Пять недель спустя в гавань вошла флотилия графа Уорика. Ясным летним утром, едва рассвело, горизонт расчертили мачты его кораблей. Как только об этом стало известно, все церкви в Сканнидже разразились трезвоном.

Кэтрин может лишь догадываться, что появление Уорика сулит осажденным в замке Гин людям герцога Сомерсета, потерявшим десятую часть своих товарищей. Однако для сэра Джона Фейкенгема и его отряда лучников это повод для радости.

– Оуэн, скоро будем дома, – говорит Дафидд, хлопая брата по плечу.

– Дома, – вторит Оуэн.

Но Уолтер не позволяет солдатам предаваться ликованию. Напротив, заставляет упражняться усерднее, словно наказывает их за некую провинность, которой они не совершали. С раннего утра до наступления темноты они тренируются на стрельбище. Особенно Уолтер безжалостен к Томасу. Кэтрин кажется, что она постоянно видит вдалеке его одинокую фигуру. Он беспрерывно бегает через стрельбище подбирать стрелы, несет их на позицию, стреляет, снова бежит подбирать.

С возвращением графа существенно увеличилось число палаток за городскими стенами, и на весь английский Кале теперь безумолчно громыхают выстрелы.

– Граф Уорик очень любит пушки, – замечает Дафидд, затыкая уши.

– И большие, и маленькие – любые, – соглашается Джеффри. – Его прельщает все новое.

У лучников выдается короткая передышка, и все они собираются на парапетной стенке форта. Стоя у бойниц, смотрят в сторону Кале, где со стрельбища поднимаются облачка серого дыма. Это упражняются бургундские стрелки. Воздух то и дело содрогается от взрывов. Дважды в то первое утро они слышат необычный звук выстрела одного из орудий с бронзовыми дулами.

– Не понимаю, что в них хорошего, – говорит Саймон. – От лука куда больше толку. Эти же только грохочут, а убивать никого не убивают.

– Ты когда-нибудь был под обстрелом пушек, парень? – спрашивает Уолтер.

Саймон качает головой.

– Вот и не болтай, пока не побываешь.

Уолтер по-прежнему угрюм и раздражителен. В таком расположении духа он пребывает со дня вылазки в Ньюнгеме. Остальные куда счастливее, особенно с тех пор, как прошел слух о возвращении в Англию.

– Скоро уже, наверное, да? Видели, сколько кораблей в гавани?

– Жду не дождусь, – признается Дафидд. – Знаете, что я сделаю, как вернусь туда? Найду богатого рыцаря, кого-нибудь из приспешников проклятого герцога Сомерсета, самого убью, а все его имущество заберу – земли, коня, доспехи, оруженосца, жену, собак, все, что у него есть, даже кур. Потом вместе с Оуэном отправлюсь домой в Кидвелли. Мы оба будем хорошо вооружены, при полных доспехах. И вышвырнем поганца Уилла Дунна прямо в синее море.

– Кто такой Уилл Дунн? – спрашивает Рыжий Джон.

– Поганец Уилл Дунн? Ты не знаешь Уилла Дунна? Мерзавец, что хочет взять в жены Гвен.

– Гвен, – мычит Оуэн. Его низкий голос полнится нежностью, и потому остальные лучники обращают на него взгляды.

– Гвен – твоя возлюбленная, да, Оуэн?

– Гвен – не его возлюбленная! – сердито восклицает Дафидд, будто все давно должны были это знать. – Гвен – наша сестра.

– Слышали-слышали про вас, валлийцев, и ваших сестер, – хохочет Уолтер.

Назревает драка, но Уолтер вдруг вытягивает руку в сторону леса.

– Это еще кто такой? – вопрошает он. В подлеске рыскает какой-то человек в зеленом, держа на поводке коротконогого пса.

– Ричард говорит, это егерь, – объясняет Кэтрин. – Недавно с ним был еще мальчишка, но егерь отослал его в город.

– Наверное, напал на след, – предполагает Джеффри. – А мальчишку отправил за охотниками.

А чуть позже на дороге в Ньюнгем появляется группа всадников. Человек десять-двенадцать. Те, что едут сзади, держат флаги; у ног коней мельтешат темные точки – собаки.

