Санкт-Петербург, декабрь 1860 г.
– Глашенька, ma puce, ты уже проснулась? – раздался громкий голос Мари.
– Нет еще, – сонным голосом отвечала Глаша, кутаясь в одеяло.
– Вставай, соня! Хватит спать. Уже одиннадцать. Пей кофе и иди прогуляйся. Сегодня чудная погода. Ночью была метель, а сейчас солнышко светит. Хорошо. Смотри, я только что с прогулки – Мари наклонилась и одарила звонким поцелуем холодных губ.
– Ой, вы с мороза. Не хочу никуда идти.
– А я скажу сейчас тебе одну новость, которая заставит тебя побежать.
Глаша лениво отмахнулась.
– Ты не маши руками. Знаешь, где я была вчера?
– Где? – бесстрастно спросила Глаша.
– В Главном полицейском управлении!
– И что? – Глафира напряглась, сон мгновенно прошел.
Она села.
– Ага! Я знала, чем тебя разбудить. Я была там у своего знакомого, ну я тебе говорила о нем. И вот он допустил меня к картотеке сыска.
– И что?
– Тебя в ней нет!
– Как это?
– А так. Следователь сказал, что по этому делу был задержан некий Яков Лудилов при попытке продажи кольца из коллекции украшений, украденных из дома чиновника по особым поручениям при губернском архиве, Горелова Александра Петровича.
– Лудилов? А кто это? – нахмурила лоб Глаша.
– Мне объяснили, что этот Лудилов работал у Горелова дворецким.
– Яков? – осенило Глашу. – Вон оно что!
– Графиню Горелову пригласили на опознание украшений и этого вора. Она признала в нем дворецкого. Да. Ты теперь свободна. С тебя сняты все обвинения. Можешь теперь совершенно свободно ходить по улицам, без черного парика, – Мари улыбалась.
– Спасибо, – медленно произнесла Глаша. – А когда об этом стало известно?
– Я точно не знаю. Но мне об этом сообщили только вчера, – Мари отвела глаза.
Глаша кивнула. Вместе с радостью к ней вернулось острое воспоминание о том, как Мари некрасиво шантажировала ее еще в начале лета. Но она не стала напоминать ей об этом. Глаша встала, накинула на плечи халат и подошла к окну. На подоконнике стояла пустая бутылка темного александрийского стекла. Тот необычный господин с чуть рыжеватыми волосами более не появлялся в салоне мадам Бонне. Иногда Глаша пыталась припомнить нечто важное, связанное именно с ним, но мысли путались. Сны мешались с явью. Она вообще могла бы сказать, что все, что связано с ним, ей только приснилось. Если бы ни эта странная бутылка, да еще Лунная соната. Да, кажется, она с ним танцевала? Или это был полет? Нет, все-таки он ей приснился. И он так был похож на Махнева.
Она тряхнула головой и отвернулась от зимнего окна.
– Ma puce, ну что за меланхолия нынче? Я сообщаю ей приятные новости, а она будто и не рада.
– Рада, спасибо. Конечно, я рада.
«Если бы ты сказала мне об этом летом, то я съехала отсюда, – думала Глафира. – Хотя, что это бы изменило? Рок? Судьба? Я всегда знала, что не будет мне счастья».
– Как ты вчера с паном Стацинским? Он остался доволен?
– Не знаю, – ответила Глаша. – Он измучил меня своими изысками. Просил колоть его стилетом.
– А ты что?
– Я ответила, что в нашем салоне запрещено кровопускание.
– Правильно.
– А потом я почти четверть часа порола его плетками. Устала, прежде чем он кончил.
– Ну, ничего. Наше ремесло подразумевает и такие прихоти. Я пойду к себе. Пока гуляла, жутко проголодалась. И ты завтракай, и сходите с Татьяной на прогулку. А то ты снова слишком бледна, а сегодня вечером у нас выход с представлением. В зале бордо ты играешь королеву.
– Опять?
– Опять и снова… Mon Dieu! Это нас кормит. И убирай с лица это вечно кислое выражение.
Мари ушла. Глаша снова подошла к окну.
Прошло уже больше трех месяцев, как она получила из Рима письмо, о том, что князь Вольский скончался. Мысли унесли ее в начало лета, когда он, легко сбежав по ступенькам, стоял возле своего белого экипажа и махал ей снизу рукой. Отчего тогда ее внутренний голос не подсказал ей, что она видит его в последний раз. А что бы это изменило? Скорее ничего. Три летних месяца в ожидании счастья. Его письма, полные слов любви, которые она прятала на дне своего чемодана, и доставала лишь глубокой ночью, в полном одиночестве. Лишь тогда она давала волю слезам.
Когда она получила письмо с извещением об его смерти, то долго читала и перечитывала его, шевеля беззвучно губами, а после бессмысленно пожимала плечами. А еще она долго смеялась. С ней случилась истерика, от которой ее спас доктор. Примерно с неделю она не вставала с постели и не выходила из комнаты. Позже были долгие слезы и непонимание того, как это возможно? Как возможно то, что здесь, рядом, совсем близко он стоял всего лишь три месяца назад. И был таким горячим и живым, со страстными поцелуями и совместными планами на жизнь. Вместе с ним растаяли, исчезли ее мечты об общих детях, солнечной Италии и теплом море. Она не могла со всей очевидностью сказать, что полюбила этого мужчину всем сердцем. Она лишь начинала привыкать к его любви, из которой проросла её собственная. Он дал ей надежду на иную, совершенно счастливую жизнь. А сам ушел вместе с этой надеждой.
И ничего более – ни слова, и ни одной вести она не слышала о нем. Вот он был – роскошный, красивый и сильный, и вот его больше нет. Иногда ей казалось, что и его она лишь только придумала. Придумала себе, как прекрасную сказку.
Татьяна, как могла, успокаивала ее. Гладила по голове, поила чаем с травами. Молилась о ее здоровье. Ставила она и свечи за упокой души раба божьего Константина. Но после заупокойной свечи, она поставила свечу Иисусу, мысленно сказав ему спасибо. Ей казалось, что он все понимает и прощает ее.
– Глаша, ну, что поделать? – вещала она. – На все воля божья. Видно, не по чину нам в Европах жить. Где родился, там и сгодился. Вот обожди, как денег поднакопим, так и съедем отсюда.
– Мне кажется, что я так и состарюсь в салоне мадам Бонне. И буду уже старой шлюхой, морщинистой и дряхлой. Если вперед старости не умру от какой-нибудь болезни, или клиенты не прибьют.
– Типун тебе на язык. Хватит горевать. Умер князь, значит, не твоя судьба была.
– А где она, моя судьба?
Глаша готовилась к вечернему выходу в зале бордо. Она играла королеву. Вот уже десятый раз на подобных представлениях королевой избирали именно ее. До появления Глаши, эту роль чаще других девушек исполняла шоколадная Софи. Софи злилась на Глашу и продолжала ненавидеть ее и завидовать черной завистью.
Стоит ли говорить о том, как была счастлива Софи, когда скончался князь Вольский. Никому ранее она так сильно не желала смерти. Раньше князь даже нравился ей, но сейчас… Сейчас она торжествовала победу, видя заплаканное лицо Глафиры. О, как она была права, зная, что русская рано уверовала в собственное счастье. Счастье, словно мыльный пузырь, лопнуло без остатка.
