Джулс, отчаянно стремившаяся найти способ обеспечить тете подушку безопасности, обрадовалась находкам Роберта, а сама Фло отнеслась к новостям из Эксетера довольно равнодушно.

– На самом деле, я бы лучше оставила эту книжицу себе, – сказала она, когда Чарли заговорил об аукционе. – Честно говоря, не представляю, кому интересна старенькая потрепанная тетрадка, даже если она и принадлежала последней ведьме Англии. И потом, Бриджет – наша родня. Не хочется отдавать записи в чужие руки. Конечно, однажды они перейдут к тебе, девочка моя. Тогда делай, что хочешь.

Через пару дней вечером, сидя на любимом подоконнике с чашкой горячего молока – Фло уверяла, что это лучшее средство от бессонницы, – Джулс обдумывала ее слова. По здравом размышлении тетя все же согласилась с предложением Чарли отвезти гримуар на Лондонскую ярмарку книжных редкостей в конце месяца, чтобы проконсультироваться с представителем аукционного дома «Сотбис». Чарли договорился о встрече с самим Ричардом Давенпортом, признанным экспертом и непререкаемым авторитетом в области старинных книг. Теперь Джулс боялась, что Фло уступила из чувства вины перед Чарли. Ведь старушка знала, что тот мечтает войти в мир букинистики, и ей хватало сообразительности понять, что гримуар может стать для него профессиональным трамплином. Это единственное, чем она могла помочь Чарли, который скоро окажется в не более завидном положении, чем они сами.

И все же еще сильнее Джулс волновало состояние Фло. Тетя, раньше такая бодрая и неунывающая, совсем сдала. Она участвовала в тяжелом, мучительном процессе сворачивания бизнеса и разбирала вещи в квартире с такой обреченной покорностью, что это вызывало у Джулс серьезные опасения. До сих пор она никогда не сдавалась. Видимо, ее все-таки настиг возраст – как-никак, за восемьдесят пять перевалило. Лучший вариант для нее сейчас – спокойная старость в Мидлмассе, в домике у деревенского пруда с крошечной библиотекой.

Поставили в известность Мэгги. Как и следовало ожидать, та поворчала и согласилась, деваться-то некуда. Под большим вопросом оставалась судьба Мерлина. Мэгги не выносила домашних животных – любых, а особенно кошек, на которых у нее вдруг открылась аллергия.

Джулс и Фло услышали об этом впервые в жизни.

– Да и вообще, он старый и вонючий, – упорствовала Мэгги. – И я ему никогда не нравилась. Его надо усыпить.

С этим Джулс никак не могла согласиться.

– Усыплять всех, кому ты не нравишься, – это уже перебор, – заявила она, подумав про себя, что согласно этой логике усыплению подлежит добрая половина жителей Мидлмасса, а не только кот.

Необходимость расстаться с Мерлином доводила обычно сдержанную тетю Фло до слез. Однажды вечером, застав ее плачущей с Мерлином на коленях, Джулс и сама разревелась. Слава богу, вмешалась добрая душа Диана, которая заявила, что возьмет Мерлина к себе, а Фло будет видеться с ним каждый день, потому что она уже придумала множество занятий: бридж-клуб, симфонический хор, кружок любителей прогулок и группа по благоустройству церковного двора. Диана обещала, что у Фло не останется ни единой свободной минуты, чтобы скучать по магазину.

Это несколько утешило Джулс, которой собственное будущее виделось безотрадной пустыней. До окончания срока аренды оставалось два с лишним месяца, а она уже искала возможность уехать из Портнита раньше. Ей казалось, что единственный способ заглушить боль от предательства Романа – убежать как можно дальше. Она всей душой надеялась, что разлука не заставит ее тосковать еще сильнее.

