На следующее утро они сворачивают лагерь, перебираются через заливные луга и наконец входят в Кентербери через городские ворота. Трезвонят колокола, со всех сторон воинов приветствуют толпы людей, желают им удачи во имя святого Иакова. Томас идет рядом с Кэтрин. Она семенит маленькими шажками, ступает осторожно, то и дело опираясь на него. Она надела капюшон, чтобы спрятать лицо и порезанное ухо, и все время смотрит под ноги, а не на собор. В неожиданно тесных границах города они оказываются в окружении монахов самых разных орденов.

– Я хотела бы еще раз посетить мессу, – признается Кэтрин, вскидывая глаза к окнам собора. – С тех пор как мы покинули монастырь, я ни разу не была на исповеди.

– А нам с тобой есть в чем исповедаться, – соглашается Томас, опуская голову.

Кэтрин не отвечает. Какое-то время они идут молча.

– А ты покаешься в вероотступничестве? – спрашивает Томас.

– Я думала об этом, – говорит Кэтрин. – И знаешь, нет, не стану.

– Тогда ты умрешь, не получив отпущения грехов. И будешь навечно проклята.

Кэтрин качает головой.

– Я не считаю, что мой уход из монастыря – это грех. Приоресса лупила меня метлой из веток боярышника. Морила голодом. Приковывала цепью к бревну и растягивала на всю ночь. Одному богу известно, какие еще истязания она придумала бы для меня, если б я осталась. Ты когда-нибудь слышал про монахиню из местечка на севере под названием Уоттон?[71]

– Нет, – отвечает Томас, недоуменно глядя на нее.

Она затрудняется сказать, верит ли он ей, выражение глаз у него необычное: они полнятся нежностью. Он поднимает руку, будто хочет коснуться Кэтрин, но потом роняет ее и качает головой.

– Считай, что тебе повезло, – говорит ему Кэтрин. – И не только в этом.

То и дело кто-нибудь из толпы похлопывает солдат по спинам, по плечам. Вино льется рекой, женщины смеются. Томас останавливается, чтобы купить трости и чернила. Кэтрин замечает ему, что он переплатил, хотя, впрочем, разве они оба в этом разбираются? Потом они снова выходят через городские ворота и идут по старой прямой дороге, что тянется посреди полей на запад, где собираются грозовые тучи. По колонне разносится весть, что архиепископ Кентерберийский связал свою судьбу с графами Марчем и Уориком и будет сопровождать их в военном походе.

– Коппини утверждает, что это якобы он его убедил, – смеется сэр Джон, сидя в повозке. – Типичный французик.

Ричард уже не лежит, а сидит. Он бледен, сильно исхудал и по-прежнему говорит мало – просто смотрит на шпили собора и город, от которого они удаляются. Под глазами у Ричарда темные круги, кожа как у утопленника, но от него больше не пахнет гнилью или могилой, и Кэтрин уверена, что он идет на поправку. Ради него спустя несколько часов ей позволяют сесть в повозку, но она сознает, что остается в тени. Сэр Джон ее игнорирует, хотя порой она замечает, что он смотрит на нее с непонятным выражением на лице. С сожалением? С тревогой? Время от времени он подается вперед, пытаясь увидеть ее рану, но порезанное ухо надежно спрятано под капюшоном.

Повозка со скрипом катит по слякотному месиву, дребезжит, когда колеса наезжают на камни. Время от времени колея изгибается к обочине, и идущим сзади солдатам приходится выравнивать повозку или толкать, если колеса увязают в грязи. Дождь, собиравшийся на горизонте, снова льет. Кэтрин накрывает Ричарда дорожным плащом, надевает ему на голову соломенную шляпу, и через какое-то время, она уверена, он уже спит. Кэтрин находит глазами Томаса, бредущего за повозкой вместе с товарищами. Он на голову выше многих. Улыбается ей, закатывая глаза. Она тоже раздвигает губы в улыбке, чувствуя трепет во всем теле, какой, бывает, ощущаешь, вдыхая первые запахи весны.

Их колонну, движущуюся на запад, пополняют новые солдаты, и каждый вечер разведчики возвращаются с вестями, что жители того или иного населенного пункта присягнули на верность герцогу Йоркскому и графу Уорику, а не королю Генриху. Вскоре солдаты уже устают ликовать, приветствуя новые пополнения, ибо каждый город, каждая деревня, мимо которых они проходят, направляет им в помощь своих лучников и билльменов – отряды под командованием тяжеловооруженных всадников под новыми флагами и штандартами. К ним присоединяются даже те, кого призвали на военную службу по приказу короля. Армия из нескольких тысяч человек бредет по дороге, как стадо овец.

