– Мари, внизу вас ожидает какой-то месье. Он представился графом Peter Durand.
– Кто? – Мари вздрогнула и повела плечами.
– Высокий незнакомый господин, он сказал, что прибыл из Парижа и ждет вашей аудиенции.
«Как быстро летит время, – лихорадочно подумала Мари. – Неужели прошло уже пять лет? Ведь совсем недавно… И в прошлый раз это была Маргарита. Маргарита Демьянова. Девочкам она сказала, что та вышла замуж за грека и уехала в Афины. А кого сейчас? Господи, как все некстати!»
Высокий, сутулый господин в темном плаще прошел в кабинет Мари и остановился посередине. Тяжелый взгляд холодных колючих глаз выдавал в нем человека непростого, с дурным характером. Темные волосы были завязаны на затылке в короткий хвост. Лицо было гладко выбритым, но тон кожи отливал бледностью и желтизной. Широкие скулы, массивный подбородок и тонкий длинный нос завершали сей портрет. В руках месье была тяжелая трость с золотым набалдашником в виде человеческой головы с закрытыми глазами. Месье двигался почти бесшумно и походил своим обликом на гигантскую летучую мышь.
– Здравствуйте, месье Durand, – бледная Мари поднялась навстречу.
– Что, не ждала так скоро? – осклабившись в неприятной улыбке, спросил ее посетитель.
– Не то, чтобы не ждала, – попыталась оправдаться Мари. – Я просто не думала, месье Durand, что вы так скоро вернетесь в Петербург. Снова внезапно. Могли бы известить письмом. Я бы подготовилась.
– Что? Подготовилась? Как в прошлый раз, спрятав от меня самых лучших девок? Не стоит. Не трудись, голубушка. И довольно чужих имен. Зови меня, как прежде…
– Ну хорошо, Александр, – согласилась Мари.
– Чужие имена, маски – они меня так утомляют, – мужчина устало плюхнулся в кресло.
– Может, чаю, кофе, вина? – спросила обескураженная Мари.
– Ничего не хочу. Я недавно пил в трактире. Итак, моя дорогая мамочка, слушай меня внимательно. Сегодня вечером я приду в твой дом. Меня не надо кому-то представлять. Как всегда, я буду инкогнито. Ты поняла?
Мари кивнула, кусая бледные губы, руки тянулись к коробке с пахитосками.
– А ты кури, кури. В Париже курят все кокотки, – граф рассмеялся. – Итак, ты соберешь вечером всех, даже больных. Я должен посмотреть на все твое «мясо» и выбрать сам. Понятно?
– У меня есть две. Им всего по пятнадцать. Новенькие, – медленно произнесла Мари. – Они девственны.
– Девственность в этом вопросе не всегда ценна. Увы. Когда мне нужны дети, я нахожу их легко. За маленькую мзду мне всякий раз сами воспитатели сиротских приютов предоставляют отборный материал. Но дух нашего маркиза де Бирса[42] требует от нас на каждые четыре детские жертвы предоставлять – пятую. И это должна быть женщина, красивая женщина. Наш господин восстает из праха и совокупляется с жертвой, выпивая всю ее кровь, которую мы сливаем накануне. Сначала шлюху пользует главный жрец, а потом все участники мессы. И общий дух вакханалии всякий раз пробуждает из могилы незабвенного господина Де Бирса.
– Александр, прошу вас, довольно!
– Что?! Разве тебе неинтересно, как умерла твоя последняя девка? Ее, кажется, звали Марго? Как королеву Наваррскую. Только имя одно. Кровь ее оказалась, à propos, не столь хороша.
– Александр, пощадите, – Мари нервно курила, ее глаза блестели от слез. – Мне довольно грехов, они итак мне не дают спать.
– Ты, моя порочная королева, приехавшая с берегов Луары, и основавшая в этом каменном граде самый лучший в мире вертеп, ты ли это говоришь? Ты, которая всю жизнь купается в разврате, тонком и изощренном?
– Прошу вас, пощадите. Мне не нужны подробности ваших колдовских месс. Я итак иду вам навстречу, я просто не желаю знать подробностей.
– Еще бы ты не шла? Разве не наш орден незримо хранил тебя все эти годы? Разве не я, используя связи, решал все конфликты на уровне Сената и полиции? Разве не я ежегодно посылал тебе деньги?
– Я все знаю, – быстро ответила Мари. – Я исполню вашу просьбу.
– Это не просьба. Это приказ. И если ты спрячешь хоть одну, я отправлю в качестве жертвы тебя. Поняла? И хоть ты стара для этого, но наши мертвецы с удовольствием выпьют твою кровь.
Господин в темном плаще поднялся из кресла.
– Через два дня заветная дата. 20 июля[43], – темные глаза месье Durand смотрели Мари прямо в душу.
У нее заледенел затылок.
В этом месте, дорогие читатели, мы сделаем небольшую ремарку. Сей темный господин, носивший имя Peter Durand, был давним знакомым Мари. Это было одно из тех знакомств, о которых Мари сожалела все последние годы. На самом деле этот человек носил имя Александра Львовича Мурашова. О том, как русский граф стал таинственным месье Durand, мы не станем рассказывать, ибо этот рассказ слишком долог и может стать темой отдельного повествования. Мари Бонне познакомилась с ним в ту пору, когда делала первые шаги в качестве содержанки столичного борделя. Мурашов ловко помог ей в таких, казалось бы, безнадежных вопросах, которые не мог решить никто. Дважды он спас ее от суда и тюрьмы. Граф имел обширные связи в России и за границей. Он одалживал Мари крупные суммы денег и не принимал долги к отдаче. Казалось, что он всюду начеку и предупреждает все ее конфликты с властями и возможные проблемы. Это знакомство приносило ей одни профициты и чувство постоянной защиты. Когда Мари поняла, куда она вляпалась, и кем является этот черноволосый господин, было уже слишком поздно.
