит серьезно.

Ту первую неделю в Лондоне они живут на постоялом дворе «Бык». По утрам посещают богослужение, всегда в новой часовне. Потом нанимают баржу и плывут в Вестминстер, пытаясь добиться аудиенции у герцога Йоркского. И каждый вечер возвращаются ни с чем. На третий день Томас уже не берет на себя труд заковывать ноги в латы, на пятый его товарищи тоже отказываются надевать доспехи.

Сэр Джон и Ричард живо обсуждают происходящее, но не в их власти повлиять на ход событий. Посему они тоже обречены бездействовать и ждать. Уильям Гастингс на глаза им больше не попадается, хотя другие лорды долгими часами заседают в Вестминстер-холле. Каждый из них прибывает с отрядом своих людей в гербовых одеждах, и, пока господа совещаются, те играют в кости, прохаживаются по двору и пьют эль.

– Сейчас решается вопрос, можно ли наследовать престол по женской линии, – объясняет сэр Джон. – Если можно, тогда у герцога больше прав на корону, нежели у короля, невзирая на то, что прежде трон занимал отец короля, а до него – отец его отца.

– Конечно, корона не должна передаваться наследнику по бабской линии, – заявляет Уолтер.

– Это почему же? – возражает сэр Джон рассудительным тоном, полемизируя с ним.

– Почему? Да потому что женщины – это женщины.

– Ну хорошо, возьмем графа Уорика. Как он стал графом Уориком? Женился на Анне Бошан, графине Уорик. Титул и владения ему достались благодаря жене. Почему корона не может быть передана так же?

– Потому что это – корона, – отвечает Уолтер.

– Вот-вот, – замечает сэр Джон. – Очевидно, и лорды не могут придумать более убедительных резонов. – Он жестом показывает на Вестминстер-холл. – Однако это беда, – продолжает он, – потому как из-за сего спора будут гибнуть люди.

– Уже немало погибло. И еще будут гибнуть.

– Конечно, здесь ты прав, – вздыхает сэр Джон. – Только сей конфликт посеет раздор в семьях. Брат пойдет на брата, отец – на сына. Вот что страшно. Хотелось бы надеяться, что до этого не дойдет, но вопрос о том, вправе ли кто-то величать себя королем Англии, пробуждает опасные страсти, что может привести лишь к новому кровопролитию.

Обсуждение продолжается все утро, и Кэтрин наконец не выдерживает.

– Пожалуй, пойду прогуляюсь, – говорит она.

Томас решает составить ей компанию, а их товарищи остаются во дворе Вестминстера, где сэр Джон снова и снова излагает свои доводы.

– Кажется, сэру Джону получше, – замечает Томас.

– Только потому, что он сейчас вне досягаемости Фурнье, – фыркает Кэтрин.

За стенами аббатства они видят прилавок книготорговца с весьма скудным выбором книг. Некоторые из них не имеют переплета, и Томасу они малоинтересны, но у Кэтрин вызывают живое любопытство.

– Как будто их автор вот-вот вернется, снова возьмется за перо и продолжит свой рассказ, – говорит она.

Не все книги – религиозные трактаты.

– Вон там, что это? – Кэтрин показывает на свернутые в рулон листы, грубо обрезанные по краям и перевязанные ленточками цвета подошв башмаков. Под надзором книготорговца Томас развязывает ленточки и разворачивает рулон. От рукописи исходит затхлый запах. – Святые, – признает Кэтрин.

На самой первой странице изображен мужчина в широком одеянии, засунувший палец в заднепроходное отверстие другого человека. Пугающая картина.

– Трактат о фистуле, – вслух читает Томас. – Некоего Джона Ардерна. Здесь сказано, что он брадобрей-хирург из Лондона.

Они рассматривают изображение. Кроме этого, есть и другие рисунки, все как один столь же необычные и отвратительные. Томас краснеет.

– Значит, фистулу можно излечить? – предполагает Кэтрин.

– Думаю, да, – отвечает Томас, читая текст. – Правда, я не хотел бы видеть, как это делается.