Софии казалось, что это она, либо ее африканский бог своими проклятиями накликали на Глашу беду. Повинуясь инстинкту крови и древним африканским культам, София соорудила нечто вроде маленького жертвенного алтаря, центром которого был образ ненавистной русской. После нескольких заклятий, придуманных ей самой, и пассов с иглами, перьями и ножами, произошло то, что расстроило свадьбу Глаши с Вольским. Богач умер, а Глаша осталась ни с чем. София ликовала, вознося хвалу своему тайному черному божку.
Русской был нанесен огромный урон, но она сама все еще оставалась жива. София поняла, что теперь ее вряд ли может что-то остановить на пути устранения соперницы. Она продолжала ночами колоть иглами образ Глафиры, сопровождая сие действо ритуальными плясками и вспоминая имена демонов народа суахили, в надежде на то, что те очень скоро заберут русоволосую барыньку в огненное пекло. Но, не смотря на все старания, Глаша все еще находилась в фаворе у большинства посетителей борделя, а ее страстные крики по ночам доводили Софию до бешенства.
Выход королевы сопровождался бравурной мелодией, в исполнении голой пианистки. Глашу наряжали в длинную мантию, подбитую королевским мехом, на голове ее красовалась самодельная корона, сверкающая искусственными алмазами, рубинами и жемчугами. Кроме мантии на ней ничего не было надето. Глаша давно привыкла щеголять обнаженной в стенах борделя, и давно уже не испытывала по этому поводу ни малейшего стыда.
Женщины, играющие в этом представлении слуг, возводили ее на высокий трон. С него она взирала на танцующих. Ближе к полуночи приходила Мари в роскошном вечернем платье и начинала разыгрывать фанты. На протяжении всего вечера господа кидали в фарфоровый сосуд бумажки с заветными желаниями. И фанты эти стоили очень дорого. Под гром аплодисментов Мари доставала очередной анонимный фант и зачитывала вслух одно из желаний, записанных посетителями. Все эти желания были направлены в адрес несчастной королевы, которая после воздаяния всяческих похвал, работала на этом представлении в роли главной жертвы.
Стоит ли говорить, что самые невинные из желаний заключались в том, чтобы королева, скинув мантию, исполнила плясовой танец. Но были и те, которые заставляли вставать Глашу в совершенно непристойные позы и показывать посетителям самые укромные уголки роскошного тела. Под гром аплодисментов возбужденных эротоманов, вдохновленных запахом разврата и выпитым шампанским, а иногда и чем-то покрепче, Глафира исполняла невероятные прихоти. Мари и ей подносила вина, дабы она сумела расслабиться и не противилась диким желаниям беснующейся толпы.
Вот и в этот раз, почти под утро, Глафиру заставили при всеобщем внимании засунуть в свою вагину заморский банан.
В конце представления Мари устроила аукцион, разыгрывавший интимное свидание с Глафирой. Глаша «ушла с молотка» за баснословную сумму, которую заплатил полный господин, миллионер, приехавший в Россию из Америки.
Когда под шелест аплодисментов и возгласы одобрения, Глафира спускалась с подиума, и накинув на плечи мантию, шла по коридору в свой номер, из-за толстой портьеры вышла Софи и злобно прошептала:
– Смотри, как бы и этот богач не издох. Все, кто побывали под тобой, дохнут, как псы!
– Пусть так, но они счастливы перед смертью, – дерзко возразила Глафира. – С тобой же не может быть счастлив ни один мужчина.
– Это почему? – Софи сузила миндалевидные глаза.
– Как можно испытывать счастье и наслаждение с той, которая сама никогда его не имеет?
Это были запрещенные слова, которые нельзя было произносить в салоне мадам Бонне. Но Глаша, задетая колкостями Софи, выпалила их так, будто они давно крутились у нее на языке. Выпалила и удалилась в свою комнату, куда вслед за ней вкатился толстый американец со словами: «You are beautiful and you are magic!»
В конце декабря стояли трескучие морозы. Пансионерки салона мадам Бонне почти не выходили на улицу. Но сама Мари вынуждена была уехать в Москву, по одному срочному делу.
Именно в ее отсутствие шоколодная София решила исполнить свой коварный план в отношении Глаши. Увы, черный демон, которому София приносила жертвы в виде сырых кусков мяса, фруктов и хлеба, не смотря на горячие требования чернокожей красотки, не торопился лишать жизни ненавистную русскую. Гнев Софии был так велик, что она не могла более медлить. Она удачно все рассчитала: хозяйка уехала в Москву, Татьяна была занята со срочным заказом – шили бальные платья к Рождеству. А сама Глафира обслуживала клиента в одном из «пыточных кабинетов». На этот раз ее тело использовал «доктор» Гринберг, почтенный мужчина, служивший в обычной жизни советником в тайной канцелярии, но любивший поиграть в женского доктора, ровно всякий раз, как попадал в салон мадам Бонне. В этот раз ему посчастливилось заполучить в свои шаловливые ручонки королеву салона, саму Глафиру Сергеевну Рылову.
Гринберг вначале слегка тушевался, играя роль доктора. Он сидел за письменным столом и записывал что-то на листке бумаги. По заранее намеченному сценарию Глаша должна была прийти на «обследование» одетой. Она так и сделала.
– Как вас зовут? – робким голосом, с хрипотцой, спросил ее «доктор».
– Меня зовут Глафирой Сергеевной Рыловой.
– Хорошо-с, – отвечал «доктор», записывая ее данные в тетрадь. – На что жалуетесь, Глафира Сергеевна.
– У меня нет детей, – следовал ответ.
– Вот как? Я должен вас осмотреть, – заявлял доктор с плохо скрываемым волнением. Идите за ширму и раздевайтесь.
– Я должна снять лишь юбки? – невинно спрашивала «пациентка».
– Нет, я попрошу вас раздеться полностью. Я должен осмотреть все ваше тело.
Глафира ушла за ширму и вышла оттуда совсем обнаженной. Ей надо было изобразить смущенную женщину. Она прикрывала руками лобок и груди, но доктор, встав из-за стола, дрожащими руками убирал ей руки за спину и щупал грудь и соски. А после он приглашал ее взойти на дамское кресло и развести широко ноги. О, если бы он знал, сколько раз за последние полтора года Глафира проделывала этот трюк. Ее ноги распахивались нынче так широко, словно бы она была гимнасткой. «Доктор» был вне себя от радости. Увидеть все то, чем он грезил последнее время, увидеть так близко, наглядно, бесстыдно и ярко – не в этом ли была его мечта. Diphros paredros! Как давно он мечтал оказаться рядом с этим чудом медицинской техники. Как мудро придумали сие кресло хитрые эскулапы. В нем женщина так беззащитна и так открыта, как должно ей быть по природе. Самка…
От этих мыслей шла кругом голова. Он был пьян без вина.
К тому же эта удивительно прекрасная женщина оказалась влажной во время осмотра. О, боги, ей нравилось то, что он с ней делал. Правда, по его сценарию, дама должна была быть суха, строптива и стыдлива. Эта же смущалась лишь в самом начале, а после того, как раздвинула ноги, ее смущение куда-то испарилось. Шалые темно-синие глаза светились неподдельным любопытством, дыхание сделалось прерывистым, а губы. Ее розоватые губы таили легкую улыбку.
