Томас невольно застонал, вновь увидев каракку «Мэри». Он надеялся, что с этим судном и его коротышкой-капитаном, имя которого уже позабыл, распрощался раз и навсегда. Но когда они, усталые, выходят через Морские ворота на пристань, их ждет, сидя глубоко в воде, та самая каракка, и на ней у румпеля стоит, уперев руки в бока, тот самый капитан с одним зубом во рту. С нескрываемым презрением наблюдает он, как они поднимаются на борт. Их он как будто не узнает и вообще держится так, словно завладел судном надлежащим порядком и теперь является его законным хозяином.

– Живей-живей, – подгоняет он, – занимайте места. Отлив начинается. Ветер упустим, если не поторопитесь.

Жаль, что Кэтрин не видит этого фанфарона, думает Томас. Вот уж посмеялась бы! Но сэр Джон Фейкенгем попросил, чтобы она осталась в Кале и ухаживала за его сыном. Так что Кэтрин отправится на другом судне, позднее, и Томас этому рад. Какой от нее толк, если дело дойдет до боевых действий?

Тем временем все его товарищи уже сошли на палубу, располагаются на шкафуте[64]. На борт поднимается новый отряд лучников в сине-белых нарамниках; у каждого на груди – эмблема Фоконберга в виде рыболовного крючка. Томас невольно находит глазами то место, где он убил Кобэма, Саксби и других напавших на него матросов. Вонзившиеся в борта стрелы обломали и зачистили заподлицо, превратив их в сучки на древесине.

Когда становится ясно, что больше пассажиров судно взять не сможет, матросы убирают сходни, и каракка отчаливает. Две баржи берут ее на буксир, и их команды, энергично работая веслами, выводят каракку в более глубокие воды пролива. Потом баржи уходят, а новая команда каракки ставит парус, который с шумом наполняется ветром. Несколько мгновений «Мэри» покачивается на воде, словно собирается с духом, и затем на молочной пене волн устремляется в открытое море, туда, где уже собрались несколько судов, готовящихся пересечь пролив; на каждом корабле – воины в латах и шлемах.

– Скоро будем на месте, – произносит Джеффри.

– Помнится, такое я уже слышал, – отвечает Томас.

Однако Джеффри не ошибся. Вскоре, подгоняемые ветром, они уже несутся по неспокойному зеленому морю, пробиваясь сквозь волны. В спины им светит солнце, за кормой кричат чайки. Их парусник – один из шести кораблей, на которых плывут лучники и латники Фоконберга, – являет собой великолепное зрелище.

Через некоторое время на горизонте из тумана проступает низкий берег Англии, а потом и меловые скалы, возвышающиеся над Дувром.

В последние дни Томасу не давали покоя мысли о том, как ему удастся в этот раз пересечь Узкое море, и он почти не думал о грядущих сражениях. Но по мере приближения к побережью Кента настроение на борту каракки меняется. Страшась предстоящей битвы, некоторые лучники становятся чрезмерно говорливыми; другие притихли, бормочут молитвы, крестятся. Третьи возятся с оружием, надевают на запястья наручи, разминают перчатки, проверяют исправность стрел. Один или двое вдруг раззевались. Дафидд что-то насвистывает сквозь зубы. У Томаса пересохло во рту, руки дрожат. Вот бы выпить эля.

– Сандвич, – говорит Уолтер, указывая туда, где вдалеке на фоне зеленой болотистой местности выделяются светлые крыши домов вокруг церкви из темного камня. – Вряд ли б мы поперли на него, если б французы уже не разрушили стены и не сожгли все дотла. – Он по-прежнему угрюм, раздражителен, вовсе не воодушевлен мыслью о том, что всех их ждет впереди.

– Но все же радостно снова увидеть родные берега, – пытается подбодрить его Джеффри.

– Сроду еще не доводилось ступать на берег там, где мне не рады, – продолжает Уолтер. – Бьюсь об заклад, на этот раз они припасли пушки. Пушки и вода. Пушки и вода. Самое противное сочетание. Либо камень в рожу, либо утонешь. В общем, будет весело. Где Саймон?

– Здесь я.

– Вот щас, олух небесный, и познаешь все прелести пушек.

Едва они входят в портовый фарватер, раздается первый пушечный выстрел. Впереди они видят пристань и каменные стены города. Ворота закрыты. От костров поднимается дым, вдоль всей стены у бойниц толпятся воины.