– Охотничий отряд, – догадывается Уолтер. – Только их нам не хватало.

– Видишь, что на флагах, Кит?

– Красный крест, – отвечает она.

– Граф Уорик, – говорит Джеффри. – Сюда едут.

– Надо предупредить Ричарда.

Джеффри уходит искать Ричарда. Кэтрин наблюдает, как всадники скачут по мосту, останавливаются у форта и потом возникают за крепостью. Проехав через селение, движутся по той самой дороге, где в День святого Георгия кипело сражение. Трупов на ней сейчас нет: кого-то похоронили на скотном дворе за церковью, других сбросили в реку. Мертвых лошадей уволокли дубильщик и мясник.

К тому времени, когда всадники переваливают через вершину холма, Ричард и Джеффри уже ждут во дворе. В охотничьем отряде человек пятнадцать, включая знаменосцев, конюхов и слуг. Рядом трусят пять-шесть борзых. Один из всадников – епископ в пурпурном облачении. Смуглолицый, в подбитом мехом плаще. Среди охотников он выглядит неуместно, почти комично. Кэтрин, сама того не желая, неотрывно смотрит на него, не обращая внимания ни на человека в черном (это какой-то церковник, не привыкший ездить верхом), ни на других охотников в сапогах и стеганых куртках, вооруженных луками, с большим запасом стрел в мешках.

Она вспоминает, какой переполох поднимался в монастыре перед визитом епископа Линкольнского. Монахини за несколько недель до его посещения принимались отдраивать свою половину обители, стирали облачения и мылись, дабы ничто не могло оскорбить его взор. Хотя знали, что их он никогда не увидит, да и они не увидят его.

Всадники натягивают поводья, останавливая своих лошадей, и Ричард делает шаг вперед.

– Милорд Уорик, – обращается он к важному гостю, – доброго вам дня, сэр, и пусть Господь оберегает вас на вашем пути.

Клубы желтой пыли, поднятой копытами лошадей, постепенно рассеиваются. Всадник во главе охотничьего отряда вскидывает руку в знак приветствия. Конь у него вороной и потрясающе красивый – глаз не отвести.

– Ты Ричард Фейкенгем? – осведомляется всадник.

– Да, милорд.

– Тогда позволь пожать твою руку. – Уорик перекидывает ногу через седло и легко спешивается. – Мой кузен, граф Марч, рассказал мне о вашем подвиге.

– Я просто исполнял свой долг, милорд.

– Не скромничай. Весь город только и говорит что о тебе и твоих людях. Я привез его светлость епископа Коппини. Он прибыл аж из Милана, чтобы познакомиться с тобой.

Ричард целует руку епископа, но тот даже не удостаивает его взглядом, продолжая оживленно беседовать с крупным грузным седовласым всадником, что сидит на лошади подле него. Поначалу Кэтрин принимает его за сэра Джона Фейкенгема, решив, что тот приехал из Кале проведать их. Но только у сэра Джона, несмотря на то, что его постоянно мучает боль, лицо открытое, неунывающее, а этот старик, по всему видно, вздорный и раздражительный.

– Граф Солсбери, – морщится Уолтер. – Отец Уорика. Большой мерзавец.

Ричард протягивает Солсбери руку. Тот вяло пожимает ее и тут же отпускает. Уорик отступает на шаг, хвастливо подбоченивается и оглядывает форт и лучников, собравшихся на парапете. Делает вид, будто ему все здесь нравится.

– Так это и есть знаменитый граф Уорик? – уточняет Дафидд, глядя вниз.

– Коротышка, да? – говорит Рыжий Джон.

– Вовсе нет, – отрывисто возражает Маленький Джон Уиллингем. Вдвоем они смеются.

– Говорят, он никогда не спит, слышали? Никогда.

– Говорят, он никогда и не садится.

– И стрижется три раза в неделю.

– Павлин, – бурчит Оуэн. На Уорике пурпурная куртка в пояс с нелепыми буфами, синие облегающие штаны и сапоги с длиннющими носами. Непонятно, как в таких вообще можно ездить верхом.