С увеличением численности войска начинаются перебои с провиантом. Несмотря на богатство края, по которому они идут, эля не купить. Даже в самом Рочестере, где они встают лагерем под суровыми стенами замка перед тем, как переправиться через реку. К тому времени колонна растянулась уже больше чем на десять миль, и тем, кто плетется в хвосте, всего достается меньше – всего, кроме грязи и дерьма, лошадиного и человеческого.

Каждый вечер колонна останавливается и разбивает лагерь, окружая палаточный городок насыпями и кольями. В центре разводится большой бивачный костер, и каждый из лордов старается поставить свою палатку поближе к нему. Костер находится на перекрестье двух дорог, делящих лагерь на четыре квадрата, и эти дороги мгновенно становятся непроходимыми из-за грязи и снующих туда-сюда солдат. Утром лагерь сворачивается. Палатки складывают, колья собирают, костры тушат, все снаряжение кидают в повозки, и войско двигается дальше, оставляя после себя вал и рвы, черные от сажи костровища и характерные следы множества ног и колес на мокрой земле, превращенной в глинистое месиво.

И каждый день льет дождь.

В воскресенье они присутствуют на богослужении, которое проводится под открытым небом за стенами Грейвзенда. Священник призывает Господа послать им хорошую погоду. В тот день дождь льет с утра до ночи, но следующий выдается ясным, и они воспринимают это как знамение. К вечеру они петляют меж холмов над Саутуорком, и, когда начинает смеркаться, их взорам впервые предстает Лондон.

Над городом возвышается шпиль собора Святого Павла – тоньше, чем кинжальный наконечник боевой стрелы, и такой длинный, что Кэтрин кажется, будто это игра света. Зрелище столь диковинное, что солдаты, выстроившись на холме, на время замирают от изумления. Над городом, как обычно, висит дым от сжигаемого дерева и угля. Река заполнена самыми разнообразными судами. Какие-то шныряют туда-сюда по мутной ряби воды, другие пришвартованы у пристаней по обоим берегам. Ниже по течению на противоположном берегу высится Тауэр – массивное сооружение за неприступными стенами и крепостным рвом.

Но у Кэтрин беспокойство вызывают церкви. Небо утыкано шпилями и колокольнями. Церкви виднеются и за стенами города, в полях и селениях. Одна даже балансирует на мосту внизу. Кажется, вот-вот опрокинется.

– Там монахов и священников, наверное, пруд пруди, – говорит Кэтрин Томасу. – Чем скорее уберемся отсюда, тем лучше.

Томас пропускает ее слова мимо ушей.

– По словам Джеффри, основные силы королевской армии находятся на севере, – сообщает он. – Где-то возле Ковентри.

– Ковентри?

Томас кивает.

– Это куда поехал Райвен?

– Да, – подтверждает Томас. – Король полагает, что герцог Йоркский, когда прибудет из Ирландии, направится туда, поэтому там он и намерен его встретить.

– Но сейчас мы здесь, у него за спиной. Разве он не должен что-то предпринять?

– Наверное, должен, – соглашается Томас.

Кэтрин корчит гримасу: значит, опять в дорогу.

– Как думаешь, мы к ним двинем или они к нам? – спрашивает она.

У Томаса на это ответа нет.

– Может, встретимся на полпути? – рассуждает он. – Все будет зависеть от завтрашнего дня. Если олдермены[72] закроют перед нами ворота, мы пропали. Джеффри говорит, тогда Уорик и Марч не смогут занять денег у торговцев, чтобы купить нам провизию или заплатить своим вассалам, дабы они оставались в рядах армии.

На следующий день по лагерю разъезжают верховые из Лондона – привозят послания от лорд-мэра и олдерменов города, увозят письма от графов Уорика и Марча. К утру третьего дня что-то решается, и на рассвете графы выходят к солдатам в роскошных одеждах, готовые вести войско по мосту в Лондон.

Среди солдат царит радостное настроение.

– Горожане согласились оказать нам радушный прием, – объясняет сэр Джон, когда они спускаются с холма. – Но, черт возьми, исход решили всего несколько голосов.

– А как же люди короля? – недоумевает Кэтрин. – Они же, наверное, должны оказать сопротивление?

