Три дня и три ночи каракка «Мэри» стоит близ берегов Кента, не в состоянии сдвинуться с места из-за сильного встречного ветра. К северу на скалах они различают две башни святилища Владычицы Небесной[45], но, сколько ни молятся, погода не меняется, и на третий день все уже с завистью наблюдают, как матрос, которого ранил Томас, наконец-то умирает.

– Ну вот, Томас, – говорит ему Уолтер, – еще одна зарубка на твоем топоре. Этого давай за борт и потом помогай остальным с парусами. Эй ты! Девица красная! Приберись здесь.

При словах «девица красная» Кэтрин на мгновение цепенеет. Потом отворачивается, пряча лицо в складках капюшона. Щеки у нее пылают, сердце громко стучит. Толстяк Джеффри трогает ее за плечо.

– Не обращай внимания, Кит, – тихо говорит он. – Язык у него злой, но в душе он добрый человек.

Кэтрин кивает, но боится встретиться взглядом с Джеффри, хоть и благодарна ему за сочувствие. Она оставляет его и принимается морской водой смывать с палубы кровь умершего, искоса поглядывая на сапоги Уолтера, который стоит неподалеку и наблюдает за тем, как она работает. Потом Кэтрин помогает Джеффри разносить кружки с дождевой водой больным, как это делал погибший юнга.

Наконец на четвертый день ветер меняет направление. Можно продолжать плавание. Матросы снова ставят грот, и каракка приходит в движение, разрезая носом бурные воды.

Насколько Кэтрин может судить, толстяк Джеффри – единственный, кто следит за тем, чтобы солдаты были накормлены, одеты и устроены на ночь. Другой, Уолтер, отвечает за военную подготовку и дисциплину. В этом старый сэр Джон полностью на них полагается. Его сын Ричард сосредоточен на собственных проблемах и все больше молчит. В отличие от Джеффри. Тот весьма общителен, речь у него быстрая и спокойная. От него Кэтрин многое узнает о сэре Джоне Фейкенгеме и его людях.

А история сэра Джона, насколько Кэтрин удается уловить ее суть и после пересказать Томасу, такова: старик Фейкенгем воевал во Франции, сражался при осаде города, название которого Кэтрин забывает, едва Джеффри заканчивает свой рассказ. Там его войско выкосила болезнь, которую Джеффри называет дизентерией. От этой же болезни в конечном итоге скончался и король Генрих Пятый. Эта болезнь и решила исход той битвы.

Джеффри перечисляет баталии, в которых участвовал сэр Джон. Их названия Кэтрин ни о чем не говорят. Ей ясно одно: сэр Джон воевал и остался цел, хотя был на волосок от смерти. В одном из сражений его взяли в плен, и ему пришлось платить выкуп. В том сражении французы применили пушки, и кто-то важный – Кэтрин притворилась, будто ей знакомо имя этого человека, – был убит и до того изуродован древком боевого топора, пока он, запутавшись в стременах, лежал под своим конем, что герольд опознал своего господина лишь по характерной щели между зубами.

После обнищавший сэр Джон вернулся домой в Англию, где его ждало печальное известие: его замок близ Линкольна захватил один местный рыцарь – якобы на каких-то законных основаниях, которых на самом деле у него не было; просто он рассчитывал на поддержку герцога Сомерсета, если вдруг сэр Джон попытается вернуть себе свою собственность.

– Сэр Джон обратился за помощью к своему кузену – лорду Корнфорду. Надеялся, что тот замолвит за него словечко при дворе, ведь сэр Джон сумел устроить помолвку молодого Ричарда с дочерью Корнфорда. Но Корнфорд мало чем мог ему помочь, пока герцог Сомерсет имел большое влияние при дворе. А потом его надежды и вовсе рассыпались в прах: Корнфорда убили на Ладфордском мосту. Закололи беднягу кинжалом в глаз. Причем уже после битвы. На том все и кончилось.

