На заре лагерь оглашают рев труб и крики людей.

– Подъем! Подъем! Поднимайтесь, ленивые псы. Встаем и приводим себя в боевую готовность.

Это кричит Уолтер у входа в палатку. На парусине мелькают тени: солдаты в отсветах костра снаряжаются, шаркая и чертыхаясь во мгле. Томас в одно движение вскакивает на ноги, надевает наручи, суёт все еще ободранные пальцы в затвердевшую от крови перчатку.

Кэтрин уже проснулась, лежит в темноте с открытыми глазами.

– Удачи, – произносит она. – Да пребудет с тобой Господь.

– И с тобой тоже, Кит. С тобой тоже.

Она откидывает одеяло и встает, источая аромат сонного тепла.

– Нет, Томас, – настаивает Кэтрин. – Это не пустые слова. Я говорю искренне.

Она стискивает его руку. Он улыбается. Ее странные выходки до сих пор приводят его в изумление.

– Я тоже, – отвечает он.

Она, не мигая, смотрит на него в темноте. Ему приходится высвободить из ее ладони свою руку. Покидая палатку, он чувствует на себе ее взгляд. Что-то с ней не так, но вот что?

Джеффри возле палатки пьет эль прямо из кувшина. Он без рубашки, его волосатый живот серебрится, как луна на рассвете. Мимо маршем идут двое юношей. Один несет знамя, второй бьет в барабан в ритме сердца – бу-бум, бу-бум. За ними выстраиваются солдаты. Лица у них в саже, закоптелые от дыма: они всю ночь сидели у костров, поддерживая огонь. В воздухе разносится резкий лошадиный запах.

– Лучники, на передовую позицию! – кричит какой-то всадник, хотя они все знают, чего от них ждут. – Лучники, вперед! По местам. Живо.

Томас находит свое место. Они стоят на травянистом лугу чуть в стороне от дороги. Земля под ногами мокрая. По краям – дубовые и вязовые рощи. Позади гремят доспехами латники и билльмены, выстраивающиеся в пять-шесть рядов. У некоторых билльменов вместо оружия сельскохозяйственный инвентарь: вилы или самодельные копья из ножей, насаженных на шесты. И они настроены подыскать себе более надежное оружие для следующих сражений. Доспехов на них нет. Этих людей спешно призвали на службу для пополнения войска.

Другие вооружены биллями, боевыми молотами, полэксами, мечами, пиками и копьями. Многие в шлемах, у некоторых есть латные перчатки. Доспехи у всех разномастные, большинство – трофейные, захваченные в сражениях.

Под знаменами собрались рыцари в броне и тяжеловооруженные конники, подданные тех баронов, у которых есть средства, чтобы платить им за воинскую службу. Люди графа Уорика заняли центральную позицию, взяв в обхват дорогу; люди Марча расположились на левом фланге, Фоконберга – на правом. Марча распознать легко, он самый высокий на поле; штандарт его длинный, с раздвоенным хвостом.

– Воины Фоконберга!

– Живей давайте!

День зачинается медленно. Постепенно светлеет, и то, что оставалось незримым в темноте, обретает очертания. Солдаты видят, что перед ними за рвом и широкой полосой заливных лугов высятся городские стены. Перед воротами города, по одну сторону дороги, находится небольшая деревушка. Дома теснятся вокруг квадратной колокольни еще одной церкви. Дальше – вал, оттуда на осле улепетывает какой-то человек с лопатой, не желающий оказаться в самом горниле сражения.

В караульном помещении городских ворот между бойницами снуют стражники, на стенах стоят солдаты. Томас воображает, как они смотрят на осаждающую армию и пытаются прикинуть ее численность, оценить расположение, по знаменам определить, кто против них выступает, ждут и недоумевают.

Мерным боем звонят колокола.

– Успокоились, парни, – наставляет лучников Джеффри. – Проверьте снаряжение. Убедитесь, что у вас есть все необходимое. Проверьте луки. Проверьте стрелы. Потом можно выпить.

Впереди в деревушке они видят людей в гербовом облачении, некоторые из них – верхом. Доносятся бряцанье доспехов и топот лошадиных копыт.