В воздухе свистит первое каменное ядро, затем его полет замедляется, и оно падает в мутную воду канала. С головного судна доносятся радостные крики. Стреляет вторая пушка. На этот раз грохот слышен дважды: сначала сам выстрел, затем удар ядра, угодившего прямо в середину борта головного судна. Ядро пробивает деревянный борт и врезается в гущу стоящих за ним солдат.

Парусник кренится, теряет ход. Томас слышит крики ярости и боли. По борту корабля текут потоки крови. Погибших и раненых выбрасывают в море: это оставшиеся в живых расчищают для себя место, чтобы пускать стрелы. Затем громыхает третья пушка.

– Видали? – орет Уолтер, перекрикивая шум. – Видали?

Ядро врезается в то же судно, отчего корабль сотрясается. Снова истошные крики. Томас слышит, как воины взывают к обороняющимся, просят пощады. Умоляют прекратить пальбу.

Грохочет четвертая пушка. Лучники на борту головного судна выпускают стрелы в сторону берега, целясь в пушкарей, но им не хватает места, они мешают друг другу, а пушкари скрыты за заборами и под черепичными крышами. Стрелы падают на мостовые, высекая искры. Защитники города стреляют огненными стрелами, оставляющими в воздухе за собой черные дуги, и вскоре первый парус в огне, рассыпается горящими черными ошметками, которые падают на головы солдат.

И вот ядро попадает в каракку «Мэри». Небольшое, размером с голову человека, оно разносит в щепки ограждение шкафута, насквозь пробивает грудь первого воина, второго подбрасывает в воздух, третьему врезается в нижнюю часть туловища. Во все стороны летят деревянные щепки и куски человеческих тел; оставшиеся в живых от ужаса закрывают ладонями лица. Всюду кровь, на солдат льется розовый дождь, от которого краснеют лица, глаза слипаются, а во рту появляется характерный медный привкус.

«Мэри» врезается в головной корабль, который уже охвачен огнем и заваливается на пристань. Палуба его усеяна трупами, раненые из последних сил ползут и карабкаются, пытаясь выбраться с корабля, чтобы не сгореть и не утонуть.

Томас следует за Уолтером в брешь между кораблями, перелезая через обагренные кровью ограждения, падает, поскользнувшись в луже крови, но быстро поднимается, чтоб не затоптали. Вокруг стоит рев, и Томас осознает, что он тоже орет. На них беспрерывно сыплется град стрел, которые пронзают солдат, разворачивают их, пригвождают к палубе.

Рядом с Томасом падает солдат, сраженный стрелой, что впилась в него между пуговицами куртки. Другой Томас, Джонсон, получает типичную для лучника рану: стрела протыкает ему бедро. Он бросает свой лук, поворачивается и, хромая, идет прочь, но его отталкивает в сторону кто-то из воинов Фоконберга, стремящийся выбраться на сушу.

Еще один воин падает, когда пытается перелезть через борт судна на причал. Он вскрикивает, и его тело расплющивается под давлением корпуса судна, бьющегося о стенку пристани. Томас вниз не смотрит.

– Фоконберги!

Томас неуклюже вываливается на причал, спотыкается, когда рукоять полэкса оказывается у него между ногами; в это самое мгновение над ним со свистом пролетает стрела и вонзается в горящий корабль. От черного дыма невозможно дышать. Томас твердо встает на ноги, закидывает полэкс за спину и начинает стрелять из лука: не раздумывая, машинально пускает одну стрелу за другой – заряжай, натягивай, бей, заряжай, натягивай, бей, – сказываются многочасовые тренировки на стрельбище. Метит в лица.

Защитники города одеты в такую же форму, как и солдаты в Кале: темные льняные куртки с крестом святого Георгия. Умелые лучники, они стреляют безостановочно, выкашивая ряды солдат Фоконберга. Небо темнеет от их стрел. Убитые падают, раненые вопят. Товарищи оттаскивают раненых из-под обстрела, булыжники почернели от крови.