– Их в городе еще немало, но те, кто остался, скорее всего, сбегут, кроме разве что лорда Скейлса[73]. Тот заперся в Тауэре.

Проходя маршем по полям близ Саутуорка, они слышат вдалеке отчетливый грохот. Все вздрагивают. После захвата Сандвича солдаты боятся пушечных выстрелов, даже хвастливый Саймон. Струйка дыма вырывается из бойницы над донжоном Белой башни и плывет над рекой.

– Что это?

– Лорд Скейлс стреляет по городу, – отвечает сэр Джон. – Он всегда был безумцем.

Даже Уолтер ошеломлен.

– Как же так! – восклицает он. – Ему это с рук не сойдет.

Тех, кто идет в голове колонны, встречают ликующие толпы, когда они входят в Саутуорк. Мужчины, женщины, дети, даже свиньи и собаки высыпают на улицы, приветствуя едущих верхом графов вместе с архиепископом и легатом. Но уже через пару часов, когда Томас и Кэтрин идут по улочкам между трактирами и постоялыми дворами, шумиха стихает, и им попадаются только свиньи.

Томас покупает эль у женщины, живущей по соседству с постоялым двором под названием «Табар».

– Обычно мои покупатели – люд, идущий на восток, – говорит она. – Паломники и прочие.

Они следуют за повозкой к подъемному мосту, через будку караульных протискиваются на сам мост. Проем до того узкий, что приходится прижиматься друг к другу. Кто-то страдает в давке. Все глаза невольно приковываются к жутким головам на шестах вдоль стенок с бойницами.

– Поди, половину из них мы знали, – говорит Уолтер.

Птицы осаждают эти головы, выклевывая остатки плоти, оставшиеся под смолой, в которую их окунали. Дальше Уолтер показывает на обгорелые балки домов и каменную кладку, изрытую ямками от наконечников стрел.

– Привет от Джека Кэда[74], – бормочет Уолтер.

И Кэтрин замечает в толпе немало угрюмых лиц: не все рады тому, что через Лондон идет маршем армия из Кента. За мостом толпы опять густеют. И они такие необычные, эти лондонцы, отличаются не только от нее, но и друг от друга: буквально все, от изысканных торговцев в подбитых овчиной плащах, восседающих на красивых лошадях, до самых неотесанных работяг – золотарей, у которых ноги от нечистот не отмываются. А сколько же чужеземцев: ужасающие темнокожие мужчины в заморских одеждах – возможно, даже не христиане; светлокожие люди с близко посаженными глазами в темных одеждах и диковинных шляпах. Они провожают взглядами колонну, шагающую к собору Святого Павла.

А там выстроились группами монахи. По цветам их облачений – серому, черному, коричневому и белому – можно определить, к каким орденам они принадлежат. Кэтрин укрывается под рукой Томаса и плотнее укутывается в свой плащ.

– Успокойся, Кит, – говорит Томас. – Они обычные монахи. А ты солдат.

За спинами толпы все лавки наглухо закрыты, чтобы не дразнить солдат, и через каждые несколько шагов стоят суровые двадцатники в красном – люди Уорика. Вооруженные полэксами, боевыми молотами или мечами, они следят за тем, чтобы отряды не поддавались соблазнам.

Минуя колокольню собора Святого Павла, Кэтрин запрокидывает голову. Ей с трудом верится, что бывают столь высокие сооружения. Окно-роза на восточной стороне собора потрясает ее своей роскошной красотой. Томас смотрит во все глаза, раскрыв рот, из-за чего постоянно спотыкается. Но вскоре они сворачивают на улицу, где от камней поднимается зловоние гниющего мяса, а монахов сменяют мясники и крестьяне. Лучники опять стоят в очереди, чтобы пройти через Новые ворота, а потом снова оказываются за стенами города, среди приоратов, аббатств и небольших крестьянских хозяйств, следуя по дороге, что тянется вверх по холму мимо постоялых дворов. Здесь всюду пахнет коровами, под ногами навоз.

Вскоре они добираются до общипанного пастбища, раскинувшегося вокруг пруда, и там опять разбивают лагерь среди свиней, собак и громоздящихся куч мусора. У местного фермера Джеффри покупает дрова для костра, и лучники разводят огонь с помощью использованной соломы, которая горит без пламени, тепла не дает, а лишь чадит, посылая в сырой послеполуденный воздух столб густого дыма.

– Ну и дыра, – ворчит Дафидд.