Поразительное совпадение.

– Кто его заколол? – спрашивает Кэтрин, хотя ответ ей известен.

– Тот же человек, который присвоил себе Мартон-Холл. Райвен. Сэр Джайлз Райвен. Правда, никто не ведает, когда он успел стать рыцарем. Если вы из Линкольна, то должны были о нем слышать.

Кэтрин кивает.

– Об этом Райвене дурная слава гремит по всему Линкольнширу, – продолжает Джеффри, – а теперь и за его пределами, ибо он не только захватил замок лорда Корнфорда в Корнфорде, но и сделал дочь Корнфорда своей воспитанницей.

– И что это значит?

Джеффри обескуражен тем, как мало ей известно.

– Только то, что он отменил запланированную свадьбу между молодым Ричардом и той девушкой!

Кэтрин такое объяснение мало о чем говорит.

– Старый сэр Джон потерял свой манор[46], а молодому Ричарду не достанется замок Корнфорд.

Джеффри сплевывает от отвращения.

– И вот теперь этот Джайлз Райвен, проклятье на его голову, – говорит Джеффри, – вместе со своей армией лучников сидит в замке, купается в роскоши, млея от мысли, что его сын унаследует все богатство Корнфорда и будет обеспечен до конца жизни. А мы, пятнадцать человек, лишенные всего, даже собственных имен, болтаемся в Узком море и блюем, как свиньи. А ведь у меня там, дома, остались жена и дочь.

Кэтрин идет к Томасу. Он стоит у борта и, перегнувшись через ограждение, смотрит в сторону английского берега, невидимого за пеленой тумана. Плечи его укутаны куском парусины, глаза покраснели от недосыпа. Души тех, кого он убил, тяжким грузом лежат на его совести, догадывается она. Последние дни он не отходил от умирающего матроса – заламывая руки, молился за его жизнь.

– Сэр Джон знает Джайлза Райвена, – сообщает она.

– Откуда? – вздрагивает Томас.

Кэтрин объясняет. Он сбрасывает с плеч парусину и начинает вышагивать по палубе. Она наблюдает за ним. В сравнении с матросами и солдатами он выглядит осунувшимся и худым, аж кости видно. Чем скорее он вернется в монастырь, тем лучше. Там он будет счастливее, предполагает Кэтрин. Но при мысли о расставании с ним ее охватывает паника. Как ей потом быть?

Томас возвращается к ней. Вид у него еще более смятенный. Выражением глаз он чем-то напоминает ей Элис или, может быть, кого-то из других монахинь в их обители, долго предававшихся молитвам.

– Это Промысл Божий, – говорит он. – Другого объяснения нет.

Кэтрин молчит, чувствуя, как внутри у нее что-то опускается.

– Зачем бы Он наслал эти ветры, – вопрошает Томас, – если не для того, чтобы задержать нас, дабы мы встретили этих людей? Зачем бы Он уберег нас в схватке с… Кобэмом? Прав сэр Джон. Он уготовил для нас особое предназначение.

Кэтрин не верит, что Бог отводит кому-то определенную роль. Если это так, то почему лишь отдельным людям, а не всем и каждому? Она не верит, что, по замыслу Господа, она должна была долгие годы терпеть издевательства приорессы. Не верит, что, по замыслу Господа, Элис должна была принять столь ужасную смерть. Поверить во все это – значит признать, что Бог жесток и мстителен.

– Это Господь пожелал, чтобы мы отправились в Кале, – говорит Томас.

Кэтрин встряхивает головой, чтобы избавиться от крамольных мыслей.

– Почему? – спрашивает она. – Почему именно в Кале?

Томас приходит в замешательство. Сердито смотрит на нее. Потом взгляд его смягчается.

– Оттуда мы сможем отправиться в Кентербери, – отвечает он. – Где найдем верховного приора и изложим ему свои обстоятельства.

– А-а. – Кэтрин не хочет думать о Кентербери.