Жить так близко от Романа было мучительно больно, но Джулс оставалась в Портните не только из-за необходимости помочь тете Фло и Чарли. Она лишилась работы и жилья и не знала привязанностей, усложняющих жизнь. Роман, по ее требованию, не искал встреч, и Джулс это устраивало, но в ней жила тайная мазохистская потребность давить на больной зуб. Поздними вечерами она часами сидела на подоконнике, прислонившись головой к стеклу. Окно в доме напротив тускло светилось, и она знала: Роман сейчас там, работает допоздна или тоже сражается с бессонницей. Они всего в нескольких десятках метров друг от друга, и в то же время на разных планетах.

Невзирая на подготовку к закрытию, маркетинговая кампания шла своим чередом. Планы выполнялись, хотя радости больше не приносили. По крайней мере, ручеек покупателей не останавливался, и распродажа продолжалась.

В один прекрасный день, как и планировалось, в магазине появилась Имоджен с мольбертом и красками. Джулс приняла ее с распростертыми объятьями. Стеснительной по натуре художнице нравилось, что есть с кем поболтать в минуты затишья, а когда в магазине становилось оживленно, Джулс без конца приносила ей чай – подкрепить силы. Имоджен искренне сочувствовала ей в ситуации с Романом, хотя до открытых обвинений не доходила. Джулс, конечно, хотелось, чтобы Имо назвала Романа негодяем, но она понимала, что это неправда.

Джулс старалась, чтобы присутствие художницы в магазине не осталось незамеченным, и от всей души радовалась, что резидентство идет новой подруге на пользу. Несмотря на начавшийся учебный год, в городе все еще оставались отдыхающие пенсионного возраста, которые приходили в восторг, увидев живьем писательницу, чьи книги они читали внукам. Имоджен подписала несметное множество экземпляров «Танго и Рут», припасенных заранее, и Джулс, практически отказавшаяся от новых закупок, хвалила себя за предусмотрительность.

В четверг Джесс привела группу детей из своих подшефных школ – их отобрали за особые таланты и интерес к творчеству. Детишки не верили своему счастью, что их отпустили с уроков. Сначала они смущались и выглядели немного ошарашенными, но вскоре Имоджен посадила их полукругом вокруг себя, вручив новые альбомы и карандаши, и стала показывать, как рисовать кошек в разных позах на примере кота Танго из ее книг. Она поведала восхищенным малышам, что Танго существует в реальной жизни, после чего дети стали наперебой рассказывать о своих питомцах – от бордер-колли по кличке Стив до пары крысок с пафосными именами Персефона и Геката, которые, как сообщил один мальчик, жили в капюшоне его свитшота, но сегодня, к облегчению женщин, остались дома.

Раздавая детям апельсиновый сок и печенье, которые принесла Фло, она вдруг почувствовала необъяснимую тревогу. Лицо Имоджен, обращенное к двери, озарилось радостью, и Джулс обернулась посмотреть, кого она там увидела.

На пороге стоял Габриэль с дочкой на руках. Рут восторженно лепетала, указывая пальчиком на Имо:

– Ма-ма-ма-ма-ма!

Габриэль тоже радостно улыбался, и только при виде Джулс его выражение изменилось.

– Привет, – сухо кивнул он.

– Здравствуй, Габриэль, – сказала Джулс, стараясь не раздражаться. Ее так и тянуло спросить, почему он от имени своего друга разыгрывает жертву, хотя обижаться должна она. – Как Роман? – холодно поинтересовалась она, решив не принимать на себя ни грамма вины, которую Габриэль совершенно несправедливо возлагал на нее всем своим видом.

– Плохо, – буркнул он, – будто сама не знаешь.

– Что ж, Габриэль, – звенящим голосом ответила Джулс, – хоть ты и не спрашивал, я скажу: не одному ему сейчас дерьмово. Если его семейка требует с нас мифический «долг», – она изобразила в воздухе кавычки, показывая свое отношение к законности этого «долга», – образовавшийся в результате карточного проигрыша сто лет назад, и для них это важнее человеческих судеб, то надо смириться с тем, что кому-то немного паршиво.

Она презрительно фыркнула.

– Роман хороший.