Томас достает трость и бутыль с чернилами, затем извлекает из мешка книгу продавца индульгенций и принимается на полях рисовать по памяти окно-розу собора Святого Павла. Кэтрин сидит рядом и зачарованно наблюдает, как его трость выводит линии и тени.

К ним подходит Рыжий Джон.

– Что это? – испуганно спрашивает он, показывая на имена. Смотрит на них так, будто написанные слова обладают магической силой, будто это какое-то грозное заклинание.

– Имена английских солдат, стоявших гарнизоном в Руане в 1441 году, – объясняет Томас, водя пальцем по неумело начерканным буквам. – Смотрите. Тут упоминается герцог Йоркский со своей свитой.

– А я думал, это пересказ Библии, – изумляется Рыжий Джон.

– Нет, – отвечает Томас. – Это список солдат и их передвижений по Франции. Здесь говорится, что герцог лето 1441 года провел в местечке под названием Понтуаз.

– Где это?

– Не знаю.

Рыжий Джон показывает на другой столбец.

– А это что?

– Имена солдат, которые стояли в Руане в тот год.

– Прочитай.

– Уильям Хайд. Хью Смит. Джон Райджлин. Уильям Дарсет. Роберт Филип. Николас Блейбурн.

Список длинный. Кэтрин снова задается вопросом: кто эти люди? Томас сказал, что это давно почившие солдаты. Тогда почему отчет об их передвижениях был столь важен для продавца индульгенций?

– Ты и писать умеешь? – спрашивает Рыжий Джон.

Кивнув, Томас выводит два слова.

– Смотри, – говорит он, – это твое имя.

Он пишет имя Кэтрин, и она, улыбаясь, пытается запомнить букву «К», чтобы узнать ее, когда увидит в следующий раз. Рыжий Джон усаживается подле нее, и вдвоем они наблюдают, как Томас дорисовывает окно-розу и после кивает с выражением истинного удовлетворения на лице.

– Очень красиво, Томас, – хвалит его Рыжий Джон. – Очень красиво. Только мне все равно непонятно, зачем все эти имена записаны в книге.

– Мне тоже непонятно, – пожимает плечами Томас. – Мне книга досталась с этими именами. Наверное, она очень ценная, хотя в чем ее ценность, я не ведаю.

Рыжий Джон прищуривается, глядя на него как на слабоумного.

– А не потому… что?.. Может, она из золота сделана?

Томас показывает ему скромный старый переплет, грубый срез.

– Нет, не из золота, – отвечает он.

– Тогда, получается, ценность имеет то, что в ней написано?

– Наверное.

– И это просто перечисление того, кто, где и когда был? И больше ничего?

– Больше ничего.

Рыжий Джон задумывается.

– Тогда получается, что кто-то из тех, кто здесь записан, должен был находиться не там, а в другом месте. Или наоборот: не должен был находиться там, где был. Понимаете? Либо так, либо эдак.

– Да здесь тысячи имен, – смеется Томас.

– Что верно, то верно, – соглашается Рыжий Джон. – Тогда надобно найти того, для кого эта книга представляет ценность. Кому она нужна. Продай ее этому человеку, и тебе уже не придется таскаться за графом Уориком всю оставшуюся жизнь.

С этими словами он уходит. Они смотрят ему вслед с неким подобием благоговения на лицах.

– Томас, заверни ее как следует, – велит Кэтрин, наблюдая, как он убирает книгу.

В тот же день чуть позже в лагерь прибывает большой обоз телег, груженных горохом и сушеной рыбой. Также привозят эль, вино, хлеб и даже ветчину. А еще вязанки хвороста, растопку и дрова. Вечером, собравшись вокруг своего костра, лучники сытно ужинают, пьют эль, поют песни, наблюдая, как искры сверкают в темноте. Многие, Томас в их числе, до того упиваются пивом, что едва держатся на ногах. Кэтрин тоже выпила больше, чем обычно. По телу разливается тепло, она млеет от сытости, настроение у нее благодушное.

Томас садится рядом, и вдвоем они молча смотрят, как Дафидд с одним из Джонов отплясывают некий странный танец под аккомпанемент небольшого барабана, на котором музыкант задает ритм в темпе проливного дождя. Музыка умолкает, зрители аплодируют, все улыбаются, смеются. Кажется, веселье только начинается.

– Как ухо? – спрашивает Томас. Он смотрит на нее не так, как всегда, и Кэтрин это приводит в смятение, но не сердит. Она трогает капюшон, скрывающий отсутствие верхней части уха. Рана еще болит.