Граф Александр Мурашов являлся членом и одним из руководителей петербургского ордена некромантов[44]. В середине своей славной карьеры на противоправные и преступные деяния ордена, по предписанию Его Превосходительства князя Орлова Алексея Федоровича, обратило внимание Третье отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии. Мурашов был арестован и судим, но благодаря помощи членов тайного ордена, бежал из-под стражи и уехал за границу.
Он никогда не упускал из виду работу салона мадам Бонне, регулярно пересылая Мари деньги. Но раз в пять лет он появлялся на ее пороге и забирал одну из самых красивых девушек.
Вот и в этот раз Мари понимала, что ей не отвертеться. Что старый некромант получит свою жертву, и девушка умрет в муках. Но кто это будет? «Неужели Глафира», – думала Мари. Месье Durand, а это было очередное, тайное имя некроманта, еще не видел самую красивую женщину в ее салоне.
Сначала она решила пойти и на свой страх и риск предупредить Глафиру о возможной угрозе, сказать, чтобы она уехала, например, в Петергоф. Но ведь недаром этот чернокнижник, маг и колдун предупреждал ее о том, что все девушки должны быть представлены на вечере. Возможно, он уже знает о существовании Глафиры. Мари казалось, что он умеет читать все ее мысли. А может, это и было именно так.
Измученная сомнениями, Мари решила не предпринимать никаких упреждающих действий.
«И пусть судьба все решит за нас, – смиренно подумала она. – Если жребий выпадет на Глашу, значит, такова воля провидения. А для нее это расплата за смерть моей незабвенной Софи».
Мари лукавила сама перед собой, отлично понимая, что Глафира в обоих случаях является лишь жертвой. И, тем не менее, в тот же вечер Мари приказала всем девушкам одеться наряднее и предстать в синем зале для демонстрации своих статей.
– Всем одеться в самые лучшие платья, – приказала она. – Жули, проследи, чтобы на смотр вышли все, даже больные. Те, кто не придет, будут наказаны.
– А что, сегодня какой-то особый день? – спросила Ани.
– Да, можно так сказать. Как всегда, будет много гостей, и среди них один господин, который является попечителем нашего салона. И вот, на правах попечителя, он желает видеть вас сразу всех. Думаю, не стоит говорить о том, что все вы должны выглядеть румяными, веселыми и красивыми.
Вечер начинался как обычно. В синем большом зале собрались все девицы салона мадам Бонне. Опоздавшие к «смотринам» спешили из своих комнат, на ходу оправляя завитые локоны и рюши на платьях. Глафира тоже одевалась к выходу.
«Какие еще смотрины? – думала она. – Наверное, пожаловал какой-нибудь старый и богатый хрыч. Вот Мари перед ним и расстилается».
Перед самым выходом Глафира оступилась и сломала каблук.
«Вот черт! – подумала она. – Любимые черные туфли».
Она полезла в гардероб за коробкой новых туфель и зацепилась юбкой за угол открытой дверцы – тонкий муслин треснул по всему подолу.
«Вот незадача! Отчего это мне сегодня так не везет?»
Она крикнула из коридора Жули, но той поблизости не оказалось.
«Как я расстегну корсет? – думала Глаша. – И надену другое платье? Полно, а есть ли у меня отутюженные?»
Она беспомощно села в кресло и опустила руки.
Peter Durand прибыл в назначенный час, как и обещал Мари. К этому времени в салоне Бонне уже собралось много гостей. Тапер еще только готовился к вечерней игре на рояле, а пока в синем зале играла музыкальная шкатулка Штрассера. Звучала механическая мелодия, похожая на старинный менуэт. В зале журчал спокойный вечерний разговор, слышалась французская речь, легкие возгласы, шуршание тканей по паркету. В воздухе плавал густой аромат заморских духов, сливающийся в единый дорогой флер. В дамах, одетых в самые роскошные туалеты, никто и никогда бы не признал продажных женщин. Все они вели себя довольно пристойно, томно и даже холодно. В руках, облаченных в кружево перчаток, поигрывали пышные веера. Дамы, в основном, стояли или сидели небольшими группами, стараясь вести себя скромно, не выставляя свои стати напоказ. О, сколько тут было великолепных красавиц – совсем юных и чуть более зрелых, блондинок и брюнеток, рыженьких и шатенок, пышных и худеньких. Глаза разбегались от немыслимой красоты женских лиц, стройности фигур и роскоши нарядов. Мужчины тоже выглядели великолепно. Это были самые обеспеченные жеребцы столицы. Они хищно выискивали глазами, с кем провести нынешнюю ночь. Пришел тапер и отключил музыкальную шкатулку, а после он сел к роялю и заиграл веселый вальс Штрауса. Несколько пар закружились по зеркальному паркету.
Мари видела, как граф Peter Durand осматривал ее девушек. Она следила за беглым движением его темных и страшных зрачков. Одет граф был в черный фрак, широкая худощавая кисть сжимала набалдашник тяжелой трости. Он не оставил ее в гардеробе.
