Лето близится к концу. Воздух наполнен ароматами зрелых фруктов и вспаханной земли. У амбара стоят небольшие копны овса. Старик с сыном на своем поле погоняют двух волов, бороня почерневшую от дождя почву. Кэтрин, чтобы не сидеть без дела, помогает пожилой женщине обирать кусты ежевики. Когда корзина почти наполнена, они вдруг слышат размеренный цокот копыт. Из селения едет всадник – вероятно, какой-нибудь визитер везет новости. Увидев, что это всего лишь Томас, пожилая женщина вновь принимается за свое занятие.

– Ты прямо прирожденный наездник, – замечает Кэтрин, когда он останавливает коня возле нее. На нем дорожный плащ и бархатная шляпа, и верхом на коне он кажется выше ростом и шире в плечах. Если б она не знала его, то поспешила бы спрятаться. Перенеся ногу через седло, Томас легко соскакивает на землю, словно всю жизнь ездил верхом. Рана, нанесенная два месяца назад, уже меньше его беспокоит, но лицо все еще осунувшееся, под глазами синие круги. Томас снимает шляпу и, улыбаясь, проводит рукой по рыжеватым волосам.

– Хочешь сделать кружок? – спрашивает он, предлагая ей взять поводья.

– Да я на пони-то с трудом сижу, – качает головой Кэтрин, – а уж на такой громадине…

Они оба отступают на пару шагов и любуются конем. Лошадь красивая, верховая. Некогда она принадлежала графу Шрусбери. Ее нашли на привязи за палатками в Нортгемптоне. Должно быть, конюх погиб или сбежал. На коня графа Шрусбери претендовали менее знатные лорды, но граф Марч, немного подумав, отдал его в награду – вместе с побитыми латами Шрусбери – человеку, который его убил: Томасу Эверингему, безвестному лучнику из графства Линкольн, служащему в отряде сэра Джона Фейкенгема.

– Почему ты не в замке? – спрашивает он.

– Сегодня приезжает Фурнье, будет делать сэру Джону кровопускание.

– И тебя отослали? – смеется Томас.

– Нет, – начинает Кэтрин. – Ну, в общем, да. Он в письме уведомил о своем приезде, сказал, что положение небесных тел как раз благоприятствует кровопусканию и все такое. Но, скорее, у него просто кончились деньги на вино.

– Как сэр Джон? – интересуется Томас.

– Подавлен.

Томас хмыкает. Они смотрят на стаю скворцов за пашней. Где-то на дереве воркует вяхирь.

– А ты как? – любопытствует Кэтрин.

В ответ он лишь молча поднимает руку над головой, показывая, что оправился от ранения.

– Да я не про рану, – говорит Кэтрин. – Меня больше беспокоит… это.

Она жестом показывает на сырые поля, на хижины, притулившиеся под церковной башней, и за ними Мартон-Холл, манор сэра Джона Фейкенгема.

– Не знаю, – молвит Томас. – Я благодарен сэру Джону за все, что он сделал для нас, и за такую жизнь, но… – Он пожимает плечами.

Кэтрин знает, как ему тяжело. Она слышала, как по ночам он скрипит зубами. Из-за душевных мук он медленнее идет на поправку, думает она. Давно бы уже исцелился, если б не верил, что Господь покинул его на поле боя в Нортгемптоне и принял сторону Райвена.

– У тебя еще будет возможность посчитаться, – уверяет она его. – Я в том убеждена. На это будет воля Божья.

– Нет, – возражает Томас. – В Англии больше не будет сражений. В стране теперь мир. Во всяком случае, так говорит Ричард. Герцог Йоркский вернется из Ирландии и займет свое законное место в совете, и на том все будет кончено.

– Кончено? А как же королева? По-твоему, она успокоится? А сыновья тех, кто погиб при Нортгемптоне? А те, кому удалось сбежать в тот день? Думаешь, они не захотят взять реванш?

– Где королева, никто не знает. Но она женщина. Властью не обладает. Не имеет права голоса.

Кэтрин изумленно смотрит на Томаса. Он что, придуривается? Да вроде бы нет.