– Идут, – произносит Дафидд. Он наклоняется и осеняет крестным знамением землю у своих ног. Потом сует комок земли в рот и накладывает стрелу на тетиву. То же самое делают остальные лучники. Перед строем проходит священник – благословляет солдат, читая молитву. Они все преклоняют колени. У Томаса перехватывает горло.

– Как же я это ненавижу, – шипит рядом с ним Рыжий Джон. Даже во мгле Томас видит, как у того неестественно блестят глаза. Жаль, что у него нет с собой бурдюка с вином или хотя бы кружки эля. Когда выпьешь, легче драться.

– Ждите команды, – тихо говорит Уолтер. Он поднимает вверх обслюнявленный палец. Ни ветерка.

От их рядов отделяется группа всадников на боевых конях. Они едут по дороге в деревню.

– Кто это? – спрашивает Томас.

– Герольды, – отвечает один из лучников впереди. – Вон там – герольд Уорика.

Они вздыхают свободнее. Рыжий Джон вновь втыкает стрелу в землю. Всадники – их человек пять, все в табарах разных цветов – спешиваются и оставляют лошадей слуге.

– Переговоры, – догадывается Уолтер. – Посмотрим – может, и не придется сражаться.

Томас замечает, что его губы беззвучно повторяют молитву. Время идет. Теперь уже совсем рассвело. Кого-то тошнит. Солдаты смеются. Томас поднимает перед собой руку и видит, что ладонь дрожит. Когда начнется бой, руки трястись перестанут. Он жалеет, что ему не удалось поесть, и по-прежнему умирает от жажды, готов выпить что угодно.

И вдруг неожиданно страх как рукой сняло: ему стало скучно.

Он думает о Кэтрин. Она странно ведет себя с тех пор, как они вернулись в Англию. Наверное, сказывается близость Кентербери. Он смотрит на шпиль собора и представляет, как возвращается в монастырь. Смотрит на свои ладони: они теперь другие. Мозолистые, квадратные, жесткие. От прежней жизни на них осталась только вмятинка от пера на указательном пальце. А руки его, должно быть, стали вдвое толще.

Он пытается представить верховного приора, как тот сидит в комнате, очень похожей на альмонарий, сразу же за городской стеной, и пьет вино. Воображает, как верховный приор принимает Кэтрин, дозволяя ей вернуться в монастырь. А потом что? Картина расплывается. Он не может представить, как Кэтрин стоит перед приором – остриженная, в грязной куртке, в штанах, собирающихся в складки у щиколоток. Не может представить, как она склоняет голову перед каким-то стариком.

Наверное, он должен найти ей подходящее платье и головной убор. Это самое малое, что он может для нее сделать. И самое последнее. Ибо затем они попрощаются и расстанутся навсегда. Больше он ее не увидит. Ему внезапно вспоминается, как утром она лихорадочно стискивала его руку и желала удачи.

Он отхаркивает слюну и сплевывает на землю. Дафидд где-то раздобыл кусок мяса, по его пальцам течет жир. Он предлагает косточку Томасу, потом быстро бросает ее, заметив впереди какое-то движение. Снова хватается за лук.

– Начинается.

Из двух хижин в деревне выходят герольды. Они вскакивают на коней и мчатся к Уорику, ожидающему под флагом вместе со своими людьми. Они о чем-то переговариваются. В следующее мгновение Уорик на коне выезжает вперед, разворачивается к войску, привстает на стременах, откидывает забрало, чтобы все видели бледный квадрат его лица, и поднимает руку в победном жесте. Томас не разбирает его слов, но те, кто слышит, разражаются ликованием.

– Что там такое, черт возьми?

Сигналят трубы и рожки, радостно трезвонят соборные колокола.

– Наша взяла! – кричит кто-то. – Они открывают ворота!

– Уорик! Уорик! – начинают скандировать солдаты.

Из деревни выезжает еще одна группа всадников, тоже герольды. Городские ворота кто-то открывает изнутри. Кентербери и архиепископ перешли на сторону герцога Йоркского. Сражение не состоится. Во всяком случае, сегодня.

Томаса переполняют разноречивые эмоции. В первую очередь облегчение, конечно. С другой стороны, ему придется попрощаться с Кэтрин.

Вольным строем они возвращаются к своим палаткам, и Томас идет искать Кэтрин. На душе тяжело от того, что ему предстоит, от того, что он должен сказать, но этот разговор он проигрывал в уме много раз, и ему кажется, он знает, что и как ей скажет.