– Тебя что-то беспокоит? – спрашивает Томас.

Теперь она растерялась. Ее смущают его вопрос, его взгляд. Он смотрит так, будто искренне переживает за нее и готов прийти на помощь. Для Кэтрин это внове.

– Да нет, ничего, – отвечает она.

Кэтрин отводит глаза, смотрит за борт, на волнующееся море у кромки сгущающегося вокруг них тумана. Она понимает, что откладывать больше нельзя. Нужно сказать Томасу, что от верховного приора она не ждет ничего, кроме петли. И чем скорее, тем лучше. Она должна объяснить ему, что не может следовать за ним в Кентербери, не может вернуться в монастырь. Кэтрин поднимает на Томаса глаза и только собирается сделать признание, как с носа парусника раздается крик кого-то из матросов. Томас отворачивается. Время для признания истекло.

Услышав крик, все, кто есть на корабле, настораживаются. Ричард Фейкенгем, появившись на палубе, находит Лиссона – нового капитана каракки.

– В чем дело? – осведомляется он.

– Корабль, – отвечает Лиссон, кивая в сторону французского берега.

Матросы и солдаты подбегают к борту, смотрят на неясный силуэт судна вдали. Похоже, что это тоже каракка, как и их парусник, только тот корабль идет быстрее, носом разрезая пенящиеся воды. Паруса его наполнены ветром.

Ричард Фейкенгем, когда волнуется, стискивает зубы, и сейчас даже под десятидневной щетиной на его лице видно, как на скулах ходят желваки.

– Откуда идет? – спрашивает он.

– Из Дюнкерка, может быть, – говорит Лиссон.

– Уверен?

– Идет от того берега.

– Но ведь это может быть кто угодно?

– Флаг пока не разглядеть, но это не торговое судно.

– Нет?

– Посмотрите на их кастли[47], – объясняет он. – Это боевой корабль. Скорее всего, пираты.

Приближающийся парусник имеет высокие надстройки на носу и корме, дающие преимущество команде, когда дело доходит до боевых действий и нужно выпускать стрелы и бросать камни.

– Может, французское судно, или испанское, или бретонское. А может, из Сандвича. Застряло там из-за ветра. А может, это корабль английского флота.

– Тогда лучше быть начеку, – говорит Ричард, поворачиваясь к своим людям, которые собрались на палубе. – Уолтер? – окликает он.

Уолтер уже гонит лучников за оружием в каюту, откуда они появляются в полном снаряжении. Громоздкие в стеганых кожаных куртках, они закрепляют на запястьях кожаные наручи, на пальцах – кожаные напальчники. У каждого на поясном ремне висит короткий меч, на его рукояти – маленький круглый щит. В последнюю очередь они расчехляют луки и в прорези роговых насадок на его концах вставляют тетивы.

– Шлемы на головы, парни, – командует Уолтер.

Все надевают шлемы – железные, плотно прилегающие к головам, с кожаными ремешками под подбородком.

Ричард стоит на носу корабля, а Джеффри закрепляет у него на спине пластинчатый доспех. У Джеффри, при всей его грузности, весьма ловкие пальцы, и он проворно завязывает скрытые ремешки. На палубу выходит старый сэр Джон.

– Ричард! – кричит он сыну. – Встань где-то в другом месте. Не делай из себя мишень.

Ричард, бледный, продолжает перекладывать из руки в руку меч. Пластины его доспеха постукивают и скрипят. Не отвечая отцу, он пристально всматривается в приближающийся парусник.

– Уолтер, поднять флаг, – отдает распоряжение сэр Джон.

Уолтер оставляет свое место у бортового ограждения и идет к сундуку сэра Джона, из которого достает квадратный кусок ткани. Один из матросов берет полотнище и по выбеленкам[48] карабкается вверх на несколько ярдов.

– Выше, выше. Вон туда, – показывает Уолтер.

