Кэтрин стоит у бортового ограждения «Мэри». Каракка второй раз за четыре дня причаливает к берегу Сандвича. Теперь на корабле вся парусина в пятнах крови, шпангоут опален, утыкан сломанными стрелами.

– Приготовиться! – орет капитан, и кок-генуэзец, которого повысили до матроса, бросает канат мальчишкам на пристани. Кэтрин возвращается на шкафут, где Ричард лежит на животе, накрепко привязанный к доске из мягкой древесины. Он спит.

Глянув поверх борта, она замечает на пристани встречающих судно Томаса и Джеффри, и ее обволакивает теплое чувство облегчения. Они живы. Состояние каракки давало повод опасаться худшего, но, слава Всевышнему, они уцелели, стоят, сгорбившись под дождем, ждут их с повозкой, запряженной волом.

Томас как будто стал старше, вид у него переутомленный. Кэтрин обращает внимание на сгоревшие дома, разбитые окна, выбоины на каменных стенах.

– Жестокий был бой? – спрашивает она, когда сходит на берег.

– Не ужаснее того, что мы уже видели, – отвечает за Томаса Джеффри. – Но тебя нам не хватало. Джонсона нет, погиб, и другой Томас тоже, да хранит Господь их души. Остальные, слава богу, целы. Как он? – Джеффри кивает на Ричарда.

– Думаю, худшее миновало, – отвечает Кэтрин. Ричард по-прежнему выглядит ужасно. Лицо осунувшееся, кожа вокруг глаз и рта красная, воспаленная. Кэтрин умалчивает о том, что он был на волосок от смерти и она уже собиралась призвать священника.

Они поднимают Ричарда на доске, к которой он привязан, и все вместе несут по сходням на пристань. Он стонет, когда его укладывают на повозку. Джеффри садится рядом с возчиком, Томас и Кэтрин идут следом.

– Здесь Лэм, – сообщает ей Томас.

– Знаю. Он отплыл на судне, которое ушло перед нашим. Я сначала жалела, что мы не отправились вместе с сэром Джоном – он хотя бы заставлял Ричарда выпить немного эля, – но мы задержались, и на корабль сэра Джона сел епископ со своей свитой. Тогда-то и я обрадовалась.

– И он до сих пор ничего не сказал?

– Пока нет.

В форте, когда Лэм обратился к ней у желоба, где она мыла руки после того, как извлекла стрелу из тела Ричарда, Кэтрин отвергла его обвинения. Томас, услышав, что она повысила голос, тотчас же подошел к ним вместе с Джеффри. Остальные лучники, только что вернувшиеся со стрельбища, тоже приблизились, и Лэм пошел на попятную, заявив, что он, вероятно, ошибся. Больше он не сказал ни слова и, когда Ричарда унесли в башню, уехал вместе с Уильямом Гастингсом, ни разу не обернувшись. Как только церковник покинул форт, Кэтрин быстро поднялась в комнату, где они спали, и принялась собирать свои вещи.

– Завтра он вернется, – сказала она. – Вместе с братьями-монахами.

Томас попытался убедить ее, что в Кале Лэма слушать никто не станет.

– Уорику нужны солдаты. Никому нет дела до того, что мы вероотступники, – настаивал он.

Конечно, ей бы тогда сразу признаться ему, что вероотступничество – не единственный ее грех, но что-то ее удержало, а теперь они здесь, в Англии, всего в одном дне пути от Кентербери.

– Но кто он такой? – спрашивает Томас. – Этот епископ?

– Его зовут Коппини. Сэр Джон говорит, он французик из какой-то Италии. Посланник самого папы.

– Папы? – смеется Томас.

Кэтрин тоже улыбается. Нелепое слово и впрямь смешно звучит в ее устах. Это напомнило ей ночь, когда они встретили в лесу продавца индульгенций и разговорились о короле. А им не по чину было обсуждать столь знатных особ.