В суете Мари выпустила графа из виду. Стройный официант разносил бокалы с шампанским. Подошел он и к некроманту. Тот отказался от шампанского. Сквозь мельтешение толпы Мари уловила, что некромант смотрит на нее через весь зал, и складка тёмного провала его рта застыла в злобном и хищном оскале. Мари внутренне сжалась, по спине заструились капельки холодного пота.
«Боже, неужели ему никто не понравился? – лихорадочно думала она. – А Глафира? Кстати, а где она?»
Мари стояла в проходе меж залом и коридором, как сзади, бесшумно, словно привидение, подошел граф Durand. Стальные пальцы ухватили ее за тонкое предплечье и потащили по коридору. Возле одной из комнат граф замахнулся на Мари массивной тростью. Она едва успела увернуться, как золотой набалдашник пробил гипс одной из колонн.
– Александр, что ты делаешь? – крикнула Мари.
Ее крик потонул в игре вальса и полупьяном гомоне толпы.
– Ты меня спрашиваешь, старая блядь, что я делаю? – шипел он, вращая черными глазами. – Я зарою тебя живьем в могиле старого дядюшки Бори. А Боря, как известно, был знатным шалуном при жизни. И прежде чем ты задохнешься, этот мертвец обгложет тебе все лицо.
– Александр, я не понимаю, – Мари тяжело дышала. – Скажи толком, что я сделала не так?
– Ты обещала вывести всех своих девок.
– Я и вывела всех. Здесь, на балу, танцуют даже мои горничные.
– Где среди них та, ради кого я ехал в холодную Россию?
– Да, кто же?!
– Женщина с волосами цвета пшеницы и фиалковыми глазами? Где она?
– Откуда ты ее знаешь?
– Тебе не дано знать то, о чем мне сообщили грозные духи, о чем записано в магической книге. Ибо сказано там, что в «лето 1862 года от Рождества сына Божьего, должна в роли жертвы в граде Петра явиться та, кто слывет Вавилонской блудницей, а по сути своей является ангелом во плоти. И ангел сей должен пасть крылами на жертвенном алтаре в честь маркиза Де Бирса. И только эту жертву примет наш верховный маг». Мне сообщили имя ее, и об облике поведали.
– А разве ее нет в зале? – дрожащим голосом спросила Мари.
– Нет. Признавайся, ведьма, ты ее спрятала или отослала куда?
– Нет, что ты, Александр. Она здесь. Я сейчас к тебе ее приведу. Иди в мой кабинет, через несколько минут я приду туда вместе с ней.
– Я жду!
Как только граф Durand ушел, Мари бросилась по коридору к комнате Глафиры. Та стояла возле в шкафа, в полном неглиже и кусала губы.
– Mon Dieu, Глаша, ты тут?! Я сбилась с ног, пока тебя искала, – Мари была бледна, словно полотно, и тяжело дышала.
Глафира еще ни разу не видела ее такой испуганной.
– Почему ты до сих пор не одета? Бал давно в самом разгаре, – глаза Мари из голубых стали красными, лицо перекосилось от нервного тика.
– Я порвала платье, – удивленно оправдывалась Глафира. – И каблук у меня сломался. Все некстати.
На пороге появилась запыхавшаяся Жули.
– Жули, быстро надевай ей платье то, синее, из бархата, с жемчугом. Волосы? Что с волосами? Все хорошо, – Мари не переставала дрожать. Худые ладони поправили Глаше прическу.
– А что случилось? Я скоро приду в зал.
– Нет, я отведу тебя в кабинет. Там тебя ожидает один мой старый знакомый, он попечитель нашего салона. Ты должна с ним встретиться, – при этих словах Мари схватилась за сердце и упала в кресло.
– Что с ней, Жули? Беги скорее за сердечной микстурой.
Через минуту Жули поила бледнеющую Мари валерианой.
– Просто слишком душно, – оправдывалась она, обмахивая себя подолом платья. – Весь день на улице духота, близится гроза. Я плохо переношу грозы, – спокойнее поясняла она. – Ты готова?
– Да, мадам.
– Пошли.
Они спустились на первый этаж. Мари всю дорогу молчала. Дверь распахнулась. В кабинете, спиной к двери, сидел сутулый мужчина в черном фраке. Мари взяла Глашу за руку и подвела к нему. Мужчина медленно повернулся. Глашу неприятно поразили его глаза. Они казались страшными и глубокими. Он долго смотрел на ее лицо, потом цепкий взгляд опустился ниже.
– Вот, месье Durand, это моя пансионерка Глафира Сергеевна. Вы, верно, о ней говорили?
– Оставь нас, – гулко обронил мужчина.
Мари бесшумно вышла, плотно закрыв за собой двери.
– Вы давно здесь, мадам? – спросил ее гость.
– Около трех лет.
– Вам нравится жить у Мари?
– Да, месье Durand, – сухо отвечала Глаша. – Мне не на что жаловаться.
– Вас здесь хорошо кормили все это время?
– Да. Вполне.
– Вы не больны?
– Нет, я здорова. Доктор осматривает нас два раза в неделю.
– Есть ли у вас родственники?
– Нет, месье. Я сирота. Все мои родственники умерли.
– Так… Сударыня, послезавтра, 20 июля, около шести часов вечера, я желаю пригласить вас на небольшую прогулку.
– Хорошо, месье.
– Только имейте в виду, я не приму никаких отказов.
Глафиру неприятно поразил его глухой голос и колючий взгляд. Она кивнула головой.
– Я могу идти, месье?
– Да…
Глаша вышла из кабинета. Мари стояла недалеко от двери, она не смотрела Глаше в лицо.