– Но ведь у нее есть сын, так? – настаивает на своем Кэтрин. – Наверняка она надеется в один прекрасный день увидеть его на троне?

– И увидит, – говорит Томас таким тоном, будто объясняет ей, глупой, очевидные вещи. – Когда наш нынешний король Генрих умрет. К тому же ты упускаешь главное. Райвен теперь на нашей стороне. Если сэр Джон снова пойдет на войну, значит, и он тоже, и я буду воевать с ним плечом к плечу.

– Можно подумать, это имеет значение, – возражает Кэтрин. – Ты слышал, что сталось с рыцарем Уильямом Люси? Ричард о нем рассказывал. Он спешил на поле боя близ Нортгемптона, чтобы помочь королю, и был убит одним из людей короля, потому что тот возжелал его жену.

Томас задумывается о прошедшем сражении. Сколько было подобных случаев в тот день? Битву он помнит фрагментами – лишь обрывки каких-то картин, увиденных мельком и издалека. После сражения лучники помогли убрать трупы. Какие-то тела сбросили в реку – вдобавок к тем, кто уже утонул; другие отволокли в яму, вырытую каким-то крестьянином вместе с сыновьями, и похоронили там. Погибших лордов вернули их герольдам, правда в несколько облегченном виде: постарались чьи-то вороватые ручонки. В расположенном рядом аббатстве отслужили мессу, ибо требовалось изобразить хотя бы видимость скорби, ведь среди погибших со стороны противника были родственники победителей: кузены, дядья, свояки, племянники.

– Так и бывает, – заметил тогда сэр Джон. – Война жестока и беспощадна.

Они отыскали Рыжего Джона. Он лежал на спине, в его глазницах собралась дождевая вода; шлем упал с головы, рыжие волосы распластались на земле волнами. Алебастровая кожа была холодной на ощупь, веснушки утратили яркость, и, перевернув его, они увидели, что в него вонзились шипы ловушки, какие разбрасывали на поле боя, чтобы калечить лошадей. Как они ни старались, вытащить из его спины шипы не удалось. Так и похоронили его вместе с кальтропом[82] в отдельной глубокой могиле, которую вырыли рядом с аббатством, где молились король Генрих и графы Марч и Уорик. Томас со слезами на глазах наблюдал за церемонией погребения с задка повозки.

После войско двинулось к Лондону. Вместе с королем Генрихом, которому были оказаны все надлежащие почести. Он ехал верхом во главе колонны в сопровождении Уорика и Марча, архиепископа, легата и даже Генри, лучника из Кента, у которого с губ всю дорогу не сходила улыбка.

Именно там, по пути на юг, когда они встали лагерем у перекошенного креста, где сходятся две старые дороги, Уорик принял решение в пользу Райвена. Он пожаловал ему право владения замком Корнфорд и всеми прилегающими к нему землями, а также назначил опекуном дочери лорда Корнфорда до ее совершеннолетия. Сэр Джон пытался оспорить это решение, указав, что девушка помолвлена с его сыном Ричардом, которого Уорик чуть не убил во время охоты, что Корнфорд был его кузеном и замок с прилегающими землями должен достаться ему. Но Уорик беспечно отмахнулся от его притязаний. В обмен на Корнфорд Райвен должен был вернуть Мартон-Холл, манор, который он захватил годом ранее, и в качестве компенсации выплатить сэру Джону некую сумму.

– Это потому, что Райвен сыграл не последнюю роль в предательстве Ратина, – объяснил Джеффри. – Ну и потому, что в его распоряжении сотня конных лучников.

Власть продемонстрировала свое могущество, преподав обидный урок.

Дорога до Мартона заняла четыре дня, и за все время пути сэр Джон не проронил ни слова. Сидел в повозке на своей подушке, положенной на сундук, глядел на ноги и лишь со свистом втягивал воздух, когда колеса наезжали на рытвину. Он не вдохновился даже при виде Ричарда на коне, хотя тот уже настолько окреп, что свободно держался в седле, и, когда они остановились перед Мартон-Холлом, сэр Джон только и мог, что смотреть на усадьбу со слезами на глазах. Не таким отец и сын представляли свое возвращение домой.