Гринберг взял нужный инструмент, о котором он читал накануне в новом медицинском справочнике по гинекологии, изданном на немецком языке, и ввел его в вагину «пациентке». Она ойкнула скорее для порядка, а инструмент проскользнул в нее довольно легко. Любопытный Гринберг осмотрел с его помощью то, что он мечтал давно увидеть. А после взял иное приспособление, могущее работать расширителем. О, как напрягся его член, когда он проделал с Глафирой последнюю манипуляцию. Узкая вагина оказалась эластичной. «Как же она раздвигается во время родов? – подумал он. – Еще шире?» Не обойден вниманием был и анус женщины. Туда он ввел какую-то трубку. Глафира внимательно следила за его движениями. Касания «доктора» были аккуратны и нежны, что делало ему честь.
Гринберг вообще выглядел довольно симпатичным мужчиной. Это был высокий и стройный брюнет с правильными чертами лица, аккуратный и интеллигентный. Он откровенно нравился Глафире, поэтому она не испытывала никаких неприятных ощущений. Кроме того, Гринберг был очень предупредительным, спрашивая поминутно свою «пациентку» о самочувствии.
Его прохладные пальцы легли на скользкий бугорок, томящийся в ожидании касаний. Он стал легонько нажимать на сладостную точку, кружить над ней и двигать. Не прошло и трех минут, как из горла Глафиры прорвался хриплый стон, а пальцы рук сильнее вжались в поручни.
– Мадам, вы испытываете оргазм со своим супругом? – спросил ее заботливый «доктор».
– О, не всегда, – потупившись, отвечала «пациентка».
– Я должен показать вам, как стоит вашему мужу обращаться с вами, дабы вы смогли зачать.
Он вынул из нее инструменты и встал рядом.
А далее последовала обычная пенитрация, в конце которой, наша темпераментная героиня испытала еще один оргазм. А довольный «доктор» отпустил ее со словами, что в следующий раз он проведет более обширное обследование. На этом они расстались. Гринберг покинул кабинет первым. Глаша не стала одеваться полностью, накинув лишь батистовую сорочку. Она собирала все инструменты, чтобы отдать их на кипячение и дезинфекцию. За гигиеной в салоне следили очень строго.
Софи, затаившись возле кабинета, слышала то, как сладостно кончала русская. Она ждала, когда клиент, расплатившись, покинет сессию. Гринберг ушел, быстро сбежав вниз по ступеням. Он не увидел Софи, притаившуюся за белой полуколонной. В руках Софи был пузырек с хлороформом и тканевая салфетка. Этот пузырек она стащила у доктора еще месяц назад.
Глафира вытирала кресло, на котором восседала минутами ранее, расставляла в порядке стулья и металлические кюветы. Она почти не заметила, как со спины бесшумно подкралась Софи. Острый запах ударил в лицо, влажная тряпка заткнула рот. Глаша судорожно взмахнула руками в попытке оторвать от лица нечто странное. В этот момент белый потолок поменялся местами с желтоватым холодным полом, отделанным метлахской плиткой, сознание помутилось, и Глаша рухнула возле Diphros paredros.
Очнулась она через несколько минут, снова в кресле, с раздвинутыми ногами, но совершенно обездвиженная. Плотные кожаные ремни затягивали ее живот, руки и ноги так, что боль в суставах и позвоночнике заставила ее вскрикнуть. Крик вышел сдавленным – крикнуть громче не позволял кожаный кляп. Рядом с ней расплылось лицо чернокожей мулатки.
– Ну, что? Страшно, когда знаешь, что это не игра? – прошипела Софи.
Глафира округлила глаза, силясь крикнуть громче.
– Можешь не стараться, тебя отсюда никто не услышит. Стены толстые, а дверь я закрыла на ключ. Твой клиент покинул сессию чуть раньше. И это мне на руку. Никто не видел, как он выходил. В этом чертовом доме все заняты подготовкой к вашему русскому Рождеству. Когда тебя найдут, все подумают, что это сделал тот красавчик с усиками, под которым ты так орала. Или кто-то иной из клиентов. Бьюсь об заклад, здесь найдутся те, кто мечтал бы тебя убить раньше меня. В этом городе полно маньяков и психов. И если они клянутся тебе в любви, то это ничего не значит. Дай им волю, они бы разрезали тебя на куски, – глаза Софии горели лихорадочным огнем. – Как я ненавижу все твои сладострастные крики. Они звенят в моих ушах. Как давно я ненавижу тебя всю. Ты испортила мне жизнь. До твоего прихода в дом Мари, самой востребованной была я. И все те денежки и подарки, что потекли к тебе, должны были по праву принадлежать мне! И только мне. А Вольский? До тебя он несколько раз спал со мной, и я ему нравилась. Не ты, бледная дрянь, а я! Прежде чем я тебя убью, я сделаю с тобой тоже самое, что много лет назад сделали со мной. Я вырежу тебе твое жало!
Софи потрясла перед испуганной до смерти Глашей острым, словно бритва, кинжалом.
– На твое счастье я сделаю это быстро, ты даже крикнуть не успеешь. И очень жаль, что сразу после этого ты умрешь и не сможешь ощутить все прелести моей жизни. Жизни, когда мучительное желание жжет тебя изнутри, скребет когтями и сжирает, словно хищный шакал, и нет этому шакалу выхода.
По темным щекам Софи заструились слезы. Глаша, зажмурив глаза, в ужасе мотала головой.
– От паха до груди я распорю тебе живот… Но это позже. А сейчас – не хочешь ли ты кончить напоследок, прежде чем я отрежу твое сокровище? Нет? Не сможешь? А мне не дали сделать даже этого. Всю ночь перед операцией я лежала со связанными руками. Я, в которой бурлит кровь народа суахили. Я, горячая от рождения, вынуждена была страдать всю жизнь, чтобы русская шлюха смогла еще раз мне об этом напомнить. Я ненавижу тебя! – Софи выкрикнула последнюю фразу прямо в лицо Глафире.
Глашина горничная Жули шла по коридору, когда мимо нее проскользнул счастливый клиент по фамилии Гринберг. Этот мужчина навещал их салон только в дневные часы. Жули знала о предпочтениях Гринберга, и знала, что у него была сессия с Глашей. Гринберг напевал под нос какую-то песенку и, увидев Жули со стопкой чистых простыней, остановился и чмокнул девушку в щечку. Жули рассмеялась, а Гринберг поспешил в гардеробную.
«Значит, Глафира Сергеевна сейчас спустится, – подумала Жули. – Надо приготовить ей красную склянку с лимонным лекарством и теплую ванну».
Прошла четверть часа, но Глаша не спускалась с третьего этажа. Это показалось Жули очень странным. Она решила подняться наверх.
Когда Жули подошла к кабинету, дверь в него была заперта изнутри. Холодное предчувствие овладело девушкой. Она долго не решалась постучать, но все-таки решилась – громкий стух гулким эхом разнесся по длинному коридору. За дверью была тишина. Это было против правил. В салоне было не принято, не отвечать на стук. Кому-то из девушек могло стать плохо, и Мари строго наказывала своих подопечных, когда те запирались, либо не отвечали на стук. Жули постучала еще сильнее, но результат был тот же. Не мешкая, она побежала на первый этаж, к доктору Николаю Алексеевичу. На счастье он оказался в своем кабинете.
– Николай Алексеевич, скорее!
– Что случилось?
– Я не знаю! В одной из «пыточных» работала Глафира. Клиент ее ушел. Я поднялась туда, а дверь заперта изнутри. Но там кто-то есть! Чую, что-то случилось с Глашей.
