Проходят дни, и каждый новый длиннее предыдущего. На ветвях орешника появляются сережки, вязы в лесах покрывает убор из лиловых цветков. Черный дрозд выводит громкие трели. Весна грядет. Тело Кэтрин зудом в костях отзывается на ее наступление: ею владеет непонятное возбуждение.

Однако до прихода весны лучники сэра Фейкенгема изо дня в день упражняются на стрельбище – и в сухую погоду, и в дождливую. Уолтер нещадно их муштрует, напоминает про подвиги предков, успешно противостоявших французам в битвах при Азенкуре, Креси и Пуатье, безжалостно сравнивает их навыки с мастерством караульных из гарнизона Кале. Лучники, возвращаясь со стрельбища, молча едят ужин, а потом валятся на пол поближе друг к дружке, чтобы было теплее, и мгновенно засыпают. Слышится только их храп, напоминающий бульканье пузырьков в болотах.

Кэтрин тем временем несет дозор на башне, где иногда ее сменяет кто-нибудь из лучников – в качестве награды за победу в очередном состязании, устроенном Уолтером. Порой она вместе с Джеффри идет покупать хлеб и эль в Ньюнгеме, где крестьяне говорят по-английски и уже знают их по именам. Там она наблюдает, как торгуется Джеффри, и пытается торговаться сама, постигая значение денег. И безумно довольна собой, когда однажды удается у одной торговки сбить цену на несколько пенсов. Бывает, она собирает на берегу хворост, а потом помогает Джеффри готовить обед и ужин – крутит вертел, следит за похлебкой, что варится в котле, разжигает огонь, – сама много ест и впервые на своей памяти больше двух дней подряд проводит в тепле, сухости и сытости.

– Никогда в жизни не ела столько мяса, – признается она Томасу однажды утром, когда они вместе прохаживаются по парапету. – В монастыре оно мне снилось, а теперь благодарю Господа, что скоро пост и мы будем есть одну селедку.

Томас смеется, но потом становится серьезным.

– То же самое с мессой, да? – говорит он. – Мы не были на богослужении с тех пор, как покинули монастырь.

– Да, надо бы отстоять службу, – соглашается Кэтрин, хотя, говоря по чести, она не скучает ни по литургии, ни по остальным богослужениям, пусть до сих пор и просыпается ночью в час молитв, не сразу вспоминая, что не нужно вставать и спешить в часовню на утреню или лауды[55]. От этого ей одновременно и радостно, и совестно.

– Мы должны заказать мессу за упокой души продавца индульгенций, – говорит Кэтрин.

– Он был хороший человек, – соглашается Томас. – Я поминаю его в своих молитвах.

Она кивает и затем спрашивает:

– Томас, ты заглядывал в его мешок?

Томас даже не думал об этом. По прибытии в Сангатт сунул тюк под заплесневелый кусок парусины и с тех пор ночью клал себе под голову вместо бревна. А Кэтрин частенько вспоминает о мешке продавца индульгенций, и само его существование придает ей уверенности в себе, но не только: мысли о нем, по крайней мере, отвлекают ее от ожидания.

– Что, может, сбегаю за ним прямо сейчас?

Он приносит мешок на башню, они садятся на корточки, и Томас принимается развязывать неподатливые кожаные шнурки. Наконец узлы распутаны, и он вываливает на пол содержимое мешка: глиняную банку с целебной мазью, завернутую в мешковину, и еще какой-то сверток – нечто громоздкое, квадратной формы, плотно обшитое парусиной.

– Книга? – спрашивает Кэтрин.

– Может, Библия, – предполагает Томас, ощупывая парусину. Видно, что он взволнован. – Хотя на ощупь не дорогая. Ни застежки, ни украшений. И как ее достать? Придется разрезать стежки.

Он находит нож и разрезает парусину по шву. Ткань раскрывается. В свертке учетная книга, с печатями, в грубом переплете. Томас листает ее. Какие-то списки, перечни, написанные черными чернилами. Обычные два столбца, полное отсутствие декора.

Томас разочарован.

– Что это? – спрашивает Кэтрин. Ей ужасно досадно, что она не умеет читать.

Томас изучает записи.

– Документ, – отвечает он. – О прохождении военной службы. Список личного состава. Что-то такое. Список личного состава военного гарнизона в местечке под названием Руан – думаю, это где-то здесь, во Франции. За период со Дня святого Альбина[56] в 1440 году до конца августа 1442 года. Просто перечень солдат, находившихся на военной службе, и их передвижений по стране. Кто они были, под чьим началом служили, куда направлялись, сколько каждому дóлжно заплатить. Тысячи имен. И больше ничего.