– Знаю, – с холодной решимостью ответила Джулс.

– Тогда зачем ты разбиваешь ему сердце?

Она смолчала и прижала руку к верхней губе, задрожавшей в предвестии слез, чтобы не расплакаться перед этим несправедливым, черствым человеком, который обвинял во всем ее.

Она продолжала смотреть вдаль, даже когда Рут сделала губами «прр-р-р-р-р», пустила слюни и протянула растопыренную ладошку к ее лицу. Джулс поймала и поцеловала ручку, и малышка радостно заагукала. От нее пахло ванилью. Интересно, появится ли когда-нибудь в ее жизни такой очаровательный ребенок, как Рут?.. Вряд ли, учитывая обстоятельства. На мгновение представилась картина: она с младенцем на руках, прямо здесь, в магазине, а над ними гордо возвышается Роман, и прерывисто вздохнула.

– Я не желаю ему зла, – сказала она, посмотрев Габриэлю в глаза. – Я его люблю, и он это знает. Дело не в нас. Мы просто не можем быть вместе. Странно, что ты этого не понимаешь.

Габриэль порывался что-то сказать, но Джулс подняла руку и продолжила.

– То, что сделала его семья с самым близким мне человеком, всегда будет стоять между нами. – Она ударила себя кулаком в грудь. – Кроме того, невозможность нормального общения с его родными приведет к ссорам и необходимости компромиссов. В конечном итоге это убьет наши отношения, а я слишком его люблю, чтобы заставлять пройти через такое. Понимаешь?

Все это Джулс произнесла спокойно, почти бесстрастно, и только в заключительном вопросе прорвались мятущиеся чувства, которые переполняли ее со времени последней встречи с Романом.

– Габриэль всегда горой стоит за Романа, – извинилась за мужа Имо, когда Джулс рассказала о стычке. – Они дружат с пеленок. Не принимай на свой счет.

– Я бы и рада, да не получается, – отрезала Джулс. – Он упрекал меня лично. По-твоему, я должна была не заметить, что семья его друга сломала жизнь моей тети? Просто пожать плечами?

– А не перекладываешь ли ты грехи отцов на детей? – мягко спросила Имоджен.

– А он? – отрезала Джулс, но притихла, подумав, что в чем-то Имоджен права. – Роман все прекрасно понял. Почему остальные не понимают?

– А если бы во всем мире остались только ты и Роман? – настаивала Имоджен. – Что тогда?

– Ну, не знаю… – Она запнулась. – Пока что это не так. Он Монтбо, а я Капельторн. Семья – всегда на первом месте.

Джулс в это верила, и если Роман принял правила игры, значит, он согласен.

Вот и все.

Вечером в субботу, когда Фло уже видела десятый сон, Джулс, как обычно, устроилась в своем книжном уголке. Она не могла примириться с мыслью, что скоро им с тетей придется покинуть уютный дом, так горячо любимый ею с детства. Хотелось наслаждаться каждой минутой, смаковать эти волшебные мгновения… Последние считаные разы она смотрит в окно на главную улицу, чтобы сохранить воспоминания, которые будут поддерживать ее всю жизнь.

Нервное напряжение пересиливало усталость. Она прижалась лбом к стеклу. В кабинете Романа, на верхнем этаже дома напротив, горел свет. Иногда она замечала там неясное движение или промелькнувшую тень и тогда чувствовала, что Роман как бы становится чуточку ближе. Когда свет наконец гас, в час или два ночи, она, измотанная, уходила спать, зная, что Роман делает то же самое. Это превратилось для нее в своеобразный ритуал. Глупо, конечно, и все-таки ее утешала эта иллюзия близости в ночные часы, когда бодрствовали только они двое. Хотя Роман, естественно, не имел ни малейшего понятия, что она там.