В отсутствие сэра Джона Мартон-Холл пришел в упадок по причине варварского обращения. Окна выбили. Одна стена развалилась, так что балки, составлявшее напольное перекрытие верхнего этажа, торчали в разные стороны, словно растопыренные пальцы. Крыша просела. Двор был усыпан черепками расколотой плитки; воду в колодце отравили, сбросив туда мертвого барана. С кровли надворного строения содрали свинец, а возле уборной высилась куча человеческих экскрементов, которая лежала там, должно быть, полгода, а то и дольше.

– Вот выродок, – только и пробормотал сэр Джон, когда увидел, что его кровать в комнате на верхнем этаже украли. – Нелюдь.

За последующие недели Ричард привел старый дом в порядок, и теперь, два месяца спустя, в большом зале пылал огонь, а у сэра Джона появилась новая кровать, где он мог лежать в тепле под шерстяными одеялами, защищенный от сквозняков плотным пологом из синего дамаста.

Его лучники из сотни[83], разбогатев на несколько месяцев, возвращаются по домам. Те, кому некуда возвращаться, остаются в Мартоне, помогая ремонтировать усадьбу и обрабатывать поля. Благодаря целебной мази продавца индульгенций и заботам Кэтрин, плечо Томаса постепенно заживает. Стрелять из лука он еще не может, но зато успешно учится ездить на своей новой лошади.

Кэтрин живет в тепле и сухости, она уже и забыла, что бывало иначе. Не помнит, когда последний раз обходилась без пищи больше одного дня. Мартон-Холл стал для нее родным домом; она постепенно избавляется от монастырских привычек, въевшихся в нее, как грязь в кожные поры.

А вот Томаса снедает беспокойство.

– Ежели Господь не предопределил мне найти Райвена, – говорит он Кэтрин, – тогда мне надобно обратиться к верховному приору и вернуться в орден. Я ведь принял обет.

Вид у него смятенный, даже несчастный.

– Не могу я так жить, – сетует он. – Вот, смотри. – Томас показывает ей свои руки: на ладонях маленькие ранки от ногтей. – Это происходит по ночам. Само собой получается.

Они идут прогулочным шагом. Кэтрин понимает Томаса, понимает его чувства. Он ведь как думает: если Бог избрал его орудием мести, значит, так тому и быть – он отыщет и убьет Райвена. Но если на то нет воли Божьей, свою месть он не осуществит, и с каждым новым днем, что Томас проводит в Мартоне, он все больше укрепляется во мнении, что ему не суждено встретиться с Райвеном в бою.

Кэтрин хочет сказать Томасу, что, раз он жаждет отыскать Райвена, нужно просто его найти. Незачем полагаться на случайность, поединок не обязательно должен происходить на поле боя. Он, Томас, должен действовать сам, а не ждать милостей от Бога.

И она уже открывает рот, чтобы растолковать ему это, но осторожность возобладала. Она усваивает уроки, думает Кэтрин, сколь бы болезненными они ни были. И говорит другое:

– Томас, посмотри вокруг себя. Посмотри на это место. Черпай силы здесь. Поверь, тебе непременно выпадет шанс поквитаться.

Они приближаются к деревне, проходят мимо загона для свиней. Кэтрин поднимает с земли палку и, перегнувшись через ограждение, чешет свинью по красновато-коричневой щетине между ушами.

– А ты что думаешь делать? – спрашивает он. – Мы в одном дне пути от приората.

Кэтрин молчит, наблюдая за свиньей, млеющей от удовольствия. Томас понуждает ее не в монастырь вернуться, а выяснить, кто отдал ее в монахини. Этот вопрос не дает ей покоя с того самого дня на берегу у форта Сангатт, когда он объяснил ей, что за ее проживание в монастыре кто-то наверняка платит.

– А как это сделать? – недоумевает она. – В моем нынешнем облике явиться я туда не могу: юношу в монастырь не пустят. А если приду туда собственной персоной… Меня, если ты не забыл, разыскивают за убийство.