Кэтрин раздосадована, злится на Томаса, как будто он в чем-то виноват. Она и сама не знает, что надеялась обнаружить в мешке продавца индульгенций, но никак не это.

– Чем эта книга была так ценна для него?

Томас пожимает плечами. Начинает читать имена:

– Томас Родсэм. Томас Холм. Джеймс Лоудвайк. Роберт Бассетт. Роберт Бард. Николас Кэпелл. Пайерс Дон.

– Кто они?

– Не знаю.

Переплет хлипкий, бумага низкого качества, шрифт простой. Томас переворачивает книгу, надеясь, что из нее что-нибудь выпадет. Увы. Кэтрин встряхивает парусину, которой была обшита книга. Тоже ничего.

– И все же, помнишь, как он испугался, когда его мешок хотели выбросить за борт?

Томас вертит книгу в руках.

Кэтрин наблюдает.

– И это все?

Он просматривает последние страницы.

– «Замок Гайар, День святой Ии Корнуолльской[57]: Томас Джондерел с восемью лучниками; Роджер Радклифф с пятью лучниками; Уильям де Бестон с шестью лучниками и пятью алебардщиками. Каждому выплачено по пять марок».

– Должно быть что-то еще, – не сдается Кэтрин. – Еще что-то ценное должно быть в этой книге. Может, какие-то сведения, которые мы не способны понять?

Это единственное объяснение.

Томас кивает. Она смотрит, как он убирает книгу и мазь в мешок и снова крепко его завязывает.

– Я это сберегу, – обещает он. После, разочарованные, они оба молчат.

На следующий день Ричард возвращается со стрельбища рано.

– Кит, принеси мои доспехи.

Кэтрин цепенеет: Ричард приводит ее в смятение. Джеффри показывает ей, где лежат доспехи, обернутые в промасленную ткань, чтобы не заржавели. Одну за другой Кэтрин поднимает сумки на второй этаж и, принеся последнюю, видит, что на Ричарде только облегающие штаны и льняная рубашка. Всех остальных солдат в отряде, включая Томаса, Кэтрин видела полуобнаженными, но, если Ричард при ней моется или переодевает рубашку, она неизменно отводит глаза. Старается не смотреть на него, опасаясь тех чувств, что он в ней пробуждает.

И сейчас тоже в первое мгновение она отворачивается. Но потом снова обращает на него взгляд. Он широк в плечах и узок в талии, ноги у него длинные, и во всем его облике, в манере двигаться есть что-то такое, от чего у нее перехватывает дыхание. По телу разливается тепло, что вызывает замешательство, но она, потупив взор, берет себя в руки и ждет.

– Подойди сюда, – нетерпеливо зовет Ричард. – Помоги мне.

Он сидит на корточках перед одной из сумок и роется в груде стальных пластин, выуживает те, что покрупнее, и раскладывает на полу возле себя. Когда части доспехов разложены по порядку, он берет стеганый дублет[58], на котором в области подмышек, паха и на локтях нашиты кольчужные кольца.

Начиная с сабатонов, латных башмаков, которые состоят из нескольких соединяющихся между собой сегментов, Ричард учит Кэтрин крепить каждую часть доспехов, обязательно говорит, как называется та или иная деталь, чтобы в будущем она могла отличить полдрон – латный наплечник, обеспечивающий защиту плеча, – от горже, металлического ожерелья, закрывающего горло. Облачение в доспехи – сложный процесс, требующий аккуратного совмещения множества наползающих одна на другую металлических пластин, которые закрепляются кожаными ремешками.

Одевая Ричарда, Кэтрин чувствует его дыхание на своей щеке, ощущает запах его тела, но в глаза ему по-прежнему не смотрит. В голове стучит, когда она обхватывает руками его грудь. Наконец она крепит у него на бедрах портупею, на которую вешается меч, и помогает надеть армет – плотно облегающий шлем с забралом, опускающимся до самого ожерелья.

Кэтрин отступает в сторону и смотрит, как Ричард ходит по комнате, привыкая к тяжелой броне. Это весьма пугающее зрелище. Будто перед ней не человек, а некое неизвестное существо. Металлические латы на его движения отзываются скрипом и звяканьем.

– Кит, – говорит он в следующее мгновение, рукой в латной перчатке поднимая забрало, – сходи, пожалуйста, за Томасом. И скажи, пусть захватит свой полэкс.