Утром Глаша разыскала Мари.
– Мы же договорились с вами, что я работаю только с постоянными клиентами. Зачем мне этот господин? Он мне показался очень неприятным. Такое странное лицо…
– Обычное лицо. Он приехал из Парижа.
– Что в этом особенного? Кого сейчас удивишь Парижем? От того, что этот господин живет в Париже, он не стал выглядеть лучше, и не запах фиалками и бисквитом. Он ведь не француз, а русский. Причем, весьма неприятный. Я не хочу с ним встречаться.
– C'est impossible. Он наш давний попечитель.
– Разве девочки приносят вам маленькие доходы? К чему это попечительство?
– Ты задаешь глупые вопросы, ибо ни черта не смыслишь. Я слишком много денег ежегодно отдаю на взятки в полицию, в Комитет и прочие органы власти. Этот роскошный дом. Эти этажи, питание. Поверь, вся эта мишура слишком дорого стоит, – устало пояснила Мари, не поднимая глаз на Глафиру. Её голос звучал бесстрастно. – Это решено. Ты пойдешь к нему. Причем, накануне ты должна сделать полный туалет. Все как обычно. И не ешь перед свиданием. Легкое суфле, не более.
– Но я его отчего-то боюсь, – прошептала Глаша. – Не понимаю, отчего. Он выглядит странно и как-то сурово.
– Не болтай глупостей. Он обычный мужчина. Просто немного неразговорчив, аскет, можно сказать… Иди… Не подводи меня.
Последние слова Мари произнесла с опущенными глазами.
Вечером следующего дня Глафира была готова к визиту этого странного господина. Жули отлично справилась с ее туалетом, а мастер куафюры привела в порядок ее роскошные локоны, закрутив их на горячие щипцы. Копна волос уходила немного к затылку, а после рассыпалась по округлым плечам. В этот раз Глафире принесли воздушное летнее платье оттенка весенней травы. Легкая дорогая ткань драпировалась по подолу каскадом тонкого белого кружева. Лиф возле груди был расшит мелкими золотистыми цветочками. В тон к платью шла соломенная шляпка с цветами и точно такие же зеленые туфли. Глафира посмотрела на себя в зеркало и осталась довольной.
«Эх, кабы не этот неприятный месье с французской фамилией… Лучше бы это был, скажем, Гринберг».
Ровно к шести вечера за ней заехал экипаж с темным крытым верхом, запряженный двумя вороными. Лошади фыркали и били копытами. Глафира спустилась вниз. Татьяны рядом не было, Мари послала ее в какую-то швейную лавку. Глафира спокойно села в экипаж. И услышала глухой голос спутника: «Трогай!»
Возница обернулся и коротко кивнул. Солнце еще не село за горизонтом, день был жаркий. От быстрой езды ветер чуть растрепал Глашины локоны. Горячего лица коснулись свежие воздушные струи.
«Интересно, куда мы едем? – думала Глаша. – Этот месье повезет меня к себе или мы поедем в ресторан?»
Месье не разговаривал с ней дорогой, Глафире казалось, что с противоположного конца экипажа идет немыслимый холод. И от него очень странно пахло. Но, чем? Отчего-то ее сердце забилось чаще, а руки похолодели, не смотря на жару.
– Месье Durand, простите, а куда мы едем? – Глаша стала тревожно всматриваться в незнакомые улочки.
– Вы правильно поняли, мы едем в сторону Тентелевского[45] кладбѝща.
– Зачем? – Глаша округлила глаза.
– Не стоит бояться, сударыня. Смерти вообще не надо бояться. А тем паче, мест, где покоятся мертвые, – сухо заметил ее спутник. – И к тому же, мне просто надо заехать по дороге в одну часовню. Она стоит именно на этом кладбѝще. Там служит мой старый товарищ, и я обещал доставить ему из Франции письмо от родственников. Простите, что заставляю вас заниматься немного и моими делами. Но это не займет много времени. Всего несколько минут. И мы с вами поедем… – лицо Durand скривилось в холодной усмешке. – Пожалуй, поедем дальше. На прогулку по столице.
Глаша с трудом смотрела в его впалые глазницы, откуда тянуло страхом. Лошади спешились. Мелькнула некрашеная чугунная ограда. Возле кладбища не было людей. День катился к вечеру. Здесь, возле ворот, под сенью высоких дубов, кленов и лип стоял прохладный сумрак, застрекотал ранний сверчок.
– Месье, я не люблю кладбищ, а потому можно я останусь в экипаже и подожду вашего возвращения?
– Нет, вы должны пойти со мной. Право, вы лишь разомнете ноги, а я готов вас познакомить с хорошим духовником. У него сейчас начнется служба. Вы не должны противиться моим приказам. Ваше положение обязывает быть послушной.
– Хорошо, я поняла, – вспыхнула Глаша и сошла с экипажа, не воспользовавшись протянутой рукой Durand.
Со скрипом отворились ржавые ворота. Durand повел ее по дорожке, посыпанной песком. По обеим сторонам которой уныло и одиноко высились побитые временем и ржавчиной железные и каменные кресты, были здесь и деревянные изваяния, попроще. Казалось, что за этой, старой частью кладбища, давно никто не ухаживает. Густая трава покрывала могильные плиты. Было здесь и множество каменных склепов, тоже заброшенных и давно не крашеных, с покосившимися дверями, прогнутыми наружу и забитыми гвоздями. Казалось, что двери расперты изнутри, будто из склепов давила на них какая-то таинственная сила. За деревьями мелькнул бурый от старости купол высокой часовни, увенчанный сломанным крестом. Вместо креста на куполе оставалась одна лишь гнутая железная палка.