Доктор немедленно побежал наверх, перед уходом он взял из стола небольшой револьвер. На всякий случай, подумал он.
Одним махом они взлетели на третий этаж и бросились по коридору. Доктор начал стучать ногами по двери, но дверь так и оставалась запертой. Послышался едва различимый звук падающего метала.
– Там точно кто-то есть! – закричала Жули. – Доктор, выбивайте дверь.
– Легко сказать, они ведь дубовые.
Доктор отодвинул рукой Жули, прицелился и выстрелил в замок. Дверь распахнулась.
Несколькими минутами ранее:
– Уже, стучат! – злобно взвилась Софи. – Как жаль, что у меня нет времени сделать тебе обрезание. Но, ничего, чтобы убить, у меня еще есть время. И пусть потом меня запишут в сумасшедшие. Мари никогда не сдаст меня полиции. Она любит меня.
София занесла кинжал над беспомощным животом Глафиры, и в этот момент раздался выстрел. Сначала один, а после еще. От крика заложило уши.
Когда Глафира открыла глаза, черное, перекошенное злобой лицо Софии куда-то пропало. Возле Глаши стояли доктор и Жули. Глаша опустила глаза. Прямо под креслом, на желтоватой метлахской плитке лежала мертвая Софи, а из-под нее растекалась лужа крови. Глаша поперхнулась, стены закачались, и она улетела в какой-то глубокий колодец, в который не проникали звуки.
Когда Глаша проснулась, была глубокая ночь. Возле нее сидела заплаканная Татьяна. Рядом стоял таз с уксусной водой. Таня меняла примочки на лице Глафиры.
– Таня, что со мной? Меня зарезали? – шепотом спросила Глаша.
Рука метнулась к животу. Живот скрутило от боли. Глаша застонала.
– Нет, милая, не зарезали. Жива, жива, слава богу! – Таня истово крестилась. И утирала слезы. – Жива…
– А где Софи?
– Доктор застрелил ее. Один выстрел, и сразу насмерть, – шепотом пояснила Таня.
– Застрелил? Я думала, что это меня убили, – Глашино лицо исказилось от плача.
– Нет, родная. Господь хранит тебя. Для меня. Убили эту черную змею…
– Таня, она так несчастна.
– Замолчи, дура. Она чуть не изрезала тебя всю.
– Она изрезала мне душу…
– То пройдет. Отмолю. Главное, что живот цел.
– Отчего он боли-ии-ит?
– Не знаю. Надо у Лексеича потом спросить. Может, нервное что? Капель пусть даст или этого… опия.
– А где он сам? Он, получается, спас меня?
– Спас!
– Я давно сплю?
– Часов семь. Он впрыснул тебе укол какой-то. Вот ты и уснула. Говорит, что так надо. А сам, видать, напился. Вечером приехала Мари. Как она кричала страшно! Выла по своей любимице. Они поругались с Лексеичем. Она кричала, мол, почему не выбил из ее рук кинжал? А, видно, выхода у него не было. Убил гадину.
– Таня, худо мне! Ох, как худо… Больно-оо-оо! – Глша закричала что есть силы и схватилась за живот.
Таня откинула одеяло. Вся простынь под Глашей промокла от крови.
– Батюшки святы! Что с тобой?
Она бросилась за доктором. Тот сидел в своем кабинете и пил коньяк. Он был к тому времени довольно пьян.
– Лексеич, беги к Глаше. Она вся кровью истекает. Живот болит у нее.
Доктор, пошатываясь, пошел наверх. Войдя в комнату к Глаше, он присел на кровать и откинул одеяло. Таня стояла рядом и уливалась слезами. Доктор осмотрел Глафиру, помял ей живот и резюмировал:
– Чего ты голосишь, дылда рыжая? Будет жить твоя барынька. Для того и спас.
– А чего же живот-то у нее болит? И крови столько… Может, порезала ей негра какую жилу?
– Ничего ей негра не порезала. И никому уже ничего не порежет, – пьяным голосом возразил доктор. – У Глашки твоей, это нервное. Пройдет. Я еще опия дам. А кровь это – месячные пришли раньше времени. Так бывает от потрясения. Пущай лежит, поправляется.
Стены борделя в эту ночь сотрясались не только от криков и слез Глафиры. Всю ночь плакала и кричала Мари. Она сидела в подвале возле тела своей темнокожей красавицы, чьи тонкие ручки походили на ветви арабески. Она плакала и целовала ее холодный лоб и мертвые керамические глаза.
На следующую ночь, такую же морозную и лютую, к набережной Обводного канала подъехал экипаж. Казалось, что сами бесы в эту ночь спустились на землю. Совсем недавно утихла вьюга, наметя сугробы возле чугунной вязи гранитного парапета. Тусклая луна скользила за ночными облаками. Густой туман шел от незамерзающей полыньи.
Двое мужчин, одетых в черное, тащили большой белый сверток, похожий на египетскую мумию. Они сошли по гранитным ступеням, заметенным снегом. Один из них упал и чуть не укатился к отвесному спуску. Мужчины торопились. Озябшие на морозе пальцы едва справлялись с оледеневшей веревкой. К узкому концу белого свертка привязали камень и с трудом опустили его в воду. Раздался гулкий плеск стылой воды, хруст тонкой каемки льда. Мумия качнулась, встав на мгновение в полный рост, и тут же скрылась в черной бездне полыньи. Густой туман еще сильнее окутал то место, где утонула мумия, скрывая все следы этой кошмарной ночи. Один из мужчин, тот, что был старше, с бородой, истово перекрестился.
В карете их ждала белокурая дама, закутанная в теплую шубу. Красивое лицо дамы закрывала траурная вуаль, промокшая от слез.
Мари, едва оправившись от потрясения, собрала всех своих пансионерок и обслугу в большом приемном зале и строго настрого наказала о несчастном случае, происшедшем с Софией, никому не рассказывать.
– И если вас спросит кто-то из комитета или полиции о том, куда делась Софи, отвечайте, что она уехала в Париж. Всем понятно?
– Да… – нестройным гулом отвечали девушки.
Доктор и швейцар Савелий Иванович молча и хмуро кивали головами. Доктор еле стоял на ногах – с раннего утра он уже прилично принял на грудь.
– И смотрите у меня, – продолжала Мари, – если я только узнаю, что кто-то из вас сболтнул лишнего, я тут же выгоню любую на мороз, без всяческого расчета и имущества.
В зале висела гробовая тишина.
– Расходитесь по комнатам. Все идет своим чередом. Готовьтесь к Рождественскому вечеру. Будет много гостей. Все будут заняты. Приведите себя в порядок. Не приму никаких отговорок и увиливаний от работы. Больных и хворых я не держу! Всем понятно? И чтобы никаких месячных. У кого начнутся, примите холодную ванну, тампоны. Что хотите – работать будут все!
Мари горячилась, все понимали, что она очень сердита, но не перечили хозяйке.
Потихоньку все разошлись
– Николай, – рука Мари преградила доктору путь. – Какой день ты не ведешь прием. Ты не осматриваешь толком девочек.
– Я не могу, – пьяным голосом отвечал Николай Алексеевич, тряхнув немытой головой.
– Хватит пить. Я прикажу не давать тебе больше коньяк и вино.
– Испугали вы меня, мадам Бонне, – хмыкнул доктор. – Я соберусь и уйду в трактир.
– Вот там тебя полиция и схватит.