В шлем Томаса попадает стрела. Кажется, что его голову схватили и швырнули на землю. Он опрокидывается, высоко задрав ноги. В глазах мелькает зеленая вспышка, и вот он уже распростерт на земле, смотрит на серое небо, по которому расползаются клубы дыма. Над Томасом в обе стороны со свистом летят стрелы. Через него переступают, спотыкаются о его безжизненные ноги. Вокруг ор невообразимый. А он не может встать. В глазах темнеет, шум отдаляется. Где он? Что происходит? Томас чувствует, как по телу разливается тепло, лицо расплывается в глупой улыбке. Затем что-то загораживает от него белый свет. Над ним высится Оуэн. Своей огромной, как лопата, ладонью он берет Томаса за подмышку и ставит на ноги.

– Отступаем, – говорит Оуэн. Рослый, широкий в груди и плечах, он толкает Томаса назад, заслоняя его собой. – Отступаем.

Томас приходит в себя. Снова чувствует силу в ногах. Подбирает с земли свой лук. Оуэн по-прежнему рядом с ним, стоит спиной к вражеским воинам. К ним подбегает Дафидд.

– Все в порядке? – кричит он.

Томас кивает. У него еще остались стрелы. Орудия у городских ворот безумолчно громыхают. Ствол одной из бомбард наведен на песчаный берег. Томас видит, как воины сгрудились вокруг нее, присев на корточки, и раздувают фитиль. Потом отходят на шаг назад, затыкают руками уши, орудие подпрыгивает и стреляет. Из ствола вырывается огромное облако дыма, от одного грохота можно сойти с ума.

Каменное ядро разрывается в первых рядах атакующих. Четверо, пронзенные осколками, погибают на месте. Солдаты падают, раскинув руки и ноги. В воздухе плывет кровавый туман. Слышатся вопли. Воины пытаются спастись бегством, но двадцатники[65], размахивая полэксами, заставляют их идти вперед.

Стреляет вторая пушка. Но она взрывается. Куски железа и дубовой древесины разлетаются, поражая столпившихся вокруг защитников города, превращая их в облако дыма и крови, раздирая на части. Атакующие ликуют. Мужество возвращается к ним, и, вдохновленные, они устремляются вперед по залитому кровью берегу. К ним присоединяются новые отряды из числа прибывших на парусниках. С появлением свежих сил атакующие начинают одолевать обороняющихся и, кажется, вот-вот достигнут своей цели.

Шаг за шагом они пробиваются в город, укрываясь за стенами, бочками, смотанными канатами и повозками, но стрелы по-прежнему настигают их; тяжелые кинжальные наконечники с характерным глухим стуком вонзаются в дерево и штукатурку, в камни и человеческую плоть.

Томас стреляет без передышки, пока у него не кончаются стрелы. С пустым мешком на поясе он поворачивается и начинает пробираться в задние ряды, уступая место другим лучникам. Глаза ему заливает пот.

Он видит Уолтера. Тот на мгновение останавливается в смрадном переулке между двумя новыми домиками.

– Надо обойти орудия с тыла! – кричит Уолтер. – Бери свой чертов полэкс и давай за мной.

Томас припускает за ним, но они опаздывают. У обороняющихся тоже кончились стрелы. Побросав луки, они берутся за другое оружие – боевые молоты, кинжалы, фальшионы, секачи – и лезут через стену, чтобы схлестнуться в рукопашной с атакующими воинами. Билльмены Фоконберга движутся им навстречу; завязывается бой на кинжалах и топорах, исход которого решит не искусство воинов, а страх быть загнанным в море.

Поначалу кажется, что атака нападающих вот-вот захлебнется. Обороняющиеся напирают более мощно, сминая левый фланг атакующих. Они побеждают. Но вдруг гремят барабаны, ревут трубы, воины Фоконберга выкрикивают победные лозунги. В атаку идет отряд всадников под знаменем Фоконберга, левый фланг восстанавливается, а правый начинает теснить врага.

Вскоре судьба боя решена. Настает момент, когда безо всяких объявлений все понимают, что произойдет дальше. Атакующие без труда оттесняют защитников города, и те, смешав боевые порядки, спасаются бегством. Это разгром.

После боя Томас сидит на разбитой бочке, закрыв лицо руками. В висках стучит, пальцы кровоточат от натягивания тетивы. Он развязывает кожаный ремешок под подбородком, снимает шлем и рассматривает его. В задней части на прежде гладкой поверхности – вмятина в форме звездочки и канавка от стрелы, которая, видимо, чиркнула по шлему и отлетела в сторону. Сбоку на голове он нащупывает вспухшую ссадину, кончики пальцев становятся мокрыми. Томас надевает шлем и снова завязывает ремешок.