Томас находится на стрельбище. Он по-прежнему самый последний в любом состязании, но от товарищей своих отстает ненамного – бывает, всего на одну стрелу. За последние недели он нарастил мускулы на руках и раздался в плечах, так что льняная рубашка теперь ему мала. И походка у него стала необычной – враскачку, как у всех лучников.

Томас, встревоженный, с полэксом в руке, торопливо поднимается по лестнице в комнату на втором этаже и, увидев Ричарда, отступает на шаг.

– Входи. – Забрало приглушает голос Ричарда. – Мне тоже нужно поупражняться.

– Но, сэр, я…

Ричард взмахивает боевым молотом, со свистом разрубая воздух.

– Давай, нападай на меня, – требует Ричард. – Со своим полэксом. Я тебя не пораню, обещаю. Это тренировочный бой.

Томас не верит, что такое возможно. Мужчины начинают кружить друг подле друга. Кэтрин замечает панику в глазах Томаса. Он напуган. Должно быть, ему живо вспоминается поединок с Райвеном. Но Райвен не был в броне, и оружием ему служил посох – обычная палка. Размахивая молотом, Ричард медленно загоняет Томаса в стенную нишу.

Томасу отступать больше некуда, и он вскидывает полэкс, блокируя удар молота. Комнату с низким потолком оглашает лязг металла. Ричард стремительно поворачивается вокруг своей оси и имитирует удар клювом в спину Томаса.

– Ты мертв, – говорит он.

Они отступают друг от друга и затем снова сходятся, но на этот раз Томас первый удар отражает топором, разворачивается на пятках и перехватывает второй. Убрав с древка правую руку, он встряхивает кистью, как будто остужая ладонь. Перчатки, думает Кэтрин. Ему нужны перчатки.

Но Ричард, снова повернувшись, пытается ткнуть Томаса в живот древком молота. Томас отклоняется в сторону, древко проходит мимо. Затем плоской частью полэкса он оттесняет Ричарда.

– Отлично, – хвалит тот. – Так, теперь нападай. Бей со всей силы.

Томас наносит удар, но вполсилы. Ричард принимает его на закованную в броню руку. Лезвие со звоном врезается в наручи. Теперь Ричард отступает. Подняв забрало, рассматривает вмятину в железной пластине.

– Проклятье, – ругается он.

Но Кэтрин видит, что Ричард доволен. С отметиной на латах он похож на бывалого воина. Морщась, Ричард крутит запястьем, затем снова опускает забрало.

– Нападай, – велит он.

Томас опять взмахивает полэксом. На этот раз Ричард ловит удар древком. Томас повторяет попытку. Ричард принимает удар и всей тяжестью своего бронированного тела оттесняет Томаса назад. Молот снова взлетает и замирает у самой шеи Томаса.

Они опять расходятся. Выпады повторяются еще трижды. Первый раз Ричард молотом подсекает Томаса под колено, и тот, не удержавшись на ногах, падает плашмя. Отвечая на второй, Ричард кулаком разбивает Томасу лицо в кровь. В ходе третьей схватки Томасу в последний момент удается перехватить удар молота, который метил ему в голову и запросто раскроил бы череп, даже будь он в шлеме. Томас роняет полэкс и сжимает руки.

Ричард отходит.

Томас наклоняется, чтобы поднять свое оружие.

Ричард подступает к нему, намереваясь ударить коленом в лицо, но на этот раз Томас, качнувшись вперед, хватает Ричарда за голень другой ноги и резко отклоняется, рывком выдергивая из-под него эту ногу. Тот падает на спину, выпуская из руки молот. Прежде чем Ричард успевает перевернуться, Томас уже сидит на нем верхом и, держа полэкс как копье, острием целится под край его шлема.

– Прекратите! – слышит Кэтрин свой крик.

Ричард на мгновение замирает, но потом медленно подносит руку к лицу и поднимает забрало. Томас опускает полэкс. Он тяжело дышит, глаза его безумны. Встает, дрожа от напряжения. От него исходит кислый запах. Он помогает Ричарду подняться на ноги. Они смотрят друг на друга. Кэтрин стоит рядом, ладонями обхватив лицо, в котором теперь ни кровинки.

А Ричард внешне спокоен, невозмутим.

– Думаю, для одного дня достаточно, – говорит он. – В следующий раз обмотаем оружие.