Кэтрин забирает у него пергамент. Через ее плечо он видит на листе множество рисунков, включая изображение совы. У него возникают сомнения. Художник, нарисовавший эту птицу, явно никогда не видел ее живьем: изобразил утку с когтями и остроконечным клювом. Другие рисунки представляют собой изображения растений, которые можно использовать для лечения, а также зодиакального человека[93] с обозначением времени, благоприятного для хирургического вмешательства на той или иной части тела. Есть и рисунок раненого, на котором показаны всевозможные повреждения, какие случается получить в бою.

– Интересно, Фурнье это видел? – задается вопросом Кэтрин. – Когда был написан трактат?

– Здесь сказано, в 1376 году от Рождества Христова.

– Почти сто лет назад. Даже у Фурнье было время, чтобы о нем услышать. Нужно его купить. Сколько вы за это просите?

Книготорговец называет цену, и Томас без колебаний достает кошелек. Кэтрин сбивает цену вдвое. Томас расплачивается, и старик, вручая Кэтрин свиток, с улыбкой замечает:

– Ты торгуешься как иудей. Или как женщина.

Не отвечая, она забирает трактат и отворачивается.

– Спасибо, Томас, – благодарит она, когда они идут через двор аббатства.

Томаса осеняет блестящая мысль.

– Может, начну учить тебя читать по этой книге? – предлагает он.

– Читать?

– Да. Почему бы нет?

– Ну да, наверное, это помогло бы скоротать время.

Они садятся у стены бок о бок, и Томас принимается наставлять ее в искусстве чтения.

– «Трактат магистра Джона Ардерна о фистуле в анусе, – вслух читает он, водя пальцем по строчке, – и о фистуле в других частях тела, и о гнойниках, образующих фистулы, и о геморроях и тенезмах[94], и о клистирах: о некоторых мазях, порошках и маслах».

Они переглядываются.

– Текст непростой, – признает Томас, – но ничего другого у нас нет, так что…

К исходу второй недели Кэтрин начинает читать, ставя палец под каждую букву каждого слова, но при этом она приобретает знания не только о проведении операции по удалению или излечению фистулы, разработанной Джоном Ардерном, но и о различных целебных снадобьях и мазях на основе таких растений, как болиголов и белена, а также знакомится с его идеями о необходимости соблюдать чистоту при хирургическом вмешательстве.

А сэр Джон терпеливо и тщетно ждет аудиенции у герцога. Но к тому времени, когда Кэтрин заканчивает по второму разу читать труд Ардерна, начиная получать удовольствие от его искрометных фраз и беззаботного самохвальства, лорды наконец-то достигают согласия по делу герцога Йоркского и его притязаний на трон Англии, Франции и Ирландии.

На протяжении нескольких недель судьи, сержанты права[95] и королевские юристы муссировали этот вопрос, передавая его на рассмотрение друг другу. Каждый из этих серьезных людей в подбитых мехом черных мантиях стремился снять с себя ответственность. Решение должны принять лорды, в конце концов заявили они, и в отсутствие четкого ответа те вынесли компромиссное решение, которое отчасти устраивало всех, но в полной мере – никого. Король остается королем, постановили они, но его наследником станет герцог Йоркский.

– Только ведь герцог на десять лет старше короля, – рассуждает сэр Джон. – Он наверняка умрет раньше. Зачем бы ему соглашаться на это?

– И зачем королю соглашаться на то, чтобы лишить наследства собственного сына? – недоумевает Ричард.

– Если это и вправду его сын, – замечает сэр Джон.

При королевском дворе ходили упорные слухи, что сын королевы – не сын короля, что мальчик был зачат в ту пору, когда король болел. Сплетня, пущенная один раз, второй, третий, закрепляется как установленный факт. Сын королевы не является сыном короля. Некоторые даже называют его настоящим отцом герцога Сомерсета. Только у Кэтрин хватает ума поинтересоваться, как может отреагировать королева на то, что ее сына лишили права наследовать трон и назвали незаконнорожденным.

– Вряд ли она обрадуется, – признает сэр Джон.

– Значит, принятое решение ничего не решает? – уточняет Кэтрин.

– Нет, – отвечает сэр Джон после долгих раздумий.

– То есть королева снова двинет свою армию на юг? – допытывается она.

Ответом ей снова затяжная пауза.

Наконец:

– Возможно.