– И он наш единственный шанс выбраться из этой дыры и вернуться домой. Подумать только.

Уорик о чем-то спрашивает Ричарда. Тот жестом показывает куда-то по другую сторону форта, где в высокой траве нетерпеливо расхаживает егерь с собакой. Третий человек, которого никто из лучников не узнает, подается вперед на коне, обеими руками держась за седло. На взгляд Кэтрин, он как будто лишний в этом охотничьем отряде, но она не может объяснить, почему у нее создалось такое впечатление.

– Кто это? – спрашивает она.

– Гастингс, – отвечает Уолтер.

– Лорд Гастингс?

– Нет. Просто Гастингс. Уильям Гастингс[62].

– Глупое имя, если ты не владелец манора.

– Вообще-то он хороший человек. Хорошо относится к своим людям. И к их женам.

Кэтрин невдомек, что Уолтер имеет в виду. Она видит, что Ричард улыбается словам Гастингса, кивает и потом торопливо идет назад к воротам.

– Джеффри! Джеффри!

Джеффри уже оседлал ему коня. Ричард вскакивает на него и присоединяется к отряду. Они огибают форт, находят егеря.

– Он любит охоту, да? – произносит Уолтер. – Скучает по своим соколам.

Лучники ходят по парапетной стенке, наблюдая, как всадники направляются к егерю, а потом исчезают за деревьями. Вскоре слышится зов трубы.

– Ладно, теперь все на стрельбище, – говорит Уолтер. – Чтобы не осрамиться, когда они вернутся. Томас Северянин, ты остаешься здесь. Не хватало еще, чтобы ты стал похваляться перед ними, как придумал идти через болото, если они вдруг остановятся и захотят с нами поговорить. Ясно?

Томас не настолько глуп, чтобы спорить. Да и рад, что его освободили от занятия. Он ценит каждое мгновение, которое удается провести вне стрельбища.

Когда остальные уходят, Томас сидит на солнышке и натирает маслом свой новый лук. Старый, как и ожидалось, в конце концов сломался у него в руках, и Ричард на свои деньги купил ему новый у мастера из Кале – в благодарность за его дельный совет, решивший исход схватки в День святого Георгия. Два дня Томас прятал подарок от Кэтрин: боялся, обидится, что ее идею приписали ему. Она рассмеялась, когда узнала причину его беспокойства.

Кэтрин наблюдает за Томасом. При каждом движении на его руках перекатываются мускулы. Он теперь гораздо крупнее и плотнее, нежели раньше: сытная пища и постоянные тренировки на стрельбище сделали свое дело. Внешне он настоящий солдат, почти как те закаленные воины из караула Кале, и не расстается с полэксом, носит его на плечах на длинном кожаном ремне. Она часто замечает, что он рассматривает свои руки и хмурится. О чем он в этот момент думает?

Правда, сейчас, начищая свой лук – умиротворяющее занятие – на солнцепеке, Томас выглядит счастливым, ну или, по крайней мере, довольным. Кэтрин улыбается сама себе, расхаживая по парапетной стенке. На башне форта Сангатт она проводит много времени и лежащие вокруг земли знает как свои пять пальцев. С башни она наблюдает, как весну сменяет лето, как на деревьях распускаются листочки и леса вокруг одеваются в темно-зеленый убор. С башни она ежедневно наблюдает за стычками на Булонской дороге, где люди герцога Сомерсета продолжают тревожить купцов. Наблюдает, как повозки увозят тела убитых и раненых.

Спустя некоторое время Кэтрин обращает взгляд на море.

– Как ты думаешь, что он сейчас делает? – спрашивает она.

– Кто?

– Райвен.

– Наверное, затаился. Ждет, что будет дальше, – предполагает Томас, поднимая на нее глаза. Он не может похвастать богатым воображением.

– А я так и вижу его в том замке, о котором постоянно твердит Джеффри, – говорит она. – В Корнфорде. Вместе с сыном, женатым на дочери человека, которого он убил. Так и слышу, как она кричит в коридорах. А все отводят глаза.