В последние месяцы она постоянно грезит о том, как приходит в монастырь – грезит с некой упорной настойчивостью. Представляет, как рассматривает слова на бумаге, водит по ним пальцами. В нижней части листа – нечто вроде печати. Она слышит глухое звяканье монет в промасленном кожаном мешочке. Чувствует, как ноет запястье от его тяжести.

– А если ты вернешься туда просто как женщина? – предлагает Томас. – Не монахиня, а обычная женщина, как Лиз, например?

Лиз – дочь Джеффри. Наверное, она одного возраста с Кэтрин, помогает отцу и матери в Мартон-Холле. Оставшиеся лучники засматриваются на нее. Кэтрин и сама невольно наблюдает за Лиз с пристальным вниманием, смотрит, как она двигается, одевается, с какой непринужденностью общается со всеми. Лиз не раз ловила на себе ее взгляд, и Кэтрин тотчас же отводила глаза, чувствуя, как щеки покрываются румянцем. Лиз понимающе улыбалась. Кэтрин пытается представить себя такой, как Лиз, и не может, хотя эта мысль все время жужжит в голове, будто натянутая нить.

– Должен быть какой-то другой способ, – качает она головой.

Они отходят от загона, где свинья роет рылом землю, и идут к церкви, высматривая церковного сторожа. У того всегда дел невпроворот, и со дня их возвращения ему нечего сказать сэру Джону. Всюду бродят куры, посреди дороги спит собака, а неподалеку женщина запечатывает хлебную печку. Кэтрин и Томаса в деревне уже знают, и женщина вскидывает руку, приветствуя их. Равно как и свинопас, за которым сейчас не бредут свиньи. Он поворачивается и показывает на дорогу, ведущую в Линкольн.

Там появляются три всадника. Томас мгновенно настораживается.

– Это Фурнье, – успокаивает его Кэтрин, кладя руку ему на плечо.

Они наблюдают за приближением верховых.

– Доброго вам дня, господин Фурнье, – приветствует его Томас.

– Бог вам в помощь, сэр, – отзывается Фурнье, снимая шляпу. – И тебе, юноша. Вижу, ты сегодня без оружия?

Кэтрин качает головой. Фурнье может быть подкупающе обаятельным, признает она.

– Вас послали сопроводить меня в Мартон-Холл? – спрашивает лекарь.

Такого поручения им не давали, но это не важно. На Фурнье новый плащ цвета гасконского вина и облегающая шапочка, подбитая мехом. Он заметно преуспел в делах с тех пор, как Кэтрин видела его последний раз, и у него появился новый помощник – тоже долговязый юнец с тощими ногами, но зато с целыми ушами. Кэтрин глубже убирает под шапочку свое ополовиненное ухо.

Третий всадник – угрюмый телохранитель. Сутулясь в седле, он закатывает глаза, когда они возвращаются по дороге к дому сэра Джона. Фурнье продолжает свою речь, которую он, вероятно, начал еще в Линкольне.

– Больной стремится излечиться, верно? И ради этого он согласится на что угодно. Однако стоит ему поправить здоровье, он уже и не думает про свои немощи и забывает про обязательство заплатить за исцеление. А у лекаря, разумеется, другая цель – получить деньги. Посему он должен требовать, чтобы за его услуги заплатили вперед. Он не должен довольствоваться обещаниями или посулами пациента, что тот отблагодарит его после того, как лечение возымеет свое действие. Понимаете, да?

Они минуют поле, где по-прежнему трудятся землепашец с сыном, плугом переворачивая пласты блестящей черной земли. Чайки прогнали скворцов и теперь кружат над полем, вопя, как души грешников в преисподней. Впереди по дороге идет пожилая женщина, которой помогала Кэтрин. Она уже набрала ежевики и с полной корзиной возвращается домой.

– Это всё земли сэра Джона Фейкенгема? – любопытствует Фурнье.

– Насколько видит взор, – кивает Томас.

Значит, Фурнье за свои услуги запросит в пять раз больше, заключает Кэтрин, снова изумляясь наивности Томаса.