Запах дыма, поднимающегося с крыши дома неподалеку, смешивается со зловонием крови, нечистот и селитры. Вооруженные всадники, решившие исход боя, ворвались в город, и теперь лучники и билльмены рассеялись кто куда и почти все занялись мародерством. Берег завален трупами, словно их специально накидали туда, нагромоздили один на другой; какие-то тела пронзены стрелами, на других – отметины от ударов боевых молотов, глеф[66], кинжалов, топоров. Некоторых разнесло на куски каменными ядрами. В воздухе уже жужжат мухи; в канавках между булыжниками блестит кровь, на вид маслянистая и вязкая. Кровью забрызганы глинобитные стены домов; вокруг валяются обрывки знамен и одежды, покореженные доспехи, брошенное оружие, сломанные стрелы, мертвая лошадь. На мостовой лежит чья-то рука, ловко отрубленная у локтя.

Томас видит, как двое лучников в сине-красных куртках перебирают трупы, сваленные у церковной стены штабелями в три-четыре ряда. Они поднимают их с земли и бросают в сторону, как мешки с зерном, пока не находят среди трупов живого. Один лучник криком предостерегает товарища. Раненый что-то невнятно мычит, вскидывает руки, умоляя о пощаде. Второй лучник, не раздумывая, вонзает кинжал ему в лицо. Раздается душераздирающий вопль. Мародеры поднимают головы, осматриваются вокруг и снова принимаются за свое. Убитый перестает дергаться, но лучник продолжает кромсать его, не в силах остановиться от ужаса. Его рука с коротким черным кинжалом поднимается и опускается, поднимается и опускается, словно он толчет орехи в ступке. Томас зажимает уши ладонями.

По дороге идет Уолтер, с ним пятеро или шестеро лучников из их отряда. На рукавах его куртки кровь, на небольшом круглом щите вмятина. С довольным видом он подбрасывает и ловко ловит небольшой кожаный кошелек. Томас рад видеть рядом с ним Дафидда, Оуэна и Рыжего Джона. Штаны Дафидда разорваны на колене, вся штанина в крови. У Оуэна синяк под глазом. Но они живы.

– Так, парни, ждите здесь, – велит им Уолтер. – У погибших забирайте что хотите, но больше ничего не трогать. Только попробуйте к кому-нибудь в дом сунуться – своими руками убью!

Он поворачивается и через городские ворота идет на пристань. Остальные собираются вокруг Тома, рассаживаются кто где. По кругу передают кувшин эля.

– Пейте спокойно, – говорит Рыжий Джон. – Я за него заплатил.

– Эль, – с наслаждением произносит Саймон. – Святые угодники, как хорошо снова оказаться в Англии.

Хорошо-то хорошо, но не радостно.

– Правда, странно как-то: будто мы все равно что захватчиками вторглись на родную землю, да? – замечает Дафидд, указывая на трупы. – Словно нам здесь не рады.

– А ты про этих уродов не думай, – наставляет его Саймон, отпивая эль. – Хоть они и одеты как солдаты королевского войска, это не настоящие англичане. Бьюсь об заклад, половина из них точно французики.

– И все же… – молвит Томас.

– Народ нас ждет. Скоро сам убедишься. Как только мы ступим на дорогу в Кентербери, люди толпами будут присоединяться к нам. И девицы тоже. Именно поэтому нам не дозволяют здесь грабить, крушить и ломать. Иначе отпугнем народ. А мы должны доказать, что мы лучше, нежели эти мерзавцы с севера. Извини, Томас.

На улицы выходят жители – мужчины, женщины, дети. Они в ужасе таращатся на горы обломков и трупов. Матери ладонями прикрывают своим чадам глаза. Какой-то торговец с женой стоят перед своим домом, смотрят на разбитые окна, на соломенную крышу, утыканную стрелами, на труп солдата, валяющийся на пороге. На кровавые отпечатки пальцев на стене. Какой-то малыш ступает в лужу крови и заходится плачем, потому что мама не может отчистить его башмачок.

– Я видел, как убили Томаса, – сообщает Томас.