– Где Кит? – спрашивает Томас.

Ее никто не видел.

Он помогает Джеффри с обедом, одним глазом высматривая Кэтрин, но она не объявляется. Когда похлебка готова, они устраиваются на склоне земляного вала и, зевая от усталости, едят вареную баранину. Над головами на ветках боярышника сушатся на неярком солнце их куртки.

– Кита видел кто-нибудь? – осведомляется Джеффри. – Ричард его спрашивает.

Нет, Кэтрин никто не видел с тех пор, как их подняли по боевой тревоге.

– Поди, сидит где-нибудь в трактире, – предполагает Джон Брамптон, хотя в округе не видно ни одного питейного заведения.

– Томас, сходи поищи, ладно? Скажи, что Ричард его спрашивает.

Томас кивает.

Мешка Кэтрин в палатке нет. В лагере снова ревут трубы, бьют барабаны. Лошади гарцуют на лугах. В соборе поют благодарственную молитву «Тебя, Бога, хвалим». В лагерь возвращается Уолтер.

– Так, парни, снимаемся, – говорит он.

Они встают и в очередной раз начинают убирать палатки.

Кэтрин все нет.

По дороге к городским воротам уже катят повозки. И вдруг во всеобщем столпотворении появляется горстка верховых, кричащих, что они ищут отряд сэра Джона Фейкенгема. Кони под ними добрые. Это люди Уорика.

– Мы здесь! – кричит им Уолтер.

– Нашли вашего мальчишку, – докладывает двадцатник. – Шел из лагеря. Такой тощий доходяга, конечно, не стоит того, чтобы его удерживать, но граф желает преподать урок. Чтоб другие не вздумали бежать.

Он жестом показывает на группу солдат, которые пробираются через сворачивающийся лагерь. Между ними плетется Кэтрин со связанными руками. Она выглядит такой маленькой, щуплой и жалкой, что даже Томас принимает ее за мальчишку.

Уолтер стоит, подбоченившись.

– Вот черт, – досадует он. – И что, по-вашему, мы должны с ним сделать?

– Повесить.

Томас холодеет. Воздух стынет. Цвета становятся ярче, линии обретают неестественную резкость.

– Повесить?

– Так требует граф.

Кэтрин стоит, уткнувшись взглядом в землю. Под глазом у нее синяк.

– О чем ты думал, Девица? – изумляется Уолтер.

Кэтрин молчит.

– Да он же еще совсем мальчишка, – говорит Томас двадцатнику. – Вы не можете… Мы не можем его повесить.

– Ты кто такой, чтобы возражать? – надменно спрашивает тот, глядя на него с лошади.

Господи помилуй.

– Послушайте, он прав, – вмешивается Джеффри. – Кит, сколько тебе лет?

Кэтрин молчит.

– Ему четырнадцать, ради всего святого, – отвечает за нее Томас.

Двадцатник вскидывает руку.

– Да хоть два года, мне все равно, – говорит он. – Граф Уорик требует, чтобы его наказали в назидание другим.

Лучники переглядываются. Кто-то отводит глаза.

– О боже!

– Но тут, должно быть… не знаю… вышла какая-то ошибка, – не сдается Томас. – У Кита нет причины бежать.

– Да и некуда ему бежать, – поддерживает его кто-то из лучников.

– Кит, что вообще на тебя нашло?

Кэтрин не отвечает.

Двадцатник теряет терпение.

– Вы не понимаете, – говорит он. – У меня приказ. Либо вы вешаете, либо мы.

У одного из всадников в руках веревка, и он уже присматривает на боярышнике подходящий сук.

– Томас, – шепчет Уолтер, – иди найди сэра Джона. Только он сможет вызволить Кита.

– А где он?

– Посмотри возле бивачного костра. Он должен быть где-то рядом с Фоконбергом.

Прежде чем бежать за сэром Джоном, Томас пытается поймать взгляд Кэтрин, дабы заверить ее, что он что-нибудь придумает, но она не поднимает глаз от земли, никого не замечает. Он мчится в центр лагеря. Фоконберг, Марч и Уорик после службы в соборе вместе едут на север. Сэра Джона никто не видел.

В городе звонит колокол.

Время идет.