Матрос, поднявшись до указанного места, привязывает верхний угол к флагштоку и туго натягивает полотнище. Флаг – большая черная звезда на белом фоне – надувается ветром. Солдаты тихо ликуют.

– Видно, что за штандарт у них? – спрашивает сэр Джон матроса. Тот, стоя босыми ногами на веревочном ограждении, приставляет козырьком ладонь ко лбу и пытается рассмотреть флаг на чужом корабле, но мгновением позже качает головой.

– Ладно, бог с ним, со штандартом, – бормочет Уолтер. – Пушки там есть? Бомбарды?[49]

При упоминании артиллерийских орудий матрос быстро спускается на палубу. Лучники притихли.

– Ничего не вижу, – говорит Ричард. – Туман. Черт! Дым, что ли? Смотрите! Точно! Они разожгли костер. Будут пускать в нас огненные стрелы.

Он поворачивается к Томасу и Кэтрин, стоящим без дела перед входом в каюту.

– Вы двое! Найдите ведра. Принесите на палубу воды.

Поскольку Кобэм и его люди выбросили за борт всю утварь, есть только одно ведро – с балингера.

– Я же говорил, что нужно взять с собой монаха. – В обычно спокойном голосе Джеффри появляются крикливые нотки. – Тогда было бы кому вести нас в молитве.

Томас уже готов взять на себя эту обязанность, но вовремя закрывает рот. Вдвоем с Кэтрин они на веревке опускают ведро в море, зачерпывают в него зеленую воду и поднимают. Лучники тем временем преклоняют колени и приглушенными голосами начинают напевно читать «Отче наш». Каждый осеняет крестом палубу перед собой и затем, наклонившись, целует это место.

– Ладно, всем встать, – приказывает Уолтер, когда молитва закончена. Лучники переглядываются между собой, теребят свою амуницию. Один нервно зевает.

– Стрелы суньте за ремни, – командует Уолтер. – Каждая на счету, больше у нас нет. Выбирайте мишень и цельтесь в лица. В лица, ясно? В лица. Во все светлое. Вы не упражняться будете. Здесь все по-серьезному.

Они пока еще вне досягаемости стрел лучников с чужого корабля, но парусник быстро идет на сближение. Джеффри стоит рядом с Кэтрин. Он вооружен боевым молотом с обухом в виде клюва, похожим на полэкс Томаса, только с укороченным древком. Его оружие предназначено для использования одной рукой.

– Что на штандарте – видите? – спрашивает он.

Томас качает головой. Кэтрин вытягивает шею. В это мгновение под порывом ветра флаг расправляется – алое полотнище на фоне серого неба.

– Что-то изображено, – говорит Кэтрин.

Сэр Джон, хромая, подходит к ним и хватается руками за бортовое ограждение.

– Конечно, изображено! – рявкает он. – Что именно?

Кэтрин не успевает разглядеть. Корабли сближаются, зарываясь носами в зеленую воду. Флаги на ветру полощутся, сборятся, сворачиваются. Потом полотнище расправляется. На нем – какое-то существо. Кэтрин вспоминает медведя, виденного в Бостоне.

– Может, это медведь? – уточняет она. – Медведь, обхвативший что-то?

– Обрубок?

– Обрубок дерева? Пожалуй.

– Уверен?

Кэтрин кивает.

– Ха! – Сэр Джон хлопает ее по плечу, так что она чуть не падает на колени. А он, сложив ладони рупором, пытается докричаться до другого корабля:

– Уорик! Уорик!

Лучники шумно выдыхают от облегчения, бегут к борту и тоже начинают кричать. Вскоре с другого парусника несутся ответные крики. Слышно, как солдаты радостно вздыхают. Вскоре другая каракка подходит к ним. Люди на ней одеты почти так же, как солдаты сэра Джона, – в красные плащи и кожаные куртки. Они смотрят, как их капитан лезет на леер и вскидывает руку в знак приветствия.