Во дворе замка Уолтер сидит на ступеньке, точит нож. Он поднимает на них глаза и опять принимается за работу, не сказав ни слова.

– И вам доброго дня, – приветствует его Фурнье.

В дверях их встречает жена Джеффри – тетушка Попэм, и Фурнье просит ее согреть вина.

– Для питья или для промывки инструментов? – уточняет Кэтрин.

Фурнье не удостаивает ее ответом, и она ведет его наверх, в покои сэра Джона. Тот лежит на кровати, пьет вино из оловянной чаши. Рядом развалились две белые гончие – довольно безобразные твари, – и все трое обращают на Фурнье испуганные воспаленные глаза.

– Доброго вам дня, господин доктор, – тихо произносит сэр Джон, едва шевеля бескровными губами. – Уже время пришло?

Бледный как полотно, он больше похож на мертвого, чем на живого. Сэр Джон предпринимает попытку сесть в постели и отставить в сторону чашу, но нестерпимая боль вынуждает его снова лечь.

– Пришло, сэр Джон. – Фурнье присаживается на кровать и забирает у больного чашу. – Как ваша фистула?

Сэр Джонс зажмуривается. Из глаза выкатывается слеза.

– Ходить не могу, – жалуется он. – Справлять нужду тоже. Кашлять и то больно.

– Как я и думал, – кивает Фурнье. – Нарушен баланс гуморов.

Кэтрин тяжело вздыхает. Фурнье поворачивается к ней.

– Ты что-то новенькое хочешь сказать?

– Нет, – отвечает она. – Только то, что немощь сэра Джона вызвана не нарушением баланса гуморов, а язвой в заднем месте.

Фурнье встает.

– Опять за свое?

Он трогает рукоятку ножа у себя на поясе. Ишь какой храбрый сегодня, думает она, вспоминая, как в прошлый раз он испугался полэкса. Сэр Джон обессиленно поднимает руку и снова роняет ее на постель.

– Оставь нас, Кит, – бормочет он. – Пусть лекарь делает свое дело.

Напоследок взглянув на Фурнье, Кэтрин покидает комнату и спускается во двор, где ее ждет Томас.

– Кровопускание – это сущее варварство, – возмущается она. – Такая же дикость, как вера в исцеляющую силу старых костей, коими торговал продавец индульгенций.

– Я все думаю о нем, – признается Томас. – И о его книге. По-твоему, его родные знают, почему он так ею дорожил? Он упоминал, что у него был сын. Тот умер, но, может быть, жива жена?

Из верхнего окна до них доносится сдавленный вскрик. Оба поднимают головы.

– Долго он здесь пробудет? – спрашивает Томас.

– Неделю? – предполагает Кэтрин. – Должен ведь убедиться, что его пациент выжил, хотя бы для того, чтобы получить плату за свои труды.

– Тогда, может, давай пока посетим Линкольн, чтоб меньше его видеть?

Кэтрин смеется. Томас ужасно трогателен в своем нехитром лукавстве.

– Надеешься встретить Райвена на рыночной площади? Или на церковном дворе? А может, в харчевне?

Он бросает на нее взгляд исподлобья. Потом тоже улыбается. Они весело смотрят друг на друга и тут же оба отводят глаза. На следующее утро, едва небо окрашивает розовая заря, они пускаются в дорогу – Томас на своем коне, Кэтрин на маленьком гнедом пони. Она от природы не наездница, чувствует себя неловко, сидя в седле с раздвинутыми ногами, и знает, что рядом с Томасом больше похожа на его слугу. Но у пони кроткий нрав, он часто предвосхищает ее команды, и Кэтрин относится к нему с любовью.

К тому времени, когда встает солнце, впереди уже виднеется Линкольн. Шпиль собора на фоне болотистой равнины кажется еще выше. Все утро, что они в пути, солнце светит им в лица. Пока они едут под стенами замка, сложенного из светлого камня, и въезжают в старую арку, соборный колокол призывает на службу шестого часа[84].