«Что это? – летуче подумала Глафира. – Разве в этой часовне может кто-то служить? Зачем я тут? Господи, по-моему, надо бежать. Куда я иду?»
Месье Durand шел позади. Он не касался ее спины, она лишь чувствовала меж лопаток холод его взгляда. Но дело было даже не во взгляде – Глаше казалось, что нечто более сильное тянуло ее по аллеям старого кладбища. Деревья расступились, и перед ними предстала сама часовня. Это было довольно высокое здание, походившее размерами на небольшую церковь. Только стены этой часовни вспороли кривые трещины, штукатурка местами обсыпалась, а бурьян прорастал до самых заколоченных окон.
Глаша стала как вкопанная и обернулась на месье Durand. Он смотрел на нее исподлобья, тонкая полоска губ стала более хищной. Глафира отскочила в сторону и бросилась назад, к выходу. Взгляд уловил какое-то странное шевеление возле одной из боковых могил. Будто из под земли вырос какой-то черный ком, и этот ком бросился ей наперерез. Глафира запнулась и чуть не упала, а после поняла, что это был вовсе не ком, а очень маленькая женщина, облаченная в черную монашескую рясу. Женщина эта была горбатой карлицей со страшным, сморщенным от старости лицом и бельмами вместо глаз. Карла! Глаша закричала от ужаса, и в этот миг, испуганные ее криком, в воздух поднялись все кладбищенские вороны. С громким карканьем они взвились тучей над выцветающим небом и упали на кладбищенские плиты.
Карла погрозила ей длинным пальцем, Глафира беспомощно оглянулась и в этот миг острая игла вошла ей меж лопаток. Она пошатнулась и упала без чувств на песчаную дорожку кладбищенской аллеи.
Душная пустота глубокого обморока отступила назад, в уши назойливо лез монотонный гул. И еще этот запах… Самый тревожный и отвратительный запах. Так пахнут осенние хризантемы на кладбище. И этот тяжелый аромат сливался с ароматом свечного воска, ладана, печеных блинов и сладковатым запахом смерти. Она тряхнула головой, воспаленные веки дрогнули, в глаза ударил свет живого огня. Когда зрение стало четче, огонь уменьшился в размерах и застыл рваным цветком в дальнем углу. Это был факел. Глафира перевела взгляд – слева, в чернильной тьме, горел еще один. Факельное пламя трещало и коптило, оставляя жирные разводы на каменной кладке. Когда глаза привыкли к полумраку, она увидела внизу черные волны. Она присмотрелась: у волн появились лица. Это были головы людей, облаченных в монашеские рясы. Их было много. Они стояли внизу и монотонно пели. Хотя, это сложно было назвать пением. Все эти люди гудели на одной низкой ноте, а после останавливались и повторяли одновременно тарабарщину на незнакомом Глаше языке. Она звучала словно какое-то заклинание или клекот беснующегося воронья.
«Верно, я сошла с ума? Где Мари? Где я сама?»
Глаша попробовала пошевелить рукой, но это у нее не вышло – толстая веревка с болью вжалась в запястье. То же самое было и с ногами – они были чуть разведены в стороны и плотно зафиксированы. Тело напряглось. Обнаженная спина упиралась во что-то холодное. Судя по всему, это был камень. И стоял этот камень почти вертикально, на возвышении. Казалось, что она парила на небольшой высоте от пола. Движение внизу стало заметнее. От темной толпы отделился человек. Он подошел ближе. Она узнала его. Месье Durand! Мари велела ехать с ним. «Что было дальше? – Глафира силилась вспомнить. – Отчего он? Кто он? И почему я здесь? И где я? И разве это я?»
Боль от веревки вновь соединила ее с телом. Мысли стали четче.
«Мы ехали в экипаже. Он сказал… Он сказал, что ему надо в часовню, передать письмо из Парижа. Потом тропинка, и маленькая женщина со страшным лицом. Она ударила меня? Нет. Не она. А кто? Спина! – меж лопаток заныло. – Господи, мы же на кладбище! Вот откуда этот запах».
Граф Durand подошел ближе. Его высокая фигура была облачена в длинную черную сутану. Темные волосы зачесаны назад. На груди покоился таинственный золотой амулет в виде змеи, раскрытых крыльев ворона, знаков древней кабалы и глазом, поблескивающим зрачком изумруда. Рука его держала тяжелую трость. Глаша помнила ее. Трость с набалдашником в виде человеческой головы. Он подошел к серебристому амвону и зажег свечу. Свеча озарила какие-то ритуальные жезлы, белый человеческий череп, застывший в немой улыбке, о боже… и несколько острых кинжалов.
Глафира увидела в его руках большую толстую книгу в старинном кожаном переплете, с золотой застежкой. Пальцы мужчины с легкостью расстегнули застежку, мелькнул веер потемневших страниц. Черные глаза вперились в таинственные символы. А после он стал читать какой-то старинный текст. Грозный голос эхом улетал в высокий купол. Глаша подняла глаза.
«Бог мой, да это же та часовня, куда он меня вел! Но отчего в ней так темно и страшно? Кто эти люди? Какая-то секта? Сатанисты? Чернокнижники? Господи, помоги мне!»