– Куда направляетесь? – кричит он.

– В Кале! – кричит в ответ Ричард. – Мы из отряда сэра Джона Фейкенгема!

Несмотря на разделяющее парусники немалое расстояние, Кэтрин видит, что фамилия Фейкенгем капитану другой каракки ни о чем не говорит.

– Удачи! – кричит он. – Берегите себя!

Парус на их судне трепещет, когда встречный корабль проплывает мимо и, поймав попутный ветер, быстро исчезает за пеленой тумана в юго-западной стороне.

– Ладно, – начинает Уолтер, – поволновались и будет. Убираем все по местам.

– Господь даровал тебе зоркие глаза, Кит, – хвалит Кэтрин сэр Джон. Она заливается румянцем и спешит спрятать лицо, теребя дужку ведра. Старик ковыляет в свою каюту.

– Что с ним? – спрашивает она у Джеффри.

– Фистула, – отвечает Джеффри. – Слишком много времени проводил в седле под дождем, да еще в тяжелых доспехах, пока гонялся за французами.

Лучники уже снимают с луков тетивы, убирают в мешки мечи и щиты. Один Ричард по-прежнему охвачен беспокойством.

– Ему еще только предстоит познать вкус сражения, – тихо объясняет Джеффри. – И его это гложет сильнее остальных. – Он кивает на других солдат. Те шутливо поддразнивают друг друга: опасность миновала, и настроение у всех приподнятое.

– Дафидд, ты от страху чуть в штаны не наложил, когда думал, что в тебя ядра полетят.

– Вовсе нет, – возражает валлиец с присущим ему жутким акцентом. – Мы с Оуэном еще и не в таких переделках бывали, да, брат? Однажды нас обстреляли два пьяных моряка из Англии. Всяко бывало.

Дафидд и его брат Оуэн откуда-то из Уэльса. Возможно, отцы у них разные, ибо Дафидд телосложением плотный, брови у него темные, а черные волосы жесткие, как лошадиный хвост. Оуэн же широк в кости, волосы рыжеватые, а лицо всегда пустое. Дафидд не прочь поспорить, а Оуэн говорит мало, лишь издавая одобрительные возгласы, если ему что-то нравится. Он почти всегда улыбается, обычно сидит в молчании, держа на коленях свои большие ладони, и смотрит на брата. По словам Джеффри, Оуэн – дурачок, но, как ни странно, на окружающих он действует умиротворяюще.

– Сэр Джон сомневался, стоит ли брать его в отряд после Ладфорда, – сообщает Джеффри, – но Дафидд утверждает, что Оуэн c двухсот шагов попадает в мышь. Правда, это ему еще предстоит показать, но пока проблем он никому не создавал.

Дафидд и Оуэн часто играют в кости с Черным Джоном, прозванным так за цвет волос. Кроме него, в отряде еще пять Джонов. Рыжий Джон, веснушчатый, с огненными волосами, которые торчат во все стороны. Малютка Джон Уиллингем, самый малорослый в отряде до появления Кэтрин. Джон Брамптон родом из селения Брамптон, расположенного близ манора сэра Джона. Есть еще Джонсон, то есть сын Джона, из Линкольна, получивший свое имя в честь отца. Шестерку Джонов замыкает Другой Джон, тоже из Линкольна, тоже сын Джона. Наружностью он похож сразу и на Джона Брамптона, и на Джонсона, и потому, дабы как-то отличать его от тезок, этого Джона прозвали Другим.

Еще одного лучника зовут Томасом, но он Томасом и остается, а сам Томас получает прозвище Северянин, потому что в его речи сохраняется выговор жителей северных областей. В отряде также есть два Роберта и один Хью, тоже из Линкольна. Большинство по воскресеньям и в праздничные дни совершенствовали мастерство владения луком на стрельбищах[50] за церквями в родных селениях. Они все с детства вместе трудились на полях, и их объединяет дух товарищества.