Они останавливаются, глядя на собор. Невероятно огромный, будто неземной, он не поддается их разумению; есть в нем даже что-то пугающее. В конце концов, устав от созерцания такой махины, они отворачиваются от собора и привязывают лошадей, поручив их заботам мальчишки: дают ему монету, чтобы он напоил животных. Потом останавливаются на тенистой улочке близ собора, чтобы выпить пенистого эля с привкусом боярышника и ежевики и подкрепиться горячим блюдом из стручкового гороха в сливочном масле. В вязком, как мед, воздухе жужжат мухи. Неподалеку книготорговец разложил на прилавке свой товар. Томас не в силах удержаться от соблазна.

Убеленный сединами бородатый торговец одет в соответствии с законами о роскоши[85]; ленты его койфа[86] свисают на грудь. Он начинает показывать Томасу более дешевый товар. Протягивает ему то одну книгу, то другую, на все лады восхваляя достоинства миниатюр. Рука Томаса сама собой тянется к кожаному переплету одного из более дорогих манускриптов. Он открывает его, и книготорговец одобрительно цокает языком.

– Problemata Aristotelis[87], – кивает он. – На французском языке. Вижу, вы, молодой человек, понимаете толк в книгах.

Последнюю фразу книготорговец произносит как вопрос, глядя на грубые башмаки Томаса и его одежду из домотканого сукна.

– Вы знаете, кто изготовитель? – любопытствует Томас.

– Увы, нет, – признается книготорговец. – Мне лишь известно, что эта книга из мастерской Брюгге. Скопирована там с оригинала, осмелюсь предположить.

– Вы бывали в Брюгге?

– Много раз. Очень красивый город. Правда, для моих старых костей там сыровато.

– Брюгге славится своими мастерами, – говорит Томас Кэтрин, вертя в руках книгу. – Когда-нибудь мне хотелось бы там побывать. Правда, придется опять плыть морем.

Томас, когда взволнован, похож на мальчишку. Он рассматривает другие книги, ощупывает кожу, поглаживает бумагу. Книготорговец даже позволяет ему подушечкой пальца потрогать выпуклую золоченую заглавную букву Л.

– Чудесная работа, – хвалит Томас.

Сдержанно улыбаясь, книготорговец переводит взгляд с Томаса на Кэтрин и обратно, и ее охватывает знакомое чувство тревоги. Она прекрасно помнит, как продавец индульгенций говорил, что в дороге встречаются разные люди и всегда нужно быть настороже. Кэтрин глубже прячет под капюшон отрезанное ухо. Зря они отправились в Линкольн. И она переводит разговор на другую тему, спросив про продавца индульгенций.

– Старик Дод? – переспрашивает книготорговец, немного смягчившись. – Да, я его знаю. Хороший человек и серьезный коллекционер. Он уже несколько месяцев в отъезде. Куда-то за море подался, я слышал, хотя священнослужители до сих пор поминают его в молитвах и звонят в колокол, желая ему благополучного возвращения. Он живет на Крутом холме, рядом с Еврейским домом.

И тут Томасу приходит в голову одна мысль.

– Вам доводилось видеть что-нибудь подобное? – спрашивает он, доставая из мешка учетную книгу. Книготорговец берет ее, открывает, внимательно рассматривает.

– Пожалуй, – отвечает он, – хотя второй раз я бы на такую не взглянул. Это официальный документ: список солдат и их передвижений по Франции? Ну да. Разве что в переработку сгодится. Ага. А вот это мне нравится.

Он показывает на рисунок Томаса: круглое окно собора Святого Павла в Лондоне. Томас расцветил его красной, синей и желтой красками, и рисунок теперь сияет. Книготорговец предлагает за него деньги, но Томас качает головой. Старик возвращает ему книгу, и они расстаются с ним, как раз когда церковные колокола начинают отбивать середину часа.

Дом Роберта Дода стоит в нижней части улицы по правой стороне. С закрытыми ставнями он кажется заброшенным, безлюдным, но на стук Томаса дверь отворяет девушка в длинном платье и полотняном чепце. Смотрит на них без всякого выражения на лице.