От громких слов магического заклятия на голове шевелились волосы, и гулко бухало сердце. На каждый возглас мага, толпа отвечала заунывным хором. Пламя факелов и свечей на подсвечниках трепетало, словно от ветра. На время Peter Durand умолк и приблизился к месту, где лежала Глаша. Он высоко приподнял тяжелую трость и ткнул ею Глафиру в голый живот, будто указуя на нее толпе.
– Рылова Глафира Сергеевна, я объявляю тебе, что еще за год до сегодняшнего числа, мне, графу Durand, пришло извещение от верховного авгура нашего ордена некромантов, в котором есть запись, что в «лето 1862 года от Рождества Христова, должна в роли жертвы в граде Петра явиться та, кто слывет Вавилонской блудницей, а по сути своей является ангелом во плоти. И ангел сей должен пасть крылами на жертвенном алтаре в честь маркиза Де Бирса. И только эту жертву приимет наш верховный маг». Ты слышишь меня, блудница?
Глаша молчала, цепенея от страха.
– Я нарекаю тебя, блудница, жертвой, чей кровью обагрится жертвенный алтарь, и чья кровь падет на гроб нашего знаменитого предка. Прах маркиза жаждет твоей крови, как сухое древо жаждет благодатного дождя. И как только ты, блудница, испустишь дух, мы оросим твоей кровью гроб маркиза, и он оживет. Да, будет так!
– Да будет так! – взревела толпа.
– Ты будешь лицезреть все действо от начала и до конца, до того конца, когда твоя душа вспорхнет крылами от алтаря. Пока твоя кровь будет течь по каплям, уносясь по желобам в жертвенный сосуд, каждый из нашей паствы, начиная с меня, войдет фаллосом в твое порочное чрево и семенем своим поставит печать заклятия на твой свободный дух. И даже после смерти душа твоя останется здесь, в этом склепе. Душа твоя отныне и во веки веков станет служить нашему хозяину, господину Де Бирсу.
– Не-ее-еет! – неожиданно крикнула Глаша.
– Да! – зловеще расхохотался некромант. – Ты слышишь гул? Близится полночь, и мертвецы лезут из своих могил. Все они придут на пиршество, чтобы доесть твою бездыханную плоть. Они уже год ждут этого, и жажда их велика. Ты слышишь гул? То дрожит земля, ибо погребенные во прахе уже ожили и жаждут вкусить твоей плоти и выпить вина. Ха-ха-ха! Плоть и вино! Ты, верно, знаешь, о чем я? Только мы вкусим плоть блудницы. Да, будет так!
– Да, будет так! – взревела толпа некромантов.
Граф подлетел к Глаше, в его руках блеснуло лезвие ножа. Саднящей болью полоснуло запястье, Глаша вскрикнула. Граф, подобно хищной птице, стоял рядом и слизывал сизым языком капли крови с ножа. Впалый рот походил на бездонную яму. Сначала Глаша почувствовала тепло, шедшее от запястья, ладошка увлажнилась чем-то липким. В полной тишине раздался звук падающих капель. Мерный и тихий. Но именно этот звук болью врезался в сердце.
«Он порезал мне вену, и будет собирать кровь, – разум туманился. – Я редко думала о смерти. Но никогда не знала, что она может быть такой страшной. Господи, умоляю, помоги мне, помоги мне умереть быстро».
– Раздвиньте ей ноги, я иду, исполнить волю жрецов.
Глафира почувствовала, как щиколотки ног освободили от невидимых пут. Двое некромантов согнули ноги в коленях и развели их в стороны. Перед глазами мелькнуло широкоплечее и костистое, обнаженное тело графа. Он взошел на алтарь и приблизился к Глаше. В этот миг она услышала грохот, гул и страшные крики. Деревянные двери часовни затряслись от града ударов.
«А вот и маркиз Де Бирс с мертвецами», – подумала Глаша и потеряла сознание.
В известном нам пространстве, где в данный момент проживал еще один главный герой нашей, во всех смыслах странной истории, в кабинете, на вершине огромного замка, в одной из круглых башен, сидел в задумчивости демон по имени Викто̀р. Он как всегда любовался ликом обожаемой им Селены, которая долгие сутки дарила свой яркий свет царству прелюбодеев.
Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, выходили на сторону Черного леса. Лунный свет множил на стенах контур этих таинственных символов.
Виктор немного нервничал и вздыхал, а после он ударил в ладоши, и пред его очами предстал любимый им ученик, дворянин и аристократ Махнев Владимир Иванович.
– Ты еще не выспался?
– Выспался давно, – с грустью ответил Махнев.
– Послушай тогда меня. Присядь.
Демон указал Владимиру на старинный стул с высокой спинкой.
– С самого начала твоего пребывания в моей вотчине, а если быть честным, то и задолго до твоего попадания в этот мир, я наблюдал за развитием твоих отношений с кузиной Глафирой Сергеевной. Именно она мне представлялась женщиной, чья душа заслуживает особенного внимания. Ее чистый дух на протяжении многих воплощений сразу после смерти уносился в небеса. И мне, рогатому, даже не снилось, даже не думалось мечтать о подобном сокровище. Но, связавшись с тобой, сия жемчужина встала на путь порока.
– Значит, только я в этом виноват? – глаза Владимира с тревогой смотрели на демона.
– Ну, а кто же, помилуй, еще? После неудачного брака и побега из-под опеки гадкого супруга, твоя Глафира оказалась на свободе. А что есть свобода для такой нежной девушки? Свобода без защиты и опоры, в том жестоком мире, куда лежал ее путь? Свобода сия означает борьбу, жестокую и неравную. Борьбу за выживание. Под силу ли ей такое? Нет. Чем такая немыслимая красавица могла пробавляться? Ответ очевиден. Кусок своего хлеба она могла получить лишь известным издревле способом – путем продажи собственного тела. И разве не ты ей дал адрес своей милой подружки, Мари?