Так проходили ночи – сами по себе мучительные, – а в остальное время было еще хуже. Ноющая боль в желудке, холодный пот, выскакивающее из груди сердце стали ее привычными спутниками. Она не понимала, что это: напряжение, страх или просто горе. В зеркале отражалось бледное лицо с темными кругами под глазами, а тетя Фло, когда думала, что Джулс ее не видит, смотрела на нее с нескрываемой жалостью. «Скорее бы все разрешилось и можно было уехать», – устало подумала она и потерла лицо ладонями.

Джулс тяжело вздохнула… и вдруг испуганно замерла. Что это? Свет как будто стал ярче? Нет. Это не мягкое золотистое свечение винтажной настольной лампы у Романа в кабинете; зловещие красноватые всполохи мерцают этажом ниже. Вот они почти угасли, затем вспыхнули вновь, с большей силой. Кажется…

Пожар!

Она внезапно очнулась, сердце бешено застучало. На втором этаже пожар, а Роман сидит наверху, ни о чем не подозревая. Или уже надышался дымом? Она вскочила на ноги. Что делать? С чего начинать? Схватила телефон и дрожащими пальцами набрала три девятки. На ходу диктуя оператору адрес, слетела вниз по лестнице и босиком, в одной пижаме, выскочила на улицу, оставив дверь магазина распахнутой.

В окнах «Книг Портнита» плясали оранжевые языки пламени. За стремительно темнеющими стеклами витрины клубился по лестнице дым. Верхний этаж, где располагался кабинет Романа, должно быть, уже полностью охвачен им.

Джулс с яростными рыданиями стучала кулаками в массивную дубовую дверь, запертую на надежный двойной замок. Бесполезно. Стоп… Когда магазин закрыт, Роман пользуется лестницей, выходящей на задний двор. Задыхаясь, она побежала по узкому проходу во дворик, где стояли стопки деревянных поддонов и сложенные картонные коробки. Толкнула дверь. Проклятье, заперто! Точно: ключ должен быть в выступе над дверным проемом. Слишком высоко! Не чувствуя, как впиваются в пальцы занозы, подтащила к двери поддон из необработанной древесины, потом другой. Не прекращая рыдать, встала на цыпочки, нащупала ключ и затаила дыхание. Только бы не уронить в темноте.

Есть!

Дрожащими пальцами повернула ключ и надавила на ручку. Дверь поддалась. До первого этажа дым еще не дошел. Перепрыгивая через две ступеньки, она взбежала по лестнице и увидела, как в застывшем кадре, что из-под двери второго этажа вырываются зловещие черные клубы. На третьем ее встретила плотная стена удушающего черного дыма. Она набрала воздуха и бросилась вперед. В почти нулевой видимости идти приходилось на ощупь, ведя рукой по полкам с книгами и держась задней стены, где дым чуть рассеивался. Грудь болела, и она старалась дышать как можно реже. Она знала, что вход в кабинет где-то здесь, но ничего не видела из-за дыма. Неожиданно полки закончились, и Джулс, вытянув перед собой руки и спотыкаясь, ввалилась в кабинет. Попытавшись окликнуть Романа, она закашлялась. Задыхаясь, в слезах, упала на колени и стала ощупывать пол, уверенная, что в любую секунду может наткнуться на безжизненное тело возлюбленного. И что тогда? Она шарила руками вокруг себя, проходили долгие секунды, а может, и минуты – ничего. Присела на корточки, попыталась отдышаться и вновь затряслась в беспомощном кашле. Кружилась голова. Его здесь нет. Надо вернуться и проверить, не остался ли он позади, не прошла ли мимо. Вдруг лежит без сознания на полу? Она поползла вдоль стены обратно и внезапно нащупала угол. Откуда он здесь? В какой стороне дверь? Ее охватила паника. Грудь сдавило так, что воздух едва попадал в легкие – если это можно назвать воздухом: густой едкий дым. Она поползла вдоль следующей стены, надеясь добраться до открытой двери на лестницу, и вновь наткнулась на угол. Рыдая, она скорчилась на полу. Дышать нечем, идти невозможно. Роман, видимо, погиб, а без него жизнь не имеет смысла.

Все кончено.