– Госпожа Дод дома? – спрашивает Кэтрин. Девушка молча распахивает перед ними дверь. Переглянувшись, они входят в дом. Она ведет их через застеленный соломой холл в комнату, обшитую деревянными панелями, где сквозь закрытые ставни сочится скудный свет. Стены увешаны гобеленами с изображением сцен, которые Кэтрин не узнает. У одной стены – длинный стол, на скамейках у окон – подушки, на полу – шелковые ковры. Но внимание привлекают книги, разложенные по всей комнате, – из-за пыли, что скопилась на них. Вообще, светлая пыль толстым слоем лежит здесь всюду. Такое впечатление, что в эту комнату не входили несколько недель, может быть, многие месяцы, а то и годы.

– Она всегда говорила, что вы когда-нибудь придете, – произносит служанка.

– Кто?

– Госпожа Дод.

– Но ведь вы не знаете, кто мы такие.

Кивнув, девушка удаляется.

– Странно, – молвит Томас, глазами пожирая книги.

Кэтрин задумывается, а потом ее осеняет.

– Она не знает, что его нет в живых.

Ни он, ни она сама об этом не подумали. Томас переступает с ноги на ногу, оттягивает ворот рубашки. Дверь открывается, и входит высокая худая женщина в платье цвета пожухлых листьев шалфея с широкими рукавами, свисающими до самого пола. Лоб у нее высокий, словно ей повыдергивали волосы, а кожа бледная, как слоновая кость. Войдя, она замирает, стоит в неестественно неподвижной позе. Лишь один раз локоть ее шевельнулся, когда она велела служанке предложить гостям вина, и та принесла его на серебряном подносе.

– Доброго вам дня, госпожа Дод, – начинает Кэтрин. Ее голос звучит непривычно громко даже для нее самой.

– Доброго вам дня, – шепчет в ответ госпожа Дод, пристально глядя на Кэтрин. Глаза у нее желтые, почти такие же светлые, как лицо. Кэтрин на мгновение теряется. Госпожа Дод стоит не шелохнувшись, пока служанка подает каждому по серебряной чаше. – Он умер, да? – наконец спрашивает она.

Помедлив, Кэтрин кивает. Госпожа Дод закрывает глаза, а когда снова поднимает веки, взгляд у нее еще более потухший, безжизненный.

– Этого я и боялась, – роняет она. – Господь немилостив ко мне.

Господь и к продавцу индульгенций не был милостив, думает Кэтрин.

– Он помолился перед смертью, – лжет она, – и священник отпустил ему его грехи.

Госпожа Дод кивает.

– Спасибо, что взяли на себя труд принести эту весть, – молвит она. – Как я могу вас отблагодарить?..

Кэтрин чувствует, как кровь бросается ей в лицо.

– Нет-нет, – быстро говорит она. – Мы пришли не за вознаграждением. Просто исполнили свой христианский долг. Но… он оставил только это.

Она подает знак Томасу. Тот торопливо достает из мешка учетную книгу и протягивает жене продавца индульгенций. Госпожа Дод и не думает ее брать.

– Книга, – вздыхает она.

– По-видимому, он считал, что она имеет большую ценность, – объясняет Кэтрин.

Госпожа Дод показывает на манускрипты, лежащие стопками на столах.

– Для него все книги имели большую ценность.

Надолго воцаряется молчание. За окном громыхает телега: слышатся крик возчика и цокот лошадиных копыт.

– В этой книге записаны имена, – добавляет Кэтрин. – Обычный список. Больше ничего.

– Тогда оставьте ее себе, – говорит госпожа Дод. – Мне она ни к чему. Мастер Дод не научил меня читать.

Снова затяжная пауза.

– Вам эта книга не знакома? – спрашивает Томас.

Она пожимает плечами.

– Он сказал, что отправляется во Францию, дабы продать что-то очень ценное тамошнему королю. Так он мне сказал. Но он всегда стремился продать что-нибудь ценное. У него было три арбалета, принадлежавших ведьме Иоанне.

И снова молчание.

– Но эти книги… – начинает Томас, жестом показывая на них.