– Ну и пусть, – запальчиво отвечал доктор. – Надоело! Я устал.
– Дурак, будешь нетрезвый болтать лишнего, ведь оба с тобой пойдем по Владимирке.
– Во-оо-оот! Там-то нам и самое место… Еще и Савельича с собой, для компании, прихватим, – доктор рассмеялся, бледные губы замерли в неприятной гримасе.
– У тебя опухло лицо.
– А, – отмахнулся доктор и ушел спать.
Не смотря на строгие призывы Мари, Глафира не смогла присутствовать на Рождественских вечерах. С ней случилась нервная горячка, и все праздники она пролежала в постели.
Мари почти не навещала ее. Ей трудно было признаться в том, что теперь в ее душе поселился холод отчуждения к самой красивой женщине в своем салоне. Грешные мысли не давали спокойно спать. Ну, почему осталась в живых не София? Её кофейная девочка ушла на тот свет вперед. Бедная, бедная крошка… Она не сумела ее уберечь.
Временами Мари жгуче хотелось сделать Глаше больнее. Она хотела было заставить ее играть королеву, в зале бордо. Но королева была столь слаба, что едва держалась на ногах.
После Рождества Мари пришла в комнату к Глаше.
– Завтра тебя отвезут к профессору Никольскому. Он специализируется на нервных болезнях. Выпишет тебе порошки и микстуры. Проведет сеансы внушения. Этот доктор учился во Франции. О нем хорошо отзывается публика. Его приемы стоят недешево. Я заплачу. А ты потом отработаешь вдвойне.
Глафира не отвечала. Она смотрела в замерзший проем синеющего окна. Боли в животе периодически мучили ее. Она исхудала и ела через силу, из ложки.
– Мне надо, чтобы через пару недель ты была весела и румяна. Гостям не хватает тебя. Они докучают расспросами. И те, что в записи, недовольны. Один потребовал выплатить ему неустойку. Каков наглец! На Рождественских вечерах все скучали. Разъехались ранее утра. Да, принесла ты мне хлопот.
– Разве это я? – Глаша залилась слезами.
– Ну, хватит. Довольно. Ты думаешь, что мне легче? Софи, конечно, была неправа. Она – горячая девочка. Но, я любила ее, как дочь. И каково мне теперь? Приходи в себя. Работать надо… Работать.
– Мари, рассчитайте меня. Я умоляю.
– Нет, c'est impossible! Я скорее убью тебя, чем отпущу. Понятно?
Две недели Глаша вместе с Татьяной ездили на лечение к профессору. Глаша неукоснительно соблюдала режим, пила микстуры и порошки. К концу лечения ей действительно стало лучше. Она стала уверенней ходить, сама ела. Появился аппетит. К огромной радости Танюши, после пешей прогулки, ее доселе бледная барынька, порозовела щеками и попросила принести ей несколько сдобных булочек, кофе и сливок. Вечером Глаша с наслаждением уплетала колбасу, окорок и сыр с душистым хлебом.
– Ну, вот и славно! – обрадовалась Мари, увидев разительные перемены с Глафирой. – Через три дня выйдешь на работу.
– А вы слышали новость? – сообщила как-то Мари, в марте 1861 года.
– Какую? – поинтересовались Глафира с Татьяной.
Дело было утром, и обе подруги вместе пили чай, в комнате Глафиры.
– Государь подписал «Манифест и основное Положение об отмене крепостного состояния». 5 марта царские курьеры зачитали эти законоположения в церквах после отслуженной обедни.
– А мы с Глашей почти две недели в церковь не ходили, – обескуражено ответила Татьяна.
Она перестала пить чай и уставилась на Мари. В казенных словах хозяйки прозвучало что-то важное, раз она упомянула о Государе. Но что? Татьяна хлопала белесыми ресницами, не понимая, о чем идет речь и переводила взгляд от Глаши на Мари.
– По Манифесту крестьяне перестают быть собственностью помещиков.
– Как это? – лицо Татьяны казалось растерянным.
– А так, теперь крестьяне стали ничьи, то есть общие, наверное, – хмыкнула Мари.
– А куда теперь они пойдут? На кого работать станут? – Татьяна пригорюнилась, вспомнив своих родителей и сестер.
– Ни на кого. Полная отмена крепостного права.
– Нет, так не бывает, – решительно возразила Татьяна. – Крестьяне не бывают ничейные.
– Таня, но ты же получила вольную, – заметила Глаша.
– Я? Так чего же сравнивать? Возле тебя я и вольную получила. А так-то? Кто же, бы мне ее дал? – зло отвечала рыжая каланча. – Это теперь все, что ли будут, как я?
У Татьяны даже пропал аппетит.
– Ладно, когда вольную дали работящим крестьянам, где семьи большие, да толковые, непьющие. А зачем воля такой, как Лукерья, прости господи? Она итак дармоедка хозяйская. А после вольной совсем по наклонной дорожке покатится. Так ее хоть барыня для острастки когда поколотит или Игнат. А тут, без господ, кто же ей теперь указ? А Маруське? А другим бабам махневским?
Глаша покраснела, услышав знакомые имена. Воспоминания хлынули на нее потоком. Татьяна ревностно продолжала перечислять всех тех, кто по ее мнению, был недостоин царской милости.
– Кто теперь их сечь станет? – не унималась она.
– А телесные наказания теперь запрещены, – сообщила Мари.
– Как это так? – возмущению Татьяны не было предела. – Как же не бить, скажем, если они воруют или работать не хотят? Или как Лушка, готовы блудить и бражничать сутками?
– Ну вот, значит, порядку теперь будет меньше.
Глаша молчала. В душе ей давно были противны крепостные порядки, и она была рада мудрому решению царя Александра II. Но мысли о Владимире, тете и поместье вновь вызвали в ней тоску.
Дни спешили своей чередой. За холодной зимой и ветреной весной вновь пришло долгожданное лето. После трагедии, разыгравшейся накануне Рождества, Глаша стала намного осторожнее. Она реже разговаривала с остальными пансионерками дома мадам Бонне. Теперь, после смерти Софии, у нее не было явных врагов, однако многие заметили, как Глафира разительно переменилась. Она стала замкнутой и молчаливой, и на ее красивом лице появилось иное выражение. Будто невидимая тень легла на фиалковые глаза, чуть потушив их яркий свет.
Она стала чаще торговаться с Мари, требуя высокие гонорары. Стала избирательна в клиентах, отказывая порой тем, кто казался ей неприятным или грубым. В «пыточных» комнатах старалась бывать меньше, соглашаясь лишь на сессии с теми, кого хорошо знала. Мари часто ссорилась с Глафирой, призывая ее к порядку и шантажируя тем, что лишит высоких доходов. Но Глаша, будто почувствовав свою истинную цену, вела теперь себя намного решительней, чем прежде. И Мари, как ни странно, уступала ей. Что поделать? Глафира Сергеевна Рылова так и оставалась самой востребованной и высокооплачиваемой проституткой в фешенебельном салоне мадам Бонне.
Только теперь вместо потока состоятельных клиентов, она работала с десятью, самыми богатыми господами столицы. Мари пошла на это, ибо доход от этих десяти толстосумов превышал доходы от всех остальных клиентов.