Повозка, громыхая, катит через город и наконец прибывает в лагерь. Земля под ногами здесь превратилась в бурое вязкое месиво, в котором недолго и башмаки потерять, а дождь такой, что вряд ли прекратится скоро – если вообще прекратится.

Когда они снимают Ричарда с повозки, тот просыпается.

– Как прошло? – хрипит он. Его губы потрескались, дыхание несвежее, глаза с трудом приоткрываются.

– Ты ничего не пропустил, – успокаивает его Джеффри. – Они поджали хвосты, едва увидели нас.

– Сражения не было?

Джеффри качает головой.

– Кит здесь? – спрашивает Ричард, смежая веки.

– Здесь я, – отвечает Кэтрин.

Облегченно вздохнув, Ричард снова засыпает. Они заносят его в палатку, где уже сидит на своем сундуке с подушкой сэр Джон. Он наклоняется, целует сына и затем обращается к Кэтрин:

– У меня хорошие новости, Кит. Милорд граф Уорик пришлет сегодня утром своего лекаря. Его зовут Фурнье. Он слывет превосходным врачом.

Кэтрин не знает, что сказать на это.

– Это не в укор тебе, – продолжает сэр Джон. – Любой больной не мог бы желать более внимательной сиделки, да и Гастингс славит тебя, рассказывая всем о твоем умении обращаться с ножом.

– Уильям Гастингс – добрый человек, – роняет Кэтрин.

Сэр Джон с ней соглашается.

После его ухода она опускается на колени рядом с Ричардом и пытается осмыслить происходящее. Она не представляет, как быть дальше. Нужно уходить, пока Томас не потащил ее к верховному приору, но совесть не позволяет оставить Ричарда. Возможно, этот лекарь поможет ей принять решение.

Но когда Фурнье появляется, она по-прежнему пребывает в сомнениях.

– Господин Доминик Фурнье, – объявляет слуга лекаря, откидывая полог палатки. Входит Фурнье. На нем бархатный плащ, засаленный на отворотах, и обвислая меховая шляпа с промокшим плюмажем из гусиных перьев. Скулы и подбородок покрывает неряшливая щетина, темные брови сходятся на переносице. Выглядит он встревоженным, словно боится, что его вот-вот разоблачат.

– Вино есть? – спрашивает он. – Любое подойдет.

– Нет, – отвечает Кэтрин.

– Что ж, – кивает он. – Не будем терять времени. Парень, обнажи рану.

Слуга смотрит на Кэтрин, спрашивая у нее дозволения. У него серое лицо и наполовину отрезанное ухо, от которого Кэтрин не в силах отвести взгляд. Как странно, рассеянно недоумевает она, что мужчины с отрезанными ушами попадаются крайне редко. Куда потом деваются все эти мальчишки? Неужели только некоторые из них успевают возмужать?

Она не хочет, чтобы слуга прикасался к ране, поэтому сама склоняется над Ричардом и снимает повязку. Слышит, как Фурнье причмокивает, принюхивается. Рана черная по краям, слегка сморщенная, кожа вокруг розовая, нежная, тонкая как шелк. Что-то блестит между ее краями. Кэтрин знает, что рана заживает, и довольна – нет, изумлена тем, что ее старания не пропали даром.

– Да, да, – говорит Фурнье, – как я и опасался. Рана заживает снаружи внутрь. В ней запечатывается горячий жидкий гумор[69]. Рану надобно прижечь. Нужен огонь.

Кэтрин выпрямляется во весь рост.

– Вы намерены жечь его огнем? – Паника придает пронзительности ее голосу.

– Иначе нельзя, – отвечает Фурнье. – Нужно очистить рану изнутри огнем, а потом пустить ему кровь. Такая рана, тем более в таком месте, нарушает баланс гуморов. Нужно сделать маленький разрез между пальцами, там. – Длинным носком своего паттена[70] он тыкает в безвольно лежащую руку Ричарда. – Это место напрямую связано с печенью. И луна сейчас благоприятствует кровопусканию.