На следующий день тренировочная схватка повторяется, но теперь головки их оружия обмотаны мешковиной. Томас заимствует у Дафидда салад[59] и у одного из Джонов – пару кожаных перчаток. Бой продолжается, может быть, минут двадцать. К концу схватки оба раскраснелись и взмокли от пота. Ричард опять одерживает верх, и не потому, что на нем латы, ибо доспехи, защищая его тело, одновременно и сковывают движения, так что Томасу удается заскочить ему за спину. Томас учится поражать Ричарда в наиболее уязвимые места, и, пусть на Ричарде под броней всегда стеганый дублет с нашитыми кусками кольчуги в отдельных местах, вскоре его локти и подмышки покрываются синяками от ударов Томаса.

На третий день за их поединком приходит понаблюдать Джеффри.

– Вот что странно, когда сражаешься в доспехах, – замечает он. – Противники всегда стремятся ударить в броню. Непонятно почему. Будто латы сами притягивают удары, чтобы уберечь плоть. Хотя бы ради этого их стоит надевать.

На следующий день Томас одалживает ржавый нагрудник – такой большой, что доходит ему до бедер. После поединка на нем остается внушительная вмятина в области сердца, куда Ричард ударил клювом своего молота.

К концу недели их схватки приобретают новое звучание: на протяжении всего поединка слышится беспрестанное клацанье и лязг ударов металла о металл. Томас с каждым часом набирает силу. Он уже не бросается сломя голову на противника, не позволяет чувствам одержать верх над рассудком. Он учится выжидать, ловчить, действовать обманом, и вскоре полэкс великана становится продолжением его руки.

На латах Ричарда появляется все больше царапин, зазубрин и вмятин, но он тоже извлекает уроки из схваток с Томасом. К третьей неделе тренировочных боев они способны драться уже по часу, а то и дольше, ведя маневренные, ожесточенные, изнуряющие поединки. По окончании каждого Кэтрин приходится раздевать Ричарда, снимать с него доспехи; она чистит их песком и протирает уксусом, затем смазывает маслом и раскладывает по мешкам. А Ричард стоит рядом и осушает кружки с элем одну за другой.

– После таких трудов никак жажду не утолить, – говорит он. Глаза его налиты кровью, лицо как у безумного.

Потом она помогает ему снять мокрый от пота дублет. Запах и вид его волосатого торса до сих пор пугают ее, и она рада, что Томас стоит рядом, наблюдает, хотя предпочла бы, чтобы он не выказывал своего беспокойства.

Но больше всего ее тревожит Уолтер.

Она знает, что он следит за ней, даже если находится в другом конце многолюдной комнаты. Бывает, она поднимет голову и видит, что он буравит ее взглядом. Иногда он тут же отворачивается, а порой продолжает смотреть как смотрел. И каждый раз, когда это происходит, у нее сжимается сердце. Она понимает, что лишь навредит себе, если оттянет вниз куртку, дабы спрятать ноги, потому как тогда грудь ее обозначится явственнее.

В один из дней, когда шел дождь, у Хью на стрельбище сломался лук, и обломком ему едва не срезало ухо. Несмотря на слезы в глазах парня и кровь, хлещущую из раны, Уолтер пинками и тычками отсылает его в форт. Кэтрин находит Хью плачущим у колодца. Она холодной водой промывает его рану и смазывает ее снадобьем продавца индульгенций. Голова Хью покоится у нее на плече, и она, утешая парня, обнимает его одной рукой.

Кэтрин понимает, что он плачет не от боли, а от невыносимости своей жизни, от тоски по дому.

– Ну, полно, полно, – шепчет она. – Успокойся.

В этот момент возвращается Уолтер. Смотрит на нее.

– Почему меня ты так нежно никогда не погладишь по голове, а, Девица? – спрашивает он.

Хью деревенеет, а Кэтрин едва не роняет банку с мазью. За суетливостью своих движений ей удается скрыть страх, но она так и не понимает, что Уолтер имеет в виду. Если он догадался, что она женщина, почему не изобличит ее? Если думает, что она парень, почему так странно на нее смотрит?

На следующий день, собирая на берегу плавник вместе с Томасом, она делится с ним своими опасениями. Это День святого Георгия, почти лето, и, хотя с моря плывет легкий туман, поверхность воды гладкая, как в запруде у мельницы.

– Уолтер знает, что ты женщина? – хмурится Томас.

В лице его отражается недоверие. Негодуя, Кэтрин отворачивается. Позже она находит обугленный обломок корабельного дерева, вынесенный прибоем. Одной его не дотащить, нужна помощь Томаса. Они несут обломок через дюны, старательно избегая вступать в разговор друг с другом. Томас идет впереди, держа свой конец бревна на плече.