Из других солдат вместе с Дафиддом и Оуэном иногда играет в кости Саймон Скеттл из Лондона, но его никто особо не жалует, и, хотя сам он говорлив, любая беседа при его появлении тут же прекращается.

Уолтер питает неприязнь к Хью – долговязому парню с толстыми губами. Глаза у того как у девчонки и всегда будто на мокром месте.

– Ты скорее монах, нежели лучник, – говорит ему Уолтер. – Точно в стрельбе упражнялся? Ну-ка, покажи еще раз свои пальцы.

Хью и выглядит, и чувствует себя лишним в отряде лучников, оттого и впрямь оказывается лишним, словно сбывается то, что он сам себе напророчил. На протяжении всего плавания он стоит один, хмуро глядя на туман, который постепенно рассеивается, открывая их взорам французский берег.

Кэтрин ощущает едкий смрад угольного дыма и человеческих испражнений, который постепенно усиливается. Лучники толпятся у борта, всматриваясь в берег, где над городом плывут клубы дыма, выползающего из труб на домах.

– Кале, – фыркает Уолтер. – Последний клочок Франции, который мы называем нашим.

– Похоже на дыру в заднице, – замечает Дафидд.

– Можно и так сказать, – соглашается Уолтер, – только это наша дыра. Или, по крайней мере, графа Уорика.

Все смеются. Оставшиеся в живых матросы начинают убирать паруса, каракка замедляет ход. До них доносится шум морского прибоя.

– Вон там форт Рисбан. – Уолтер кивает на крепость, возвышающуюся в конце длинной низкой отмели, которая окружает порт. Крепость представляет собой грязное сооружение с солевым налетом, загаженное птичьим пометом. Из нижних стен торчат три толстых черных дула. На парапетной стенке с бойницами стоят солдаты, за ними дымится костер, как будто дрова, что они жгут, сырые.

Лиссон отдает команду, которой ждали матросы. На подплывшее к ним небольшое весельное судно сбрасывают канат, и каракку буксируют по зеленым водам узкого пролива между фортом Рисбан с одной стороны и замком Кале – с другой.

За замками, в окружении стен из известняка, находится сам город – скопление церковных башен и остроконечных крыш. Вдоль пристани тянется широкая полоса лачуг и стоек с крючками, перед которыми женщины и дети потрошат рыбу и чинят сети. Мимо них мужчины торопливо толкают тележки, груженные баулами, тюками, ящиками и бочками.

«Мэри» на буксире входит в мутные воды оживленной гавани, и каракка заканчивает свое плавание у склизкой от водорослей деревянной пристани. Пока одни матросы швартуют судно, другие с грохотом бросают на берег сходни. Из каюты появляется сэр Джон Фейкенгем. Лицо у него серое, и выглядит он еще более нездоровым, нежели тогда, когда поднимался на борт судна, – буквально висит на толстой руке Джеффри.

– Давайте возблагодарим святого Николая за благополучное окончание нашего путешествия, – произносит он, но потом, заметив Томаса и Кэтрин, признает: – Хотя я знаю, что не все этому рады.

Саймон и Рыжий Джон тащат сундук сэра Джона. Следом за отцом из каюты выходит Ричард.

– А с этим что? – обращается он к Томасу и Кэтрин. В руках у него мешок продавца индульгенций, которым тот очень дорожил. Мешок теперь грязный, но он крепко завязан, так что его содержимое не пострадало. Кэтрин видит, что Томас хочет что-то сказать, и быстро его опережает.

– Это его, – говорит она, показывая на Томаса. Тот, глянув на нее, кивает и протягивает руку за мешком. Ричарду все равно, чья это кладь. Он бросает мешок Томасу, и тот закидывает его на спину.

Вместе они ступают на сходни. Кэтрин следует за Томасом, пытаясь представить, что лежит в мешке. Что это за сокровище такое, если продавцу индульгенций оно было дороже всех остальных его вещей?