Кто-то удрученно сетует, другие опускают глаза.

– А где его лук? – спрашивает Дафидд.

У Томаса был замечательный лук. Томас качает головой. Должно быть, кто-то его подобрал.

– Смотрите, что я нашел, – говорит Малютка Джон Уиллингем, показывая товарищам кинжал искусной работы. Рукоятку украшает эмблема – петух с пышным хвостом.

– На твоем месте я не стал бы оставлять его себе, – предупреждает Дафидд. – Представь, что будет, если его сын увидит у тебя этот кинжал?

– Ну не могу же я продать кинжал его владельцу. Этот выродок приказал долго жить.

– Тогда сколи с рукояти цыпленка.

Джон берет кинжал за клинок и бьет рукоятью о камень. После нескольких ударов петух откалывается, но теперь Джону не нравится этот кинжал, и он бросает его в воду.

Они сидят, наблюдая, как другие лучники обирают убитых: срывают забрала, срезают кожаные шнурки, снимают кольца, прикарманивают кошельки, прихватывают оружие, сумки – присваивают себе все, что может пригодиться. Кто-то смеется, видя, что его товарищ наступил на кучу синих кишок, которые вывалились из воина, неудачно напоровшегося на что-то острое.

Хью сидит чуть в стороне от остальных, смотрит на море. Лицо у него цвета гусиного жира.

Томас окликает его.

– Хью, все в порядке?

Хью молча качает головой, показывая на ближайший труп. В глазах у него слезы, сам он дрожит, на куртке – следы рвоты. Его мешок полон стрел.

– Вот доберемся до Лондона, и все это кончится, – пророчит Дафидд. – Король прогонит от себя всех тех, кого нам нужно, и мы отправимся по домам, как раз успеем к уборке урожая.

– Мне так и так нужно дома быть к уборочной, – говорит Джон Брамптон. – Мама у меня старенькая, одна без меня не справится. Хотя сам я терпеть не могу копошиться в поле.

Появляются Уолтер с Джеффри.

– Возвращаемся на судно, парни, – объявляет Джеффри. – За вещами. Некогда рассиживаться, если хотим найти сухое местечко для ночлега.

Они пробираются обратно к набережной через рыночную площадь, но им приходится подождать у городских ворот: к причалу ведут пленных. Один из них – в дорогих доспехах с покореженным бевором[67] – явно рыцарь высокого достоинства.

– Кто это такой?

– Да черт его знает, – отвечает Уолтер. – Его везут обратно в Кале, там и получит по заслугам.

Он бьет ребром ладони по другой руке, имитируя удар топора по колоде. Рыцарь – безусый юнец с большими испуганными глазами – в нерешительности замедляет шаг, но небритый солдат в нарамнике с эмблемой Фоконберга подталкивает его сзади, и тот снова идет вперед.

Вернувшись на каракку, они видят, что Джонсон умер. Он лежит на боку в луже крови у борта, из бедра по-прежнему торчит стрела, голова запрокинута, губы посинели, лицо бледное, как луна.

– Я видел, вроде шевелится, – пожимает плечами капитан. – Думал, он просто ранен.

Они забирают свое снаряжение, помещают тело Джонсона в гамак, по самодельным сходням сносят его на берег и кладут на телегу. Волов взять негде, посему они сами впрягаются в повозку. Пройдя через город, видят похоронную команду – несколько человек с лопатами и мотыгами хоронят убитых в поле за городом. Трое священников и двое герольдов[68] считают трупы. Лучники опускают на землю Джонсона, делят между собой принадлежавшие ему ценные вещи, а его тело бросают в яму.

На участке общинной земли за кладбищем Фоконберг разбивает лагерь. Здесь тоже люди с лопатами воздвигают земляные укрепления; другие в близлежащем лесу рубят колья. Возле конусообразной красной палатки с желтой окантовкой разводят костер, кто-то водружает на копье знамя Фоконберга. Воины в незнакомой униформе прохаживаются взад-вперед, ожидая возможности поговорить с его герольдами.

– Видите? – говорит Саймон. – Вон сколько народу стекается под наши знамена.