Глафира и жила в доме Мари несколько отстраненно от всех. Все реже она появлялась обнаженной в зале бордо, уступив эту роль другим, новеньким девушкам. Салон Мари все также бесперебойно пополнялся новыми, молодыми и красивыми женщинами. Их приводили к Мари менее удачливые сводни, и за хорошие барыши продавали их в бордель Бонне. Появилось и несколько хорошеньких крестьянок, девушек совсем юных, часто целомудренных, которые до поры жили отдельно и обучались хорошим манерам и любовному ремеслу. Иногда сама Мари уезжала по городам и весям, в поиске новых жертв.
За это время две девушки были изгнаны в виду заражения сифилисом. Доктор, который перестал с особым тщанием и пристрастием исполнять свои обязанности, проглядел начало их болезни. И потому Мари была вынуждена отправить несчастных девиц с небольшой суммой наличных на все четыре стороны. Девицы не вернулись к себе домой. Обе они пошли работать в самый дешевый бордель, где заражали пришлых солдат и матросов пачками. А после и вовсе сгинули от побоев зараженных клиентов. Одну из них мужики забили камнями, а потом полумертвую стащили в Неву и утопили.
Две новенькие девицы навсегда покинули салон из-за внезапной беременности. И срок этих беременностей был так велик, что ни один доктор за огромные деньги не согласился им делать аборт. Сама Мари узнала об их беременности лишь тогда, когда у обеих стали заметны округлившиеся животы.
– Николя, ты стал плохо рассказывать им о своем чудо лекарстве! – пеняла доктору Мари. – И снова от тебя запах? Неужели с утра успел набраться?
– Нет, не с утра, – хмуро возражал доктор. – Это вчерашнее.
– Если ты не прекратишь пить, нам придется расстаться, – стращала Мари.
– Я могу уйти прямо сейчас, – парировал доктор.
– Николя, ну опомнись, ну что с тобой сталось? Ты думаешь, что мне легче? После той ночи, когда мы сбросили Софию в Обводной, я не сплю ночами, – доверительно поведала Мари, присев на колени возле доктора. – Мне часто приходится курить опий, чтобы уснуть.
– Это опасный путь, мадам, – с горечью съязвил доктор. – Этот путь будет похуже, чем мой.
– А что делать? Софи являлась ко мне каждую ночь. И, поверь, я толком не понимала, сон это или явь. И вот… Иногда она и сейчас приходит ко мне замерзшей и мокрой. Она все время молчит и смотрит на меня с укором.
– Замолчите! Я умоляю вас, замолчите! – выкрикнул доктор, в бешенстве округлив глаза. – Готовьтесь, все свои грехи вы не сможете отмолить, даже если тотчас пострижетесь в монахини.
– Не пугай меня, Николай Алексеевич. Я смолоду пуганая, – Мари устало поднялась на ноги. – Если бы вы прошли весь мой путь, вы бы давно попали в дом скорби. Мне приходится быть сильной и выживать.
– А зачем? Вы так любите жизнь? Или вам еще не осточертело, жить такой жизнью?
– Я люблю жизнь, даже такую, – холодно отвечала Мари. – Потрудитесь тщательнее исполнять свои обязанности, или мне придется вас рассчитать.
Мари ушла, хлопнув дверью, а Николай Алексеевич, приняв на грудь пару рюмок коньяка и закусив его лимоном, шел, как всегда, на прогулку. И всякий раз его путь лежал в сторону Обводного канала. Казалось, что ноги сами несли его туда, словно и не было теперь в его жизни иных дорог. Из душки-доктора, любившего побаловаться с женским полом, читающего мимоходом лекции о важности женского оргазма, и не пропускающего мимо ни одну смазливую женщину из салона, он превратился в угрюмого, внезапно состарившегося и сильно похудевшего человека. Пальто на меху, некогда сидевшее на нем как влитое, нынче болталось на тощей фигуре, длинный подол развевался на холодном ветру. Теперь он все время мерз и не снимал пальто даже весной. Он часами стоял на набережной и пристально вглядывался в воду.
В июле с одним толстосумом, неким графом Обнорским, Глафира посетила Париж и Вену. За границей ее клиент чувствовал себя намного уверенней, чем в России, где жила его семья, и было множество знакомых глаз. Граф почти открыто посещал с любовницей все светские мероприятия, хвастаясь необыкновенной красотой своей спутницы. Пару раз они посетили одну и закрытых светских вечеринок, где их обслуживали нагие официантки. Глафира удивлялась в душе тому, что ей, еще недавно выступающей обнаженной в зале бордо, теперь прислуживают такие же девушки, какой по сути являлась она сама.
Граф Обнорский был очень привередлив в плотских утехах, и часто Глафира выходила из его спальни едва живая. За обычными соитием шел анальный секс, длящийся иногда часами, ибо немолодой граф довольно долго не мог получить желанной разрядки. Он мучил ее различными расширителями, а после приказывал садиться сверху на довольно внушительный фаллос. Глафира морщилась от боли, едва выдерживая все его причуды. Изнуряющие постельные забавы граф сторицей оплачивал рублями и щедрыми подарками. Глафира увезла с собой в Россию три чемодана новых туалетов.
Помимо графа ей приходилось навещать поместье одного богатого вдовца, проживающего в Петергофе. Вдовец был отставным офицером Лейб-гвардии Конно-Гренадерского полка, участник русско-турецкой войны и подавления польского восстания. Драгун и храбрый офицер, зарекомендовавший себя как решительный командир, любящий подчинение и муштру, в реальной жизни и тайных встречах с женщинами предпочитал вести себя как пассивный и испуганный мальчик. Мари отпускала к нему Глашу на пару недель. Днем Глафира гуляла по паркам Петергофа, наслаждаясь роскошными фонтанами и красотой зданий, а вечерами…
Вначале Глашу жутко смущал бравый облик сего господина, его густые брови и пышные усы. На людях он держал себя строго, поражая военной выправкой и аскетизмом. Но, оставшись наедине с Глафирой, просил его примерно наказать, словно нашкодившего мальчика. Он смешно вытягивал губы и признавался Глафире в том, что съел без разрешения банку яблочного варенья. Глафире приходилось изображать из себя строгую бонну. Она ругала сорванца, а после стегала его размоченной розгой по тощему обнаженному заду, унизительно зажимая нескладное тело офицера меж собственных коленей. Далее следовала порка на скамье, где член офицера наливался упругой сталью. Он просил стегать его и по животу, нанося удары по боевому молодцу. Завершалось сие действо вторжением Глафиры в анус мужчины. Он предпочитал, чтобы Глафира это делала внушительным дилдо, связав «шалуну» предварительно руки. «Шалун» голосил во все горло, заставляя Глафиру внутренне цепенеть от всей неловкости сцены. Однако вскоре тугая струя семени орошала паркетный пол. А Глаша утирала со лба испарину. К счастью Глафиры, в этих встречах «шалун» совсем не интересовался ее собственными гениталиями. К счастью потому, что Глафира до сих пор внутренне брезговала такими пассивными мужчинами.