Томас начинает молиться, произнося латинские строки в ритме своих шагов. Потом перестает, не прочитав и половины молитвы. Его душит паника. Где он? Где сэр Джон?

Он думает о Кэтрин. На ее шее веревка. Она дрыгает ногами в воздухе. Висит на суке боярышника вместе с мокрым бельем.

О боже! Это невыносимо. Он бегает по лагерю туда-сюда, снова ищет там, где уже смотрел. Где же старик, где? Он ведь не может далеко уйти без помощи Джеффри?

– Томас! – слышит он чей-то оклик.

В лагере каждого второго солдата зовут Томасом, но он узнает голос Уильяма Гастингса. Тот сидит во главе стола с какими-то солдатами, с которыми Томас не знаком. Они пьют вино. На столе пирог и солонка.

– Томас Эверингем! Герой Ньюнгема! Присоединяйся, выпей с нами, – приглашает Гастингс.

– Не могу, сэр. Я ищу сэра Джона, – объясняет он.

– Надеюсь, не из-за лекаря? Я думал, сэр Джон уладил недоразумение.

– Не из-за этого. Кита поймали, когда он пытался сбежать.

Гастингс вскакивает на ноги.

– Но он же… черт. Вот беда-то. Нет, нет. Этого нельзя допустить. Веди меня к нему. Мое слово что-то да значит. Хотя бы отсрочит неизбежное.

Когда они снова находят Кэтрин, та стоит под деревом в рубашке, без капюшона. Выглядит она до боли тощей, кожа просвечивает под лучами солнца. Один из людей Уорика, стоя у нее за спиной, вяжет петлю на мокрой веревке. Уолтер все еще препирается с двадцатником. Кэтрин отказывается говорить. Словно она уже покинула их.

– Привязывай! Вон там! Да покрепче!

Завидев Гастингса, двадцатник костяшками пальцев касается своего шлема.

– Сэр, – приветствует он его.

– Вы что, и впрямь собираетесь повесить мальчишку?

– Приказ графа Уорика, сэр. Поймали его по ту сторону деревни. Оказал сопротивление. Лучше б сразу убили его там, хлопот было бы меньше, но его светлость велел устроить показательную казнь. Так-то вот.

– Это правда? – обращается к Кэтрин Гастингс.

Она молчит. Даже не смотрит на него.

– Кит, скажи что-нибудь в свое оправдание. Иначе…

– Давайте, вешайте уже! – глумливо кричит кто-то из толпы. Солдат накидывает веревку на сук над головой Кэтрин.

– Хорошо еще, что такой маленький, – говорит он, с сомнением глядя на ветки, одна тоньше другой.

– Никого вешать здесь не будут, – решительно заявляет Гастингс, поднимая руку.

– Вы берете на себя ответственность? – изумляется двадцатник.

– Да, беру, – кивает Гастингс, но ему неспокойно. Отменить приказ графа Уорика – дело нешуточное. – Вся ответственность на мне.

Томас чувствует, как у него снова начинает биться сердце.

Толпа разочарована.

– Пошли отсюда, – рычит Уолтер.

Двадцатник кивает своим людям. Солдат, собиравшийся вешать Кэтрин, сматывает веревку и убирает в мешок. По его лицу трудно определить, раздосадован он или обрадован. Остальные взбираются на коней.

– Думаю, на этом дело не кончится, – говорит Гастингс. – Однако следите за юнцом, не отпускайте его от себя.

– Спасибо, сэр, – кивает Уолтер.

– А я пойду найду старика Уорика, пока он сам меня не нашел. – Взгляд Гастингса задерживается на Кэтрин, но та по-прежнему молчит с неизменным выражением на лице. – Кит, ты красивый парень, разве что щупловат, но ведь так никогда и не окрепнешь, если будешь болтаться на дереве.

Кэтрин молчит. Гастингс кивает Томасу и Уолтеру и уходит туда, откуда пришел.

Уолтер облегченно выдыхает.

– Христос на кресте, Девица. Черт бы тебя побрал!

По щеке Кэтрин катится слезинка.

– Больше так не делай, слышишь? – рявкает на нее Уолтер. – А то по твоей милости нас всех повесят, а я не желаю болтаться на веревке из-за такого стручка, как ты. Ясно?

Кэтрин кивает.