– С этим полегче, – отвечает она, приподнимая кружку эля.

Они смеются, пьют пиво. Им хорошо вдвоем, и кажется, будто кроме них нет никого, хотя вокруг веселящиеся толпы.

– Почему ты сбежала? – тихо спрашивает Томас.

Она бросает на него взгляд, читает в его лице страх: Томас переживает, что испортил ей настроение. Но потом она вздыхает и расслабляется. Смотрит на языки пламени в костре и наконец принимает решение.

– Томас, – начинает Кэтрин, – мне давно следовало тебе все рассказать, сразу же, как мы покинули монастырь. И я хотела рассказать, но… мне было стыдно, я боялась, что ты будешь плохо ко мне относиться, когда узнаешь.

– Что узнаю?

– В монастыре была одна монахиня. Сестра Джоан. Старше меня, любимица приорессы. Это она обычно помогала приорессе бичевать меня. Ей были доверены ключи и все такое.

Томас кивает. Он уже протрезвел.

– Когда я ушла… Перед тем, как ушла… мы находились в лазарете. С Элис. Помнишь ее? Так вот, я ее толкнула – Джоан. На тюфяк.

– И что? – озадаченно спрашивает Томас. – Насколько я могу судить, она это заслужила.

– Да. Да. Заслужила. Но я оставила на тюфяке бутылку. Или кувшин. Уже не помню. В общем, это был стеклянный сосуд.

– И она упала на него? – догадывается Томас.

Кэтрин кивает.

– Бутылка разбилась. Стекло. Осколки… Они вонзились ей в спину. В спину Джоан, понимаешь?

– Она порезалась?

Кэтрин кивает.

– Я бросилась на нее сверху, придавила к тюфяку. Про стекло не знала. Да, я хотела ее убить, но не думала, что смогу. А потом изо рта у нее пошла кровь.

– Изо рта? – уточняет Томас. – То есть осколок стекла пронзил ее?..

Он жестом показывает на свою спину. Кэтрин кивает. Немного дрожит.

– Ты ее спасла? – спрашивает он.

Она качает головой.

– Даже не попыталась. Да и не знала как, если бы и хотела.

Томас смотрит в огонь.

– Так вот почему… Вот почему монахи носились как угорелые, когда мы покидали Бостон? Они искали тебя?

– Да. Искали монахиню, которая убила сестру Джоан.

Молчание. Томас надолго прикладывается к кружке с элем.

– Господи помилуй, – произносит он, отирая губы тыльной стороной ладони. – Неудивительно, что ты не хотела обращаться к верховному приору. Неудивительно, что ты сбежала. Но… О боже!.. Жаль, что ты раньше мне не сказала.

Она снова кивает, глядя на свои руки.

– Я тоже об этом жалею. Просто боялась, что ты отвернешься от меня, бросишь на произвол судьбы. А я не могу… не могу одна… без твоей помощи. А когда попыталась, вон что произошло.

Она опять касается порезанного уха. Томас кивает, его лицо смягчается. Он скользит по ней взглядом, смотрит на ее разбитые башмаки, на мешковатые штаны, на куртку, что ей велика, на капюшон, края которого нависают над ее глазами, и Кэтрин видит, что его переполняет нежность, как тогда на берегу в Сангатте. На мгновение у нее возникает желание, чтобы он наклонился и обнял ее, как пытался это сделать в тот день.

Но вместо этого Томас спрашивает:

– Помнишь тот первый день? Когда за нами погнался великан и лодка чуть не утонула?

Она помнит, но не во всех подробностях. Из глаза выкатывается слезинка, и она отирает ее тыльной стороной ладони.

– «Двоим лучше, нежели одному… – цитирует он. – Ибо если упадет один…»

– «…то другой поднимет товарища своего», – заканчивает Кэтрин.

Она смаргивает слезы и берет его за руку. Томас в ответ стискивает ее ладонь. Они одновременно разнимают руки.

– Ну а если возвращаться ты не собираешься, то что намерена делать? – спрашивает Томас.

Кэтрин бросает взгляд вокруг. Рожок и барабан играют теперь новую мелодию, в более медленном темпе, и на лицах солдат появляется задумчивое выражение. Наверное, они вспоминают своих возлюбленных, сожалеют об упущенных возможностях или о чем-то еще, что было в прошлом.

– Не знаю, – отвечает Кэтрин. – Не представляю. Буду исполнять волю Господню. Делать то, что Он для меня предназначил.