Среди ее постоянных клиентов оставался и «женский доктор» Гринберг, тот самый доктор, после первой встречи с которым, на нее напала Софи. С ним Глафира встречалась довольно охотно, ибо его тонкий разврат и дерзкие пытливые ласки доводили Глашу до множественных оргазмов. Откровенно симпатизируя друг другу, на тайных встречах в женском кабинете, они познавали все новые тайны женской чувствительности. «Доктор» нежно стимулировал ей всевозможные точки вагины, варьируя напор, силу, быстроту движения и доводя ее до неистовства. Она сама не ожидала от себя подобной чувственности в играх с этим симпатичным мужчиной. Порой ей казалось, что она ведет себя неприлично, намекая ему о новых утехах или новых инструментах. Оно зашли довольно далеко, употребляя катетеры и прочие игрушки для уретры, а также всевозможные пробки и дилдо. Но Гринберг был чрезвычайно счастлив, когда Глашина вагина источала обильную скользкую влагу, пульсируя от наслаждения, а пухлый рот судорожно хватал воздух. И хоть сие было против правил, Гринберг обходил гинекологическое кресло со стороны изголовья и неожиданно принимался целовать Глашу долгими и нежными поцелуями. Однажды в порыве страсти он обнял ее колени и прошептал:
– Знаете, о чем я жалею теперь каждый день?
– О чем?
– О том, что я давно женат.
– Не стоит об этом жалеть. Вы бы никогда не женились на куртизанке.
– Нет, я бы непременно женился, и мы бы уехали с вами… Скажем, в Италию.
– Еще один… – с грустью подумала Глаша.
Прошел еще год, запомнившийся еще одним тяжким событием. Зимой Мари пришлось-таки рассчитать доктора, ибо он более месяца не появлялся на службе в своем кабинете. Мари отдала ему расчет за полгода и решительно объявила о том, что более не смеет его задерживать в своем салоне. В душе Мари надеялась, что такой удар отрезвит Николая Алексеевича, что он поблудит по холодным улицам столицы, протрезвеет и вернется к ней, умоляя взять его назад. Но доктор, ни с кем не попрощавшись, безропотно подхватил лишь один небольшой чемоданчик и ушел из салона.
Путь его привычно лежал к Обводному. Стояла такая же погода, какая была год тому назад. Ветер дул со всех четырех сторон, пробираясь к исхудавшему телу доктора, метель слепила глаза. Когда доктор дошел до канала, быстро стемнело. Он долго стоял возле гранитного парапета, вглядываясь в туманную мглу. Он смотрел и смотрел на черную полынью ровно до тех пор, пока его уши не расслышали крик. Кто-то истошно звал на помощь. Доктор напрягся. Вой метели приглушал все звуки. Но истошный крик возобновился. Да, несомненно, это кричала женщина. Судя по голосу, совсем молодая женщина. Сквозь туман он разглядел в полынье что-то белое. Женщина, обмотанная в простынь, барахталась на середине канала. Временами ей удавалось приподняться над водой, подобно белой кукле. Она так жалобно звала на помощь. Доктор стремительно бросился к спуску.
– Сейчас, сейчас. Я спасу тебя! – кричал он сквозь метель.
Лед под ногами казался крепким, он сделал несколько шагов, потом еще. Вот она, совсем рядом. Темные кудри намокли и прилипли к простыне. Как жалобно она кричала.
– Сейчас!
Позади раздался хруст, короткие сапоги мгновенно отяжелели.
«Ничего, это не страшно, – едва подумал он. – Главное, протянуть руку. Сейчас я ее ухвачу. Сейчас… А после мы оба обсохнем».
Ледяная волна набежала сзади. Он попытался вздохнуть, но будто чья-то рука, больно ухватив его поперек живота, решительно затянула под лед.
Тело доктора нашли весной, во время половодья. Оно застряло на стремнине, зацепившись за обломок прошлогодней мережи. Мари опознала его по пальто, которое когда-то сама подарила своему верному душке-доктору.
Теперь его место в салоне занимал седовласый и пожилой господин. Он был неразговорчив, но свои обязанности выполнял исправно. Он проверял девиц дважды в неделю, тщательно высматривая хоть малейшие признаки заразы. Глафира морщилась от касания его холодных и сухих пальцев, похожих на костяшки.
Весной 1962 года Глафира неожиданно получила письмо от тетки, в котором та сообщала о смерти кузена Владимира Ивановича Махнева. (См. роман «Глаша»)
Судебный исполнитель с величайшим трудом разыскал ее и вручил теткино письмо, написанное незадолго до смерти последней. Эта новость потрясла, видавшую виды Глафиру, как гром среди ясного неба. Дрожащими от волнения руками, она раскрыла пожелтевший листок бумаги. В прыгающих, слабых, без нажима буквах, по витиеватым кавыкам, она узнала тетушкин почерк.
Дорогая, Глашенька!
Пишу тебе это письмо, а у самой нет полной уверенности в том, что оно дойдет когда-нибудь до тебя, и ты сможешь прочитать мою последнюю исповедь. Глашенька, дни мои сочтены, но совесть и душа неспокойны перед лицом неминуемой смерти. Я знаю, что причинила тебе большой вред. Ты была сиротой несчастной, но в нашем доме вместо ласки обрела лишь злобу и ненависть. Всему виной – моя неуемная гордыня. В этом и каюсь я перед тобой! Не знаю, простишь ли ты меня…
(В этом месте строчки расплылись.)
Сообщаю тебе, что в августе 1859 года мы похоронили нашего Володеньку. Он был убит зверской рукой неизвестного душегуба. (В этом месте тоже стояла размытая клякса.) Полиция подозревала в убийстве иностранца Шафака, тем более что последний пропал, как сквозь землю провалился. А вместе с ним и булатный кинжал из коллекции оружия. Куда подевался этот страшный бесенок никто так и не узнал. Полиция обыскала все леса и поля в нашем поместье и в соседних деревнях, а его и след простыл. Сколько ни шло следствие, а виновный так и не найден. Хотели даже на Игната вину за убийство возложить, но потом его отпустили за недостаточностью доказательств. Дело до сих пор не закрыто. Шафак объявлен в розыск.
Со смертью Володи для меня померк весь белый свет. Я плакала и горевала дни и ночи, молила господа об упокоении души моего грешного сына. Пару месяцев назад меня хватил удар. Доктор пришел к неутешительному выводу, обнаружив у меня еще несколько смертельных заболеваний. Я знаю, что мне недолго осталось, а потому пишу тебе это письмо. Хочу покаяться перед тобой и в том, что самолично лишила тебя хорошей партии. К тебе, Глашенька, сватался достойный, красивый и состоятельный господин – отставной майор Мельников Сергей Юрьевич. А я обманула его, сославшись на твою мнимую болезнь. Не знаю, что двигало тогда моими поступками? Какая корысть была в твоем несчастье? Знаю, что предстоит ответ мне перед Господом держать на Божьем суде за то, что искалечила жизнь бедной сироте. Где ты теперь? Что с тобой? Прости меня, Глашенька! Прости, как сможешь. Не то – не будет мне на том свете покоя.
Я оставляю тебе в наследство половину состояния, мои драгоценности и ценные бумаги. Нотариус при встрече передаст тебе мною завещанное.
Твоя тетя Анна Федоровна Махнева. 6 января 1862 года.
Судебный исполнитель сообщил о том, что Анна Федоровна Махнева скончалась 5 февраля сего года, ровно через месяц после написания этого письма. Он сообщил ошеломленной Глаше, что большая часть имущества Махневых была распродана за долги, которые произвел Владимир Иванович еще при жизни. Оказалось, что пять деревень были заложены им у государства под внушительные кредиты. После смерти барыни многое пошло «с молотка». На продажу выставлены господские дома. В одном из домов в настоящее время проживает бывшая горничная Махневых, а ныне распорядительница и опекунша всего имения – Варвара Петровна Акиньшина (та самая Петровна). Она в настоящий момент и ведает «выкупом» оставшихся крестьян и распоряжается осиротевшим хозяйством.