– Я мерзавец! – Владимир уронил голову.
– Я должен говорить тебе лишь правду, ибо сейчас решается судьба этой особы. Так вот, несмотря на наличие адреса Мари, упрямая Глафира не желала становиться на путь порока.
Владимир с надеждой посмотрел на демона.
– Не сразу ее дорога лежала в салон мадам Бонне, но я старался, – демон улыбнулся.
– Зачем? – с горечью молвил Владимир.
– Помилуй, да разве не ты мечтал о том, чтобы она была рядом? Разве не ты до сих пор таскаешься в ее сны?
– Это моё дело. Моё и её.
– Нет, голубчик, все твои дела – давно мои. И, по-правде говоря, всегда и были таковыми.
– Что тебе надо?
– Вспомни, ты в самом начале меня просил привести ее сюда, как можно скорее. Даже русалку, похожую на нее, возлюбил. Я чувствовал, что лишь ее образ тебя волновал более иных. С ее образом были связаны мои надежды к возвращению твоей былой мужской силы, чуть истраченной последними уроками.
– Я повторюсь, что тебе нужно от меня и от нее?
– Как стал ты дерзок! Но мне по нраву твоя сталь. Итак, несмотря на весь порочный путь, что прошла в последней жизни Глаша, ее дух не сильно изменился. Даже частые обиды, потери, страх, разврат и любодейские игрища, не выветрили в ней доброты, сострадания и чистоту душевных помыслов. И всюду – пресловутая любовь. Ее любовь к тебе настолько чистокровный бриллиант, что его трудно очернить даже пудами грязи.
Глаза Владимира заволокло слезами.
– Я счастлив, – прошептал он.
– Счастлив? Но я хочу сделать тебя более счастливым. Итак, я старался. Я вел ее к тебе, сюда. Еще совсем немного, и будет все решено. В земном времени ей осталось лишь пять минут жизни. Ее судьба висит на волоске. Да, мне пришлось немало потрудиться, призвать на помощь темных некромантов. Одно лишь слово молви, и я обрежу нить. И тотчас она будет рядом. В одно мгновение окажется в твоих объятиях.
Владимир вскочил со стула. Он молча качал головой.
– Ты только представь, мгновение, и обнаженная Глафира падет к твоим ногам. О, как она горяча. Вы будете любить друг друга долгие века. Ведь ты давно хотел себе жену. И я иду навстречу. Я сделал бы это и без твоего согласия, но есть один нюанс. С таким духом и в этом случае все решает лишь твое слово. Учти, я спрашивал ее – она на то готова. Осталось слово за тобой. Согласен?
– НЕТ!
– Ну, почему?! – демон на глазах потемнел лицом и состарился. Глубокие морщины изрезали его красивое лицо. В эти минуты он так походил на Владимира Махнева, но только Махнева старика.
– Я не хочу ей и малейшего вреда. Здесь ей не место. Она чиста душой и пусть летит наверх или живет счастливо на земле…
– Глупец неблагодарный, ведь ты с ней можешь разминуться и не увидеть ее вновь в иных рожденьях! Подумай хорошо.
– Ты лжешь, лукавый демон. Не мне, тебе она нужна. Еще одну любовницу желаешь в свою свиту получить?
– Представь себе, желаю! – взвился демон. – Хоть роль ее здесь может быть иная. Я королевою мечтаю Глашеньку наречь.
– Я так и понял, лицедей рогатый. Так вот зачем ты вел ее сюда. И если мой ответ решает это, то сотню раз отвечу тебе – НЕТ!
Стены замка задрожали, словно от камнепада, Виктор взлетел высоко под синий, в звездах потолок. Оттуда, подобно гулкому эху, ударил его грозный голос:
– Ну что же, Le Favori, по-твоему пусть будет. Не вправе я решать ее судьбу. Пока. Поверь, я выберу иное время, и доберусь совсем иным путем. Следить я буду за ее судьбой, как прежде. А ты о ней забудь!
– Сотрете память?
– Нет, не стану. Я лишь советую. Хотя, ты сам о ней забудешь, когда в иную жизнь придешь. Забудет и она тебя. Лишь я все помнить буду. И мне она нужна. А ныне я ход времени нарушу, героев призову других, спектакль по-иному завершу.
Стены старой часовни, стоявшей на Тентелевском холерном кладбище, содрогнулись от грома ударов.
– Откройте, это полиция! Именем Его Императорского Величества вы арестованы! Сдавайтесь без сопротивления! Вы окружены!
Раздались выстрелы, дверь в часовню распахнулась, и темная толпа некромантов, подобно черным крысам, бросилась врассыпную по кладбищу. Их хватали военные гвардейцы и полицейские, связывали и грузили на телеги. Пойман был и месье Peter Durand, в миру граф Александр Львович Мурашов. Пойман и взят под арест.
Спустя два дня, ранним утром, высокий полицейский чин из Третьего отделения Его Императорского Величества, в сопровождении двух рослых офицеров гвардии, стучался в двери знаменитого салона мадам Бонне.
– Открывайте, у меня есть предписание на обыск и арест! – зычно кричал генерал-адъютант его Превосходительства обер-полицеймейстера Санкт-Петербурга.
Звали его Григорием Степановичем Свешниковым. Он не только кричал, но и колотил кулаком, облаченным в светлую кожаную перчатку.