В лице Томаса отражается беспокойство. Он неуверенно кивает.

– Мы добьемся справедливости, когда встретимся с верховным приором, – говорит он, не уловив сути ее слов. – Когда доберемся до Кентербери.

Кентербери. Кэтрин открывает рот, хочет что-то сказать, но молчит. Так приятно нежиться здесь наверху на весеннем солнышке. А Томас всегда напрягается, когда заходит речь о Кентербери и встрече с верховным приором. Будь на его месте кто-то другой, его уклончивость она приняла бы за признак двуличия, но это Томас. Кэтрин полагает, упоминание о Кентербери приводит его в волнение, потому что он должен предстать пред очи столь важной особы.

Томас теперь занялся тетивами: протягивает их между двумя навощенными пальцами – большим и указательным.

– В монастыре таких, как Райвен, не было, – говорит он. – Во всяком случае, так мне казалось. А здесь, в миру, все обманывают друг друга, чтобы заполучить то, чего они не заслуживают.

Кэтрин чувствует, что настроение у нее портится. Неужели он подразумевает ее?

– И все же ты выглядишь гораздо счастливее с тех пор, как покинул монастырь, – замечает она.

– Кажется, та жизнь осталась в далеком прошлом, да? – задумчиво молвит Томас, отвлекаясь от своего занятия.

Она снова кивает, но ничего не говорит. Ей не кажется, что монастырь остался в прошлом. О той жизни она думает постоянно, почти каждое мгновение в часы бодрствования, каждый божий день. Думает об Элис, о сестре Джоан, о приорессе. Да, сейчас Кэтрин сытно питается, ей не приходится часами стоять на коленях в церкви, есть возможность посидеть на солнышке рядом с мужчиной, на котором одна лишь рубашка, но у нее такое чувство, что это не настоящая жизнь, что она просто грезит наяву, а реальный мир – это монастырь с его строгим укладом, где все разграничено на черное и белое.

Кэтрин снимает капюшон, как она это себе порой позволяет, если они с Томасом остаются одни, и подставляет лицо солнцу.

– Волосы у тебя отросли. Опять нужно постричь, – замечает Томас, возвращаясь к своему занятию.

– Так, может, пострижешь, когда закончишь с этим? – Она кивает на тетивы и маленький сосуд с маслом, которым он смазывает деревянные части лука.

Томас откладывает в сторону тетивы и достает нож.

– Как тебе граф Уорик? – спрашивает Кэтрин, когда Томас берет в руку ее волосы.

– Трудно сказать, – отвечает он. – Все его восхваляют. Народ его любит. – Он срезает прядь волос и кладет на край стены, чтобы ветер унес.

– Но ведь это не значит, что он хороший человек?

– Нет, не значит, – соглашается Томас.

– Все, что я слышу о нем, наводит на мысль, что он ничем не лучше таких, как Райвен. Может, даже хуже, потому как власти у него больше.

Томас в ответ лишь хмыкает.

Но Кэтрин не хочет сейчас думать о графе Уорике. Ей приятно, что Томас рядом, трогает ее волосы. Она вспоминает, как он в первый раз стриг ее на берегу в Бостоне. Она тогда сама не своя была от страха и холода. Теперь же она расслаблена, спокойна. Что-то напевает от удовольствия. Ей хочется взять его за руку и прижать ладонь к своей щеке. Должно быть, причиной тому – солнце, тепло, сытная пища, беззаботность.

– Ну вот, – произносит он. – Вроде бы ровно.

– Спасибо, – с улыбкой благодарит его Кэтрин.

Он неуверенно улыбается в ответ, смущенно топчется на месте, будто не знает, куда деть руки, затем отходит и снова садится, берет лук, чтобы продолжить работу, но только рассеянно вертит его в руках. У нее самой сердце мечется в груди, все тело звенит, голова кружится. Такое состояние вызывает у Кэтрин тревогу. Она встает, идет к стене, кладет руки на теплый шероховатый камень, стараясь успокоить дыхание.

Постепенно волнение проходит.