– Томас, – говорит Уолтер. – Глаз с него не спускай. Выясни, какого черта он решил сбежать, и чтоб ни шагу в сторону. Ясно?

Они сидят вдвоем на склоне земляной насыпи под ветками боярышника, на которых еще сушится одежда.

– Почему? – спрашивает Томас. – После всего, что мы вместе пережили. И мы ведь уже почти в Кентербери?

– Я расскажу, – обещает Кэтрин, качая головой, – но сначала мне надо поспать. Я так устала, что голова на плечах не держится.

Это из-за того, что она больше недели глаз почти не смыкала, ухаживая за Ричардом, предполагает Томас, и от облегчения, что едва избежала петли, – это окончательно лишило ее сил. Кэтрин ложится прямо на склоне и мгновенно проваливается в сон, спит так крепко, что ее не тревожит даже возня солдат, снимающих с боярышника свои вещи. Томас накрывает Кэтрин одеялом, садится рядом и смотрит на нее. Глаза его наполняются слезами, когда он думает, что чуть не потерял ее.

Через некоторое время появляется сэр Джон. Мучимый болью, он тяжело опирается на руку Джеффри. Вид у него сердитый. В лице Джеффри тоже читается беспокойство. Они пришли из палатки Уорика и принесли не очень хорошие вести.

– Гастингс сделал что мог, – говорит он, – но раз наказание назначено, его дóлжно исполнить, иначе это не наказание. Он требует, чтобы Киту отрезали ухо.

Томас закрывает глаза.

– Ну вот, теперь посмотрим, на что он годен, – произносит Уолтер. – Том, разбуди его.

Уолтер никогда не называл Томаса Томом. Его никто так не называл, кроме отца и декана. Томас опускается на корточки рядом с Кэтрин. Она выглядит безмятежной, тихо посапывая под одеялом.

– Кит, – зовет он, беря ее за плечо. – Кит.

Она просыпается, смотрит на него.

– Мне снился сон. – Улыбаясь, она садится, потягивается, потом снова обращает на него взгляд.

Вокруг собираются лучники, все смотрят на нее.

– Что случилось? – спрашивает Кэтрин.

– Граф Уорик, – отвечает Томас.

Кэтрин замирает.

– Чего он хочет?

– Твое ухо.

– Мое ухо?

Она не выглядит очень уж напуганной.

– Требует, чтобы его отрезали, – добавляет Томас, подтверждая свои слова красноречивым жестом на тот случай, если она не поняла.

– А-а, – хмурится Кэтрин. – А как это делают?

– Ножницами.

Томас слышит, как она проглатывает комок в горле. Широко распахнув глаза, оглядывается вокруг, потом просит:

– Сделаешь?

– Я?

Она кивает. Томас смотрит на нее. Ему дурно от самой этой мысли. Глаза будто приковались к розовому кончику ее уха.

– Если хочешь, – отвечает он.

Она снова кивает.

– Возьми сюда тряпок побольше, ладно? И мазь продавца индульгенций.

Уолтер приступает к исполнению наказания.

– Держи. – Он протягивает Томасу железные ножницы, еще теплые после наточки. Рядом, бледный как полотно, стоит сэр Джон.

– Мне жаль, что до этого дошло, Кит, – говорит он. – Милорд Уорик непреклонен, и только благодаря заступничеству Уильяма Гастингса ты не болтаешься на дереве. Внукам, конечно, будет что рассказать, но, полагаю, красоты тебе это не прибавит.

Солдаты молча наблюдают.

– Кит, рубашку снимешь?

Она качает головой.

– Тогда усаживайся.

Они сажают ее на сундук сэра Джона, прежде убрав с него подушку. Появляется группа юных подручных конюха, которых призвали посмотреть на исполнение наказания. У одного с собой барабан, но только он собирается дать дробь, Уолтер грозит ему ножом.

Томас смотрит на ножницы в своей ладони, пару раз щелкает ими.

– Подержи немного над огнем, – советует Уолтер, передавая ему кусок ткани. – Чтоб раскалились. Рана быстрее закроется.