Они ставят палатку в углу лагеря, из какого-то сарая приносят дрова и разжигают костер. Сидя на своих шлемах возле огня, смотрят на очередь воинов, пришедших записаться в армию Фоконберга. Люди здесь разные – от свинопасов, вооруженных грубыми железными биллями и глефами, до рыцарей, сопровождаемых свитой в гербовой одежде. Некоторые из солдат, против кого они только сегодня сражались, вернулись, чтобы вступить в их ряды. Подразделения и отряды воинов привозят с собой телеги, груженные бочками и мешками, приводят своих женщин и детей, и к вечеру численность их войска увеличивается вдвое.

– Скоро мы станем непобедимыми, – смеется Дафидд.

– Посмотрим, когда доберемся до Кентербери, – отвечает Уолтер. – Это будет первая настоящая проверка.

Кентербери. Само упоминание этого названия причиняет Томасу боль. Он оглядывается вокруг, ища глазами Кэтрин, но потом вспоминает, что ее здесь нет.

– А далеко еще? – спрашивает он.

– Может, день пути, – наугад отвечает Джеффри. – Не так уж далеко.

Припускает дождь. Они укрываются в палатке и из проема наблюдают, как костры с шипением гаснут.

Дождь не прекращается следующие два дня, и к третьему весь лагерь превращается в зловонное болото, по которому невозможно ходить. Солдаты то и дело поскальзываются и падают. И даже лошади поскальзываются и падают. Латы и оружие ржавеют. Куртка Томаса стала вдвое тяжелее. Мужчины отправляют естественные нужды прямо с земляных валов.

Все ждут графа Уорика – он все еще в Кале.

– Что-то он не торопится, – замечает Дафидд. – Кажется, я полжизни жду этого графа Уорика и попутного ветра, дьявол его побери!

– Попутный ветер, – повторяет Оуэн. Он приподнимает ягодицу и пускает газы.

На следующее утро прибывают корабли. А дождь все идет. Томас и Джеффри сидят под промокшим соломенным навесом дома хозяйки пивной и потягивают эль. Она сердито поглядывает на них, потому как вдвоем они занимают почти все места, и другим посетителям негде присесть. Они беседуют о Хью.

– Он же совсем еще юнец, – говорит Томас. – Ему бы дома сидеть. А не смотреть на все это. – Томас показывает на рыночную площадь. Дождь смыл кровь с булыжников мостовой, и о недавнем бое напоминают лишь разбитые окна, выбоины в каменных стенах, стрелы, торчащие из соломенных крыш, словно иголки в подушечке. Одна стена, все еще черная от копоти, изрыта ямками от осколков взорвавшейся бомбарды.

– Ха, – смеется Джеффри. – Послушать тебя, Томас, так ты у нас прям бывалый солдат.

Томас задумывается. Боже, а ведь Джеффри прав. Сколько всего он натворил! Сколько людей отправил на тот свет!

А руки! В бороздках на ладонях запеклась кровь. Господи помилуй.

– Полно солдат куда моложе, нежели Хью, – замечает Джеффри. – Я в его возрасте воевал во Франции. А Уолтер? Сколько ему было, когда он впервые пошел на войну? Три года? Четыре? – На верхней губе Джеффри блестит след эля в виде полумесяца.

– Но Хью очень нежен душой, – доказывает Томас. – Видел его сразу после высадки на берег? Его тошнило, он обмочился. Не выпустил ни одной стрелы.

Джеффри отводит глаза, словно в этом есть и его вина.

– В следующий раз заставлю его выпить больше эля.

– Думаю, дело не в том, что ему не хватает мужества.

Джеффри пожимает плечами.

– Пожалуй, ты прав, – соглашается он. – Может, и впрямь нечего ему тут делать. Сидел бы в каком-нибудь монастыре.

Томас от неожиданности шлепает губами. Какой-то мальчишка несется через портовые ворота с отсутствующей опускной решеткой, которую покорежили во время сражения и уже отнесли в кузницу.

– Прибыл граф Уорик! – кричит мальчишка, и они торопятся допить эль. К тому времени, как Уорик сходит на берег, о его прибытии знает уже весь город. Мужчины, женщины и дети, невзирая на дождь, спешат к пристани, чтобы посмотреть на графа.

Уорик появляется верхом на том же красивом вороном коне, на котором был в тот день, когда приезжал в Сангатт на охоту. На нем дорожный плащ, а под ним – табар с крестом святого Георгия, – дабы угодить простому солдату и дать понять народу, что он прибыл не для того, чтобы воевать с их королем. Толпа приветствует Уорика ликованием. Все его благословляют и благодарят за то, что он приехал.