Он жестом показывает наверх. Кэтрин смотрит на лекаря, чувствуя, как в ней что-то набухает – некая физическая сила, сотрясающая ее хрупкое существо, заполоняющая все клеточки кожи. С ней всегда так бывает в мгновения опасности. Приоресса однажды предположила, что в ней живет дьявол, и избила ее, словно рассчитывала, что побоями изгонит из нее демона.

Теперь Кэтрин идет в угол палатки, где у одной из подпорок Томас оставил полэкс великана. Оружие легче, чем ей казалось раньше, но, когда она берет его в руки, под тяжестью наконечника полэкс сам собой грозно опускается, и его острие оказывается направленным в живот Фурнье.

Лекарь отшатывается.

– Только троньте его, – предупреждает она. – Я вас проткну.

Кэтрин никогда еще не была столь уверена в своей правоте, и все же… что она делает? Угрожает полэксом личному лекарю самого графа Уорика. Фурнье отступает еще на шаг. Его щеки покрываются красными пятнами, губы трясутся. Пятясь, он теряет в грязи свои паттены.

– Ты сумасшедший! – взвизгивает он.

Кэтрин тычет в его сторону острием полэкса.

– Уходите, – говорит она. – Вон отсюда.

– Ты не дослушал! – кричит Фурнье, задом выходя из палатки. – Ты еще не все знаешь… слышишь?

Прежде чем Кэтрин успевает что-то сказать в ответ, лекарь исчезает. Слуга подбирает его паттены и выскакивает следом.

Некоторое время спустя приходит Джеффри. Ричард спит под покрывалом из грубой шерстяной ткани, дыхание у него ровное.

В первое мгновение Джеффри ничего не говорит, но видно, что он рассержен.

– Сэр Джон расстроен, – наконец произносит он.

Кэтрин молчит. А что тут скажешь? Ее одолевает стыд.

– О чем ты думал? – продолжает Джеффри. – Прогнать личного лекаря самого графа Уорика!

Кэтрин качает головой и закрывает глаза, чтобы сдержать слезы. Она по-прежнему не знает, что сказать. Ну почему она вечно лезет на рожон? С другой стороны… Фурнье собирался прижечь рану Ричарда, а этого нельзя было допустить.

– Странный ты парень, Кит, это уж точно. Если б не ухаживал так хорошо за Ричардом, то… даже не знаю. Тебе давно бы ухо отрезали.

Вспомнив неопрятного мальчишку, слугу Фурнье, Кэтрин резко кивает, проглатывает комок в горле.

– Раз уж так вышло, пару деньков не попадайся ему на глаза, – советует Джеффри.

Позже в тот же день отдают приказ сворачивать лагерь.

– Слава богу. – Томас думает, что, снявшись с лагеря, они избавятся от Фурнье или Лэма, но он заблуждается, ибо приходит новость, что епископ будет сопровождать их в походе.

– Уорик рассчитывает, что он предаст анафеме армию короля, – смеется сэр Джон, наблюдая, как его лучники под дождем убирают палатки.

Нагрузив повозку, они покидают Сандвич и двигаются в Кентербери по Римской дороге, которой тысяча лет, но она до сих пор почти на всех участках благополучно служит своей цели. В полях по обе стороны от нее все впадины залиты водой, и, если кому-то случится сойти с дороги, он по колено провалится в грязь.

– Не припомню таких затяжных проливных дождей, – говорит кто-то из лучников.

– Пшеница сгниет на корню, если так будет продолжаться.

– Если так будет продолжаться, все сгниет на корню. И мы сгнием к чертям собачьим.

Они перебираются через вышедшую из берегов реку. В полях плавают лебеди. А дождь все поливает. Но тем не менее их ряды постоянно пополняются новыми солдатами. Вскоре впереди на фоне неба они видят башни собора.

Кэтрин бредет сразу же за повозкой рядом с Хью. Каждый шаг, приближающий ее к городу, причиняет боль, но она не может придумать, как ей быть.