Какое-то время она наблюдает за лучниками на стрельбище. Последним всегда отстреливается Хью. Он недостаточно силен, чтобы обращаться со столь мощным луком. Она слышит, как Уолтер орет на парня, в очередной раз посылая его за стрелами через все поле. Кэтрин переходит на противоположную сторону и смотрит через лес на английский Кале.

Внезапно с деревьев с тревожным пронзительным верещанием взлетает стая птиц. Из леса несутся крики, слышен топот копыт. Что-то случилось.

– Томас! – зовет Кэтрин.

Это возвращается охотничий отряд. Верховые, пригнув головы, скачут быстро. Лошади в мыле. Рядом бегут борзые. Всадники стремительно вылетают из леса, и на мгновение кажется, что они не остановятся у ворот форта, а промчатся мимо.

Джеффри уже вышел встречать отряд, Томас и Кэтрин спешат вниз. Маленькая группа наездников во главе со скачущим впереди Уориком останавливается у подъемного моста. Уголки губ на мрачном лице графа опущены, от утренней напыщенности не осталось и следа. Рядом с ним легат Коппини. Он напуган, с трудом держит в узде своего коня. Лицо графа Солсбери покрыто пятнами и искажено гневом. Никто из всадников не спешивается. Заляпанный грязью конь Уорика гарцует и взбрыкивает, чувствуя желание хозяина поскорее ехать дальше.

– Произошел несчастный случай, – сообщает Уорик. – Ричарду Фейкенгему стрела попала в спину. Его скоро доставят сюда.

– Он жив? – спрашивает Джеффри.

– Едва-едва.

– Как это случилось?

Вблизи видно, что Уорик чисто выбрит. Лицо у него вытянутое, подбородок широкий, глаза как отполированная коричневая галька. С одной стороны возле тонких губ пролегает глубокая бороздка, но вряд ли это шрам – скорее от природы. И ни капли лишнего жира, так что заметно, как под тонкой кожей ходят желваки. Он пытается контролировать выражение лица, но ему это плохо удается.

– Его везет Гастингс, – отвечает Уорик. – Он все объяснит. Одно могу сказать: олень убежал.

Уорик поворачивает коня.

– И вы его не дождетесь? – Вопрос сам собой слетает с языка Томаса. Уорик рывком разворачивает коня. Кривя губы, буравит Томаса взглядом как будто запавших глаз. Затем пришпоривает коня, направляя на него. Томас пятится.

– Кто ты такой, что берешь на себя смелость требовать у меня отчета? – гневно вопрошает Уорик.

Джеффри быстро выходит вперед, заслоняя собой Томаса. Слава Господу, что он такой толстый.

– Простите, милорд, – извиняется за Томаса Джеффри. – Он забылся.

– Мы позаботимся о нем, – говорит Кэтрин, имея в виду Ричарда. Ей удается отвлечь внимание Уорика. Тот бросает взгляд в ее сторону.

– Да, позаботьтесь, сделайте одолжение. Едем, – обращается он к остальным всадникам. – И так уже задержались.

Тон у него такой, будто кто-то виноват в том, что он ездил на охоту. Уорик поворачивает коня, вонзает шпоры в его брюхо и, глянув напоследок на Томаса, скачет прочь во главе отряда. Больше Уорик не оборачивается, и вскоре всадники скрываются из виду за вершиной холма.

– Сукин сын, – роняет Джеффри.

Томас и Кэтрин следуют за ним на другую сторону форта, переходят через вал и идут по тенистой лесной тропинке. В конце тропы угольщиков появляется лошадь. Затем еще две. Первой правит человек, которого Уолтер назвал Гастингсом. Именно он пригласил Ричарда поохотиться вместе с гостями, и теперь вот едет назад, ведя на длинном поводе второго коня. Ричард лежит на холке лошади, свесив руки по обе стороны от ее шеи; его восковое лицо безжизненно. Рядом трусит охотник с коротконогим псом. Сзади трясется на третьей лошади священник в черном.