– Уорик! – кричат собравшиеся. – Уорик!

– За что его так любят? – спрашивает Томас. Он помнит, каким Уорик предстал его взору после охоты. Невозможно было выпытать у Гастингса, что на самом деле произошло в лесу, но именно граф выстрелил в Ричарда, а потом поспешно ускакал с места происшествия.

– Народ понять немудрено, – отвечает Джеффри. – Он очистил Узкое море от пиратов, их нет уже несколько лет. И от французов. Это больше, чем смог бы сам король.

Они стоят у обочины дороги, ведущей к лагерю Фоконберга, и, когда Уорик проезжает мимо, взгляд его падает на них. Лицо Уорика дергается: он их узнал. Улыбка его омрачается, он резко отводит глаза и едет дальше, глядя перед собой и сжимая кулак.

– Но вообще-то он тот еще сукин сын, – тихо говорит Джеффри. – Этого у него не отнять.

За Уориком следует сын герцога Йоркского, граф Марч. Куда более рослый, он едет верхом на превосходном боевом коне серой масти. Последний раз Томас видел графа после стычки в Ньюнгеме. Марч улыбается, машет рукой, смеется, и даже со своего места Томас видит, кто его так вдохновляет. Немного дальше по улице стоит высокая женщина в темно-зеленом длинном платье. У нее пышная грудь, шляпка сдвинута назад. От одного взгляда на эту красавицу у Томаса пересыхает во рту. Проезжая мимо нее, граф Марч пускает коня вскачь. Из-под копыт на мостовую летят искры. Он делает вид, что усмиряет коня, похлопывает его по шее и, когда животное успокаивается, снимает шляпу и приветствует женщину. Та краснеет, а ее муж, стоящий рядом, глупо улыбается. Мгновение спустя граф Марч продолжает путь, но оборачивается и долго смотрит на эту женщину.

Следующим едет отец Уорика, граф Солсбери. Он сидит в седле сгорбившись, сердито сверкая глазами из-под полей шляпы, на которой скопились дождевые капли. Смотрит на людей злобно, будто они путаются у него под ногами и виноваты в том, что идет дождь. Все, мимо кого он едет, мгновенно затихают. За ним, на некотором удалении, тащится сэр Джон Фейкенгем. Его маленького пони ведет под уздцы Уильям Гастингс. У Гастингса вид нездоровый: должно быть, он плохо перенес плаванье и опасается, что может выпасть из седла. В нескольких ярдах позади один из его людей, в куртке, на которой изображен черный бык – эмблема Гастингса, – ведет его коня, который тоже выглядит больным.

Сэр Джон, заметив Джеффри и Томаса, взмахом руки подзывает их к себе. Они обмениваются рукопожатиями.

– Слава богу, вы живы. Слышал, вам был оказан не самый радушный прием?

Джеффри кивает.

– Каковы наши потери? – спрашивает сэр Джон.

– Двое погибших, – отвечает Джеффри. – Из наших.

Сэр Джон хмурится.

– Кто именно? Хотя не представляю, как сообщить об этом их родным. Господи, как это ужасно. Англичане убивают англичан.

– Сэр Джон, а Ричард как? – справляется Джеффри.

Сэр Джон морщится.

– Он с Китом на борту той ужасной каракки, где капитаном старый пират. Однако сильно же ей досталось от ядер и стрел. Они отплыли с тем же самым отливом, что и мы, и, должно быть, скоро прибудут. Томас, твой приятель – прирожденный хирург, но милорд Уорик пришлет своего лекаря, настоящего врача, и, как только Ричард устроится здесь, ему будет обеспечен самый лучший уход, какой только можно купить за деньги.

Томас невольно улыбается, думая о Кэтрин. Он смотрит на пристань. Туда скоро должна причалить каракка, на которой она плывет. С приставших судов сходят новые группы всадников, и Томас не сразу понимает, что среди них видит человека в митре епископа. Осознав это, он тут же поворачивается спиной к сэру Джону и исчезает в толпе.

– Томас! – кричит ему вдогонку Джеффри. – Ты куда?

Томас боится не епископа, а того, кто едет за ним верхом на пони, – священника Лэма.