– Еще раз я этого не выдержу, – шепчет ей Хью.

Она поднимает на него глаза.

– Чего не выдержишь?

Хью озирается по сторонам, смотрит вдоль колонны, проверяя, не прислушивается ли кто к их разговору. Заметив что-то или кого-то, качает головой. Они идут в молчании, пока он вновь не останавливается. Здесь дорогу обступают деревья и густые кустарники. У канавы справляет нужду какой-то лучник.

– Прощай, Кит. – Хью протягивает ей руку. Она пожимает ее. Рука у него холодная, Кэтрин кажется, будто она держит рыбу.

– Уходишь? – спрашивает Кэтрин.

– Сил моих больше нет, – кивает он. Потом сходит с дороги на траву и в следующее мгновение пропадает из виду.

Кэтрин собирается позвать его, остановить, сказать, чтобы вернулся или ее подождал. Она и сама не знает, что у нее на уме.

– Вперед, не останавливайся, – подгоняет ее Дафидд, когда они с Томасом наталкиваются на нее сзади. Она возобновляет шаг. Впереди висят поникшие знамена. Солдаты кутаются в плащи.

С повозки соскакивает Уолтер. В руках у него четыре мешка со стрелами. Один он протягивает Томасу.

– Следи, чтобы не промокли, – говорит он. – Завтра они тебе понадобятся. – Он оглядывается. Спрашивает: – А где этот заморыш Хью?

Томас пожимает плечами. Уолтер обращает взгляд на Кэтрин. Она тоже пожимает плечами, но по-другому, и Уолтер сразу все понимает. Он сходит с дороги и смотрит вдоль колонны.

– Безмозглый слюнтяй, – фыркает он. – Надеюсь, скауты его не поймают. А то ведь повесят на первом же суку.

Они продолжают путь.

Хью сбежал, думает Кэтрин. Увидит ли она его когда-нибудь? Узнает ли, как сложилась его судьба?

Коровы в каком-то саду смотрят на колонну воинов.

– Надо бы прихватить с собой одну, – предлагает Дафидд. – А то, как знать, вдруг понадобится.

– Только тронь их – и граф Уорик велит утопить тебя прямо в луже.

– А лебедя можно?

– И лебедя нельзя.

– Да вы гляньте вокруг! – восклицает Дафидд. – Посмотрите, сколько здесь всего! В жизни ничего подобного не видел. Всюду сады. Груши, сливы, вишни. А это что? Каштан, черт меня побери! А дичи сколько! Куропатки, павлины, фазаны. А про овец я вообще молчу!

– Овцы! – мычит Оуэн.

– А люди где? Как будто здесь все само растет и жиреет.

В каждой деревне – упитанная домашняя птица, опрятные постоялые дворы, где в оловянных кружках подают пиво, сваренное из привозного хмеля, а также сырный пирог и горох в сливочном масле. Но Кэтрин каждый шаг лишь приближает к виселице.

И вдруг сзади они слышат рев труб и крики:

– Посторонись! Дорогу!

Это скачет граф Уорик со своей свитой рыцарей. Он полностью одет в броню, забрало на шлеме поднято. Из-под копыт коней летит грязь. Когда они проезжают, солдаты поднимают головы, вытягивают шеи, глядя им вслед, идут за ними. Кэтрин качает головой. Она не может взять в толк, почему никто не хочет понять, что он на самом деле за человек. Мгновением позже мимо едет на коне граф Марч – едет неторопливо, с меньшей помпой. За ним следуют другие – Солсбери и Фоконберг со своими слугами. Несмотря на дождь, их знамена развеваются. Потом появляется епископ Коппини, и завершает кавалькаду Лэм.

– На ужин торопятся, – усмехается Дафидд.

Вечером они располагаются лагерем на общинных землях за серебристо-серыми стенами Кентербери. В тишине ночи Кэтрин собирает свои вещи – нож, немногочисленную одежду, запасной капюшон, – кладет все в мешок и ждет.