– Скорей бы вернуться в Англию, – нарушает он молчание. – А там уж и до Кентербери доберемся как-нибудь.

– Да, – отзывается Кэтрин. – До Кентербери.

Они бредут, таща бревно. Обломок тяжелый. Кэтрин необходима передышка. Томас дает ей напиться воды.

– Ты будешь скучать по миру? – спрашивает он. – Когда вернешься в монастырь?

Томас пытается извиниться, стараясь втянуть ее в разговор, но его вопрос заставляет Кэтрин остановиться. Она ведь так и не сказала ему всей правды о сестре Джоан.

– Буду, – осторожно отвечает Кэтрин. – Все это… для меня откровение.

Томас молчит. Стоит, склонив голову набок, словно ждет, что она продолжит. Оса жужжит в неподвижном воздухе. День уже теплый, и пот щиплет Кэтрин глаза.

– Твои родные обрадуются, узнав, что ты наконец вернулась, – произносит он. Сам не понимает, что надеется у нее выведать.

– У меня нет родных, – говорит она ему. – Во всяком случае, мне о них ничего не известно.

– У всех есть родные, – возражает Томас. – Каждый человек должен знать, откуда он родом. И ты должна. Иначе как понять, кто ты такая?

Кэтрин вместо ответа пожимает плечами, и спустя пару мгновений они снова поднимают и несут бревно, взбираясь вверх по дюнам. Из жизни до монастыря в памяти сохранилась одна неясная картина чего-то более приятного, во всяком случае теплого, но на самом деле все, что она помнит, – это монастырь. И она никогда не имела возможности задуматься о том, кем могла бы быть за стенами обители. Для нее это была непозволительная роскошь.

– Все, что я помню о жизни до прихода в монастырь, – это очаг, в котором пылает огонь, – говорит Кэтрин. – И что мне было тепло.

– И все?

– Долгое время я считала, что это воспоминание – плод моего воображения, но в нем есть некие странные детали, которые я выдумать никак не могла. Например, окно из цветного стекла. В своей сознательной жизни я такого никогда не видела.

– Ты помнишь что-нибудь о своем появлении в монастыре?

Они теперь общаются более непринужденно.

– Я представляю это так живо, что, возможно, тоже придумала.

– И что ты представляешь?

– Мне лет пять или около того. Идет снег, но мне не холодно. По крайней мере, тогда я не мерзла. У меня с собой какие-то письма и тугой кошелек. Со мной какой-то человек – думаю, мужчина, хотя точно не скажу. Если подумать, это не мог быть мужчина, ведь мужчин в монастырь не пускают. В общем, тот, кто со мной пришел, заставляет меня отдать письма и кошелек пожилой женщине в черном. Наверное, это была тогдашняя приоресса. Я помню, что она была доброй. Или что у нее было доброе лицо.

– А потом?

– А потом – ничего. Я помню, что человек, который меня привел, ушел, и началась моя монастырская жизнь.

Кэтрин не хочет рассказывать Томасу про то, что выпало на ее долю в обители: наказания, побои, унижения, холод. Не хочет рассказывать ему про приорессу. Или про сестру Джоан.

– Наверное, те деньги предназначались на твое содержание, – предполагает Томас. – Кто-то до сих пор платит за тебя. Кто-то беспокоится о тебе.

Сама мысль о том, что кто-то платил за ее содержание, а она только и делала, что трудилась как проклятая, стирая в кровь пальцы, вызывает на ее губах улыбку. Сама мысль о том, что кому-то не безразлична ее судьба, выше ее разумения.

– Кто-то беспокоится за меня?

Кэтрин в замешательстве. Никакие другие слова больше не идут на ум. Потом что-то в ней всколыхнулось. Кто-то платит за ее содержание. Есть человек, который знает, кто она такая. Есть человек, которому не безразлична ее судьба. Кэтрин кажется, будто некая омертвелая часть ее существа возвращается к жизни. Она не в силах сдержать слезы. Снова роняет свой конец бревна и отворачивается, дабы Томас не видел, что она плачет.

– Кит, – произносит он. – Кэтрин.

Томас подходит к ней, пытается взять ее за плечи, но она стремительно делает шаг в сторону и вытягивает руку, удерживая его на расстоянии. По ее щекам текут слезы. Пытаясь вытереть их, она размазывает по лицу сажу.

Кэтрин смотрит на море, не в силах вымолвить ни слова. Потом поворачивается.

– Томас, – начинает она, – я должна тебе кое-что рассказать…

Ее речь прерывает тревожный бой колокола.