Кэтрин сидит на сундуке, а Томас вспоминает, как первый раз стриг ее на пристани в Бостоне. Потом он нагибается, кладет раскрытые лезвия на уголья и держит, пока сил хватает терпеть жжение. Руки у него дрожат. Джеффри встает за Кэтрин, чтобы вовремя ее подхватить, и кивает Томасу. Она склоняет голову набок, обнажая часть шеи и маленькое правое ухо. Томас берет ножницы, отводит в сторону ее волосы и быстрым движением отрезает верхнюю часть уха. Он чувствует, как лезвия погружаются во что-то вязкое, на мгновение встречают сопротивление, преодолевают его – чик, и готово. Он сделал свое дело. На его пальцах дымится горячая кровь.

Кэтрин напрягается, дергается, сучит ногами, но не кричит. Джеффри крепко ее держит. В нос Томасу бьет запах горелой плоти и опаленных волос. Он роняет ножницы и отворачивается. Уолтер наклоняется и швыряет кусок уха в огонь, затем пинком отбрасывает с глаз долой ножницы. Джеффри прижимает к себе Кэтрин, утешает ее, поглаживая по спине.

– Все хорошо, парень, – говорит он. – Все хорошо. Уже все кончено. Боль скоро пройдет. – Он подмигивает Томасу и одними губами произносит: – Молодец.

– Так, все. Представление окончено! – ревет Уолтер. – Посмотрели – и хватит. Вон отсюда. Все.

Солдаты и юнцы расходятся. Томас прижимает к ране сложенные в несколько слоев льняные ленты. Ухо кровоточит не так сильно, как он боялся. Может, Уолтер и прав, рассуждает он, что посоветовал ему раскалить ножницы. У Кэтрин лицо серое в тех местах, где оно не измазано кровью.

– Сегодня мы заночуем здесь, Джеффри, – говорит сэр Джон. – Пусть все немного придут в себя. Только давайте пораньше ляжем спать. И чтоб пивом не упивались, ясно?

Джеффри кивает. В отряде по-прежнему царит непривычно меланхоличное настроение.

– Мессу завтра в соборе послушаем, – говорит Джеффри. – Хвала Господу за маленькие милости.

Томас помогает Кэтрин дойти до палатки Ричарда. Тот спит теперь на добротной овечьей шкуре, купленной на деньги от продажи его коня. Кэтрин ложится рядом с ним на свой старый тюфяк. Томас приносит чашу с водой, лоскуты ткани и принимается мыть ее лицо.

– Эля принести? – спрашивает он. – Если выпить, тогда, может быть, боль притупится.

Она кивает только одними глазами. Потом произносит:

– Томас, знаешь… знаешь…

Она умолкает. Смотрит на Ричарда, забывшегося лихорадочным сном. Наверное, сейчас объяснит, почему сбежала, ожидает Томас.

– Что? – спрашивает он.

– Знаешь, я ведь теперь не могу вернуться в монастырь.

Томас отстраняется от нее. Боже милостивый! Как же он об этом не подумал?! Он окунает льняной лоскут в воду и вытирает кровь с ее шеи. Ему нужно время поразмыслить.

– Господи помилуй, Кэтрин. Мне очень жаль.

– Нет-нет, – улыбается она. – Это хорошо.

– Почему хорошо? – не сразу спрашивает Томас. – Ты не хочешь возвращаться в приорат?

Кэтрин кладет ладонь на повязку поверх уха.

Томас чувствует себя дураком. Конечно, она не хочет возвращаться в приорат.

– Но что ты будешь делать?

– Похоже, у меня нет выбора, – отвечает она. – Граф Уорик не даст мне уйти, даже если я захочу.

Она снова улыбается. И Томас тоже раздвигает губы в улыбке. Они оба молчат. Кэтрин закрывает глаза, пытаясь совладать с приступом боли. Расслабляется, когда боль затихает.

– Так ты останешься? – уточняет он.

Она размыкает веки.

– Да, если останешься ты.

У него словно гора с плеч свалилась.

– Колесо фортуны, – смеется он. – Только тебе кажется, что ты пал ниже некуда, как ты уже снова наверху.

Кэтрин смотрит на него долгим взглядом.

– Да, – соглашается она. – Правда, потом, стоит только вознестись наверх, как ты уже опять в самом низу.

Томас стискивает ее руку. Улыбнувшись, она поворачивается на бок, спиной к нему, и засыпает.

Тыльной стороной ладони он отирает текущие по лицу слезы.

– Эх, да что же это такое, Кит? – бормочет он. – Проклятье.