– Для меня они ничто. Лишь служат напоминанием о моем почившем муже. И все.

– Можно на них взглянуть? – спрашивает Томас.

– Как вам угодно, – отвечает госпожа Дод. – Скоро их здесь не будет. Мне придется снова выйти замуж, а мой будущий супруг не почитатель книг. Мария вас проводит.

С этими словами она покидает комнату. Мария выходит следом. Кэтрин смотрит на Томаса. Тот ставит на поднос пустую чашу, наливает еще вина, выпивает и затем принимается стирать пыль с книжных переплетов. Кэтрин молчит, осознавая, сколь холодно в этой комнате, даже в теплый день.

– Томас, – наконец окликает она его. – Пойдем.

– Чего у него здесь только нет, – восхищенно произносит он. – Вот, смотри. – Томас берет со стола какую-то книгу. – Псалтирь.

– Такая же красивая, как твоя?

– Это копия Утрехтской псалтири[88]. Мастер, что ее иллюминировал, настоящий гений. Посмотри, какая красота. А вот – «Жизнь Юлия Цезаря».

Он открывает манускрипт в деревянном окладе, украшенном золотом, втягивает носом воздух, вдыхая смешанные запахи кожи, дерева, пергамента и клея. Переворачивает страницу.

– Смотри. – Томас показывает на нарядную букву О, в петле которой мужчины в красно-коричневых одеяниях золотыми ножами срезают гроздья винограда.

– Да, красивее, чем наша книга учета, – соглашается Кэтрин.

– Лучше бы госпожа Дод подарила нам этот манускрипт, – сетует Томас. – Восхитительные миниатюры. Даже не верится, что это творения рук человеческих.

Он бережно кладет книгу на место и начинает перебирать стопки. Вздыхает, разглядывая фолианты. Чтобы не мешать ему, Кэтрин выходит в холл, где служанка молча смотрит на паутину, опутывающую светильники. Свечи такие старые, что уже почти оранжевого цвета. Госпожа Дод исчезла. Кэтрин хочет заговорить со служанкой, но при виде столь пустого выражения на ее лице не находит что сказать. Хватит уже Томасу рыться в книгах, им пора, решает она.

Служанка закрывает за ними дверь. Они стоят на крыльце и хмурятся, глядя друг на друга.

– Странный дом, странные люди, – замечает Томас.

Он прав, однако чем вызваны эти странности? Они сходят с крыльца на теплую булыжную мостовую. Улицу заливает солнце, в воздухе витает запах свежего лошадиного навоза, жужжат мухи и пчелы. Кэтрин поднимает глаза к окнам выступающего верхнего этажа. В одном из окон видна миссис Дод, она смотрит на них через толстое стекло. В следующее мгновение вдова отступает во мглу, ее лицо рябит за стеклом и исчезает.

Они еще какое-то время стоят на дороге. Взгляд Томаса устремлен на юг, туда, где за городскими стенами, колышущимися в летнем мареве, простираются равнинные земли.

– До приората отсюда день пути, – прикидывает он.

– Равно как и до замка Корнфорд, – замечает Кэтрин.

Томас ответить не успевает. Они слышат топот копыт несущейся на них лошади. Всадник стоит в стременах, стегая коня по крупу. Они отступают в сторону, пропуская верхового. Бока его лошади в мыле.

– Спешит куда-то, – говорит Томас.

Поднявшись на вершину холма, они видят, что у ворот собора собралась толпа. Кто-то что-то кричит. Начинает звонить колокол.

– Что случилось?

Книготорговец, убирающий свой товар, поворачивается к ним.

– А вы разве еще не слышали? – удивляется он. – Ричард Йоркский вернулся из Ирландии. На минувшей неделе высадился в Честере и теперь направляется в Лондон. Гонец говорит, перед ним несут его меч, причем острием вверх.

– И что это значит? – спрашивает Кэтрин.

– Меч острием вверх несут только перед королем.

– И что же?

– Герцог намерен занять королевский трон.

Кэтрин и Томас переглядываются.

– Видишь, – произносит она, – я же говорила, что с битвами еще не покончено.