– Глафира Сергеевна, к сожалению, от завещанного вам имущества осталась лишь малая часть. Вот эта шкатулка с драгоценностями вашей тети. А также несколько тысяч ассигнациями. Мы еще произведем проверку и ревизию долгов Махневых. Возможно, там были некоторые нарушения со стороны госпожи Акиньшиной. В этом нам предстоит детально разобраться, – сообщил худощавый чиновник.
Глашины руки приняли увесистую серебряную шкатулку, инкрустированную резьбой и мелкими рубинами. Она открыла ее. Глазам предстало несколько жемчужных ожерелий, пять колец, пара брошек и золотой крестик, завернутый в бумагу. На этой бумаге было написано: «Это крестильный крест Володи. Он никогда не носил его. Когда был ребенком, все время срывал его с шейки и терял на улице. Я хранила его в этой шкатулке. Береги его, Глашенька».
Руки поднесли крест к губам, она почувствовала соленый привкус. Глаша целовала заветный крестик и безутешно плакала.
В комнату зашла Мари. Она обняла Глафиру за плечи. А после отвернулась и разрыдалась сама. Глаша перечитывала теткино письмо, беззвучно шевеля губами.
– Мари, я ведь знала. Еще тогда, осенью 1859 года мне снился Володя. Он пытался мне сказать, понимаете? Он был весь в крови. Почти три года я не знала о его смерти. Я злилась на него, ругала его, спорила с ним, ставила свечи во здравие, а он… он уже не был жив, – Глаша залилась слезами.
– Успокойся, милая. Я так жалею, что не поехала тогда все разузнать. Все какие-то дела, дела. Mon Dieu, сколько смертей за эти три года! Я так устала терять. Софи, Николя и вот теперь… Какой ужас – мой самый лучший друг, Володя.
– Бог троицу любит, – перекрестилась Татьяна, зашедшая на цыпочках из коридора. – Все, больше никто, слава богу, не помрет, – со знанием дела пояснила она, плохо скрывая внутреннее тихое умиротворение.
Кому, как не ей, казалось, что Христос, жалобно смотрящий на нее со всех икон, стал на самом деле, помогать ее несчастной и истерзанной душе. Судьба убирала с ее дороги всех врагов и соперников, расчищая путь к спокойному и долгожданному счастью. «Все получает лишь тот, кто умеет смиренно ждать», – думала она.
– Угу, три смерти, – глупо улыбалась Глаша, смотря безумными глазами в окно. – Только ты забыла еще одну.
– Кого это?
– Константина Федоровича, князя.
– Ах, да, – вспомнила Таня. – Но он не в счет, потому, как умер далеко.
– А тетя?
– Ну, на все воля божья, – отмахнулась Татьяна.
– Ну, что ты несешь, Та-аа-аа-ня?! Замолчи! Господи, когда все это закончится?! Я так устала терять своих близких. Ну, почему он? Почему Володя?!
– Почему? – взвилась Татьяна. – Да потому, что ирод он был, туда ему и дорога.
– Таня, уйди. Я умоляю тебя! – Глаша держалась за живот.
В ее тело вновь вернулись боли.
– Глаша, успокойся. Таня права в том, что на все воля божья, – пыталась утешить ее Мари. – Собирайся и езжай в Нижний. Разберись там с делами о наследстве, если получится.
– Зачем, скажите, зачем мне теперь жить?! – кричала безутешная Глафира.
– Прекрати, ты так еще молода.
– Да я только и жила ради него.
– Ну, что за глупости?
– Я всегда знала, думала, что он жив, что он улыбается и шутит. Что когда-нибудь, разбогатев, я приеду к нему в самом роскошном платье, а он… он все поймет. Он увидит еще раз, какая я красивая. И он пожалеет. И он позовет меня к себе. И я уже не буду бедной родственницей, ожидающей милости. Я буду богаче его.
– Глупая! Как глупа женская любовь! – прошептала Мари. – Прав был Махнев. Любовь нас делает рабами. Она крепче любых цепей. Это для этого ты копила столько денег?
– Да! – выкрикнула Глафира. – Для этого. И если бы он сказал, что нуждается, я отдала бы ему все, без остатка. А сама, сама я… бросилась бы ему в ноги… Господи, ну за что?! Я ведь люблю его, Господи!
Таня, притаившаяся за дверью, слышала все. Она до крови кусала маленький кулачок, глотая горькие слезы.
На следующий день Мари принесла в комнату Глаши бутылку вина и закусок:
– Сядь, надо помянуть Владимира. Езжай завтра в церковь и закажи ему заупокойную.
– Нет, я не стану этого делать. Мне надо увидеть его могилу. Я не верю, пока не увижу своими глазами, – в душе Глаши таилась слабая, как затухающий уголек, безотчетная надежда.
Итак, дорогие читатели, вы могли бы подумать, что на этой, крайне печальной развязке наступит финал нашей истории о земных приключениях Глаши. Но, нет, это был еще не конец. Мы не станем пересказывать заново грустную историю о том, как Глаша съездила в село Махнево Нижегородской губернии. Как она побывала на могиле своего возлюбленного Володи и тетки. Кладбѝще никогда не бывает местом радости у православных. Это – юдоль печали и тихого смирения. Если вы желаете вспомнить об этом, то можете перечитать первый роман этой серии. А мы продолжим свой рассказ.
Вначале июня Глаша вернулась из Нижнего. Долгое время она была занята лишь поездками по церквям. Она часами стояла на заупокойных молебнах, тихо плакала, раздавала щедрую милостыню, всякий раз напоминая нищим о том, чтобы они помолились за душу усопшего Владимира. Не забывала она ставить свечи и за упокой тетушки и князя, а также родителей, доктора и Софии. Но более всего она молилась за незабвенного Володю.
А после церкви Глаша шла по зеленеющему городу, не видя ничего вокруг. Весь месяц Мари не подступалась к ней с предложениями о работе. Глафира была слишком далека от всего мирского.
А по ночам теперь ей часто снился ОН. Только ночами ее душа летела на зов к любимому и была по-настоящему счастлива.
Ей снова приснился сон, в котором они были вдвоем, в знаменитой бане. И снова нежность и любовь стояли возле самого горла.
Где-то вдалеке уютно пел сверчок, за распахнутым окном по-ночному шелестели ветлы и сосны. Вдали, в роще, заливался соловей. Полная луна освещала горницу. Ветерок колыхал легкую занавеску.
– Теперь ты все знаешь, – грустно говорил он.
– Да, – отвечала она. – Но это ничего не меняет. Я люблю тебя, как и прежде. Забери меня к себе.
– Нет, я не могу, – отвечал он. – Это – не твое место.
– Мое место там, где ты! – громко кричала она. – Даже, если это место называется адом.
После ее слов трещали деревянные стены, громыхал гром по лесу, и черные птицы за окном летели в сторону лавандового поля.
– Тихо, не шуми так, – он прикладывал палец к твердым губам. Его глаза лучились от счастья. – Не бойся, я живу не в аду, – успокаивал он.
– Тогда я приду к тебе.
– Нет, – он тихо качал головой, целовал ее нежно в губы и удалялся прочь по зыбкой, мреющей лиловыми цветами, мокрой от росы, лаванде.
А она снова просыпалась в слезах. Но слезы эти не были столь безутешными. Тело помнило его объятия. И как никогда они казались такими настоящими и живыми.