Кэтрин, при всем ее беспокойстве за Ричарда, когда видит церковника, забывает дышать. Все прежние страхи снова затапливают ее, и она опускает голову. Священник едет в молчании, не обращая на нее внимания. Они заводят лошадей во двор, и Гастингс соскальзывает с седла, чтобы помочь Джеффри и Томасу снять Ричарда с коня и перенести его на травянистый склон. Они кладут его лицом вниз на землю. Стрела глубоко засела в мышцах его спины. Он жив, но глаза его закрыты, лицо лоснится от испарины. Дыхание у него учащенное.

– Кто выпустил стрелу? – спрашивает Джеффри.

– Мой господин граф Уорик, – отвечает Гастингс. – К сожалению, у нее широкий наконечник. У меня стрелы того же мастера.

Он достает из сумки свою стрелу и показывает им. Это типичная охотничья стрела, толстая у оперения, постепенно сужающаяся к наконечнику. Сам наконечник плоский, с двумя отогнутыми зубцами, каждый величиной с палец.

– Как это случилось? – спрашивает Кэтрин.

– Не могу сказать, – говорит Гастингс. – Я смотрел в другую сторону… отвлекся.

– Нужно послать за хирургом, – советует церковник. В монастыре такой голос, как у него, Кэтрин слышала бессчетное количество раз: он доносился из-за перегородки, разделявшей церковь на мужскую и женскую половины.

– За хирургом? – повторяет Гастингс, вставая во весь рост. – Святые праведники! Тогда ему точно конец.

– Тогда, может, за отцом? – предлагает Джеффри. – Здесь мы ничем не можем ему помочь. Если попытаемся извлечь стрелу, вырвем вместе с мясом. Это его убьет.

– Однако оставлять стрелу в теле нельзя.

Джеффри достает нож и разрезает над раной сначала джеркин[63], потом пропитавшийся кровью шерстяной дублет Ричарда и его нательную льняную рубашку. Кожа у Ричарда бледная, крапчатая, как мрамор, и вокруг стрелы уже приобретает багровый цвет.

– Можно вырезать наконечник, – говорит Кэтрин. – Установить, где находятся зубцы, и потом рассечь саму плоть, чтобы его не вырывать.

В лице Гастингса отражается сомнение, но Кэтрин, как ни странно, чувствует в себе уверенность, что удивительно для нее самой.

– Я слышал, что так делают, – произносит церковник. – Но клещами. У вас же ничего такого здесь, наверное, нет?

Джеффри качает головой.

– А как мы поймем, где зубцы? – спрашивает Томас.

– Можно прощупать, – отвечает Кэтрин.

– Это охотничья стрела, – качает головой Гастингс. – Зубцы идут вдоль линии выемки. Вот смотри. – Он показывает на оперенный конец стрелы с поперечным углублением для накладывания на тетиву. – На боевой стреле выемка располагается иначе, поперек зубцу. – Он пожимает плечами. – Каждый тип наконечника сделан так, чтобы стрела легко проходила между ребрами мишени. Охотник стреляет в оленя, лучник – в человека. Так уж заведено.

Что ж, вполне разумно.

– Я вытащу, – заявляет Кэтрин. Она склоняется над Ричардом. В ране застряла длинная полоска ткани. Кэтрин рывком вытаскивает лоскут. Ричард вздрагивает.

– Лучше бы сделать это быстро, – говорит Гастингс. – Воин на ристалище, потеряв сознание при падении, не чувствует боли, пока не очнется.

Джеффри дает ей свой нож. Кэтрин по-прежнему абсолютно спокойна. Она уверена, что у нее все получится. Берет нож. Он большой и грязный. Она с сомнением смотрит на него.

– Держи мой, – говорит Гастингс.

Нож Гастингса красивый, изящный и, наверное, раза в два острее ножа Джеффри. Она приставляет спинку лезвия к стреле. Рана сильно кровоточит. Кэтрин сдувает с глаз волосы, потом медленно вводит нож в тело Ричарда. Кровь из раны заливает его порванную рубашку. Плоть под лезвием упругая, ее не так-то легко проткнуть. А она-то думала, что нож легко войдет в тело. Ричард содрогается.

– Держите его, чтоб не дергался, – велит Кэтрин.

Четыре лучника прижимают Ричарда к траве. Он стонет. Кэтрин чувствует, как кончик ножа задевает зубец.

– Нашла, – говорит она и затем аккуратно ведет нож в сторону от стрелы, разрезая плоть.

Таким же образом сделав разрез с другой стороны от древка, Кэтрин возвращает нож Гастингсу. Тот осторожно берет его и идет мыть в желобе.

– Вынимаю? – спрашивает Кэтрин. Джеффри кивает. Она берет стрелу обеими руками сразу же под оперением и медленно тянет вверх. Рана наполняется темной кровью.

– Дай бог, чтобы наконечник не соскочил, – произносит Джеффри.

– Не соскочит. Закреплен надежно, – уверяет его Гастингс.

Стрела выходит из тела с тихим чпоканьем. Из раны хлещет кровь.

– Нужно остановить кровотечение, – говорит Кэтрин. – Разрежьте его рубашку на ленты.

Пока Джеффри разрезает ткань, Томас берет стрелу и идет к желобу, где все еще отмывает нож Гастингс. Стрела хорошая, целая, для дела сгодится.

– Томас, – окликает его Кэтрин. – Принеси мазь.

Он оборачивается, недоуменно смотрит на нее. Она уже хочет напомнить ему, что снадобье лежит в мешке продавца индульгенций, но вовремя вспоминает, что для всех это мешок Томаса. Кэтрин показывает ему знак, который на языке жестов монахов обозначает старика, и затем еще один, подразумевающий мешок. И замечает, как церковник мгновенно встрепенулся и, подавшись вперед, пристально смотрит на нее. Кэтрин чувствует, как внутри у нее все сжимается. Покраснев, она сосредоточивает внимание на раненом. Прижимает к рваной ране льняную ленту, сложенную в несколько слоев.

Ричард напрягается под давлением ее рук, стонет от боли. Он приходит в себя. Кэтрин осторожно прижимает к ране ткань, которая быстро пропитывается кровью. Поверх нее она кладет еще одну сложенную льняную ленту и снова надавливает. На церковника она не смотрит.

Возвращается Томас со снадобьем. Кэтрин наносит зернистую мазь на чистую ткань и накладывает ее на рану.

– Что это? – любопытствует священник.

– Мазь, – отвечает она низким грубоватым голосом, словно знает, что делает.

– Для чего?

– Чтобы предотвратить гниение.

– Помогает?

– Надеюсь, поможет.

Священник хмыкает.

– Он жив? – спрашивает Гастингс. – Дышит?

– Не знаю.

Кэтрин перестает прижимать ткань к ране, и кровь снова заполняет ее, натекая тоненькими ручейками. Кэтрин опять зажимает рану.

– Держи вместо меня, – велит она Томасу. – Прижимай.

Кэтрин отходит к голове Ричарда, опускается на колени, подносит окровавленные пальцы к его губам и чувствует едва ощутимое дуновение прохлады.

– Дышит, – кивает она.

Когда поднимает голову, видит, что солдаты смотрят на нее в изумлении.

– Святые праведники! – восклицает Гастингс. – Чистая работа.

– Как будто ты уже это делал раньше, – замечает церковник. – Работал в больнице?

Он пристально смотрит на нее. У священника вытянутое лицо, и теперь, когда он снял шляпу, видно, что у него темные прилизанные волосы, будто мокрые или напомаженные маслом.

– Н-нет, – с запинкой отвечает Кэтрин, натягивая на голову капюшон. Вероятно, это ее движение и подтверждает подозрения церковника, ибо, когда она идет к желобу и погружает руки в холодную воду, наблюдая, как кровь паутинистыми клубочками смывается с ее кожи, он вдруг вырастает у нее за спиной и окликает:

– Сестра.

Кэтрин оборачивается. Сердце гулко стучит, горло сдавило, лицо горит.

– Что вам надо? Почему вы ко мне так обращаетесь?

– Хотел убедиться, – отвечает он.

– В чем? Кто вы?

– Хотел убедиться в том, кто есть ты, – говорит он. – Меня зовут Стивен Лэм. Служу секретарем у его светлости епископа Коппини. Но сам я родом из Линкольна. Принадлежу к ордену гильбертинцев.