– Молчат? Не хотят открывать, – поделился Свешников своим недоумением с двумя рослыми гренадерами.
– Прикажете ломать? – спросил один из них.
– Обождем…
Он надавил на высокую дверь сильнее, щелкнула легкая задвижка, и дверь неожиданно распахнулась. За входом таился полумрак, отсутствовали и всяческие звуки.
– Вымерли они, что ли все? Странно…
Их не встретил даже швейцар. В подъезде не горели газовые лампы. Утренние лучи с трудом проникали в это помещение. Полицейские шагнули за порог и стали подниматься по розовым мраморным ступеням. Миновали обширную площадку, кадку с пальмой.
– Ау, хозяева! Есть тут кто? Мадам Бонне?
Генерал-адъютант постучал по конторке, за которой обычно сидел швейцар. Глухие удары эхом улетали вверх.
– Молчат? Спрятались что ли? Пойдемте, господа, выше.
Офицеры прошли по широкому роскошному коридору, украшенному белой лепниной в виде амурчиков со стрелами, пухлых ангелочков, возлежащих в различных позах. Перед длинным и высоким коридором высилась округлая арка с колоннами, по обеим сторонам которой, статуи обнаженных атлантов, поддерживали мощные цветочные капители.
Офицеры миновали и коридор. Свешников постучал в первую попавшуюся дверь. За дверью стояла тишина. Полицейский толкнул ее, дверь с легкостью распахнулась. Дорогая мебель украшала эту комнату, но в ней никого не было. Лучи утреннего солнца пробивались через плотные портьеры, образуя световой луч с плавающими пылинками. На полу, возле разобранной кровати валялся одинокий бежевый чулок. Гвардеец вошел и в уборную. Там тоже не было ни души. Распахнутый шифоньер темнел пустым надушенным нутром. На полке лежала лиловая шляпная коробка.
Гвардейцы раскрыли и остальные комнаты. Все они были пусты. Было видно, что бывшие жилички спешно покинули сей приют порока и разврата. Всюду оставались следы их спешного побега. Тут и там валялись обрывки газет, конфетные фантики, пустые бонбоньерки, бутылки от шампанского, засохшие пирожные на тарелках, огрызки яблок, косточки от персиков, арбузные корки, ленты, шнурки, подвязки от чулок, стоптанные туфли. И даже совсем новые шляпки и флаконы от духов. В одной из комнат, на кровати, валялись совсем новые кружевные панталоны и два корсета. В другой Свешников с ужасом увидел полку, уставленную рядами рукотворных мужских фаллосов. Григорий Степанович плюнул на пол и перекрестился. Один из гвардейцев оглянулся, чтобы не видели товарищи, и прихватил в карман керамический розоватый инструмент.
Все трое поднялись на второй этаж. За балюстрадой из белых балясин открывался огромный синий зал. Он тоже был пуст. Здесь царил легкий полумрак. Высокие стрельчатые окна были плотно занавешены бархатными темно-синими портьерами. Такими же синими, цвета кобальта, выглядели и многочисленные диваны, банкетки и оттоманки. Были здесь и стулья, тоже синего тона с роскошными витиеватыми спинками. Белоснежные пилястры венчали роскошные капители с лепниной в виде розовых кустов. В углу желтоватыми клавишами зубов скалился раскрытый черный рояль, на пюпитре стояли ноты. Казалось, что тапер отошел лишь на минуту. Дорогая обстановка поразила видавших виды офицеров. Свешников даже присвистнул.
– И это бордель? Бьюсь об заклад, такую роскошь нечасто встретишь у самых состоятельных горожан. Это сколько же деньжищ сюда вложено?!
– Кто их содержал?
– Говорят, что цены здесь были ого-го! – пояснил третий офицер.
– Мне приказано лично доставить Мари Бонне на допрос. А ее, похоже, тут и нет. Я сам был удивлен подобной просьбой обер-полицеймейстера. Я уж с десяток лет самолично не езжу на аресты.
– Сбежала она, Ваше превосходительство. Видно, важная птица эта мадам.
– Не знаю. Сегодня же перечитаю материалы уголовного дела. Похоже, эта француженка натворила дел. За ней итак уже шла тайная слежка, а тут еще эта секта.
– А что, девица Рылова жива? – с участием спросил один из офицеров. – Я был тогда на Тентелевском при аресте всей этой шайки. Когда в часовню-то вошли, девица Рылова без сознания была. В госпиталь ее увезли. Не знаете, Ваше Превосходительство, выжила она?
– Точно не знаю. Говорят, дышала. А что она тебе? Одной желто билетной больше или меньше?
– Да так, ничего. Красивая женщина. Жалко…
– Жалко тебе их? Да они же язвы на теле государства российского. Во, гляди, какая шарманка знатная стоит у них в зале. А ведь это, братцы, дорогая вещица. Музыкальная шкатулка Штрассера.
Пройдя насквозь синий зал, полицейские оказались за двумя стеклянными дверями в новом коридоре. Он был чуть шире первого. Всюду царила пугающая тишина.
– Ау, есть тут кто?! – снова крикнул Свешников. – Вот мерзавки, похоже, сбежали все.
Офицеры еще долго ходили по трем этажам доходного дома Сухомлиной, проверяя каждую комнату, заглядывая в шкафы и под кровати. В доме висела тишина. Такая тишина, что каждый шаг офицерских сапог сопровождался легким эхом. И вдруг, среди полного безмолвия раздался чей-то кашель и металлический скрежет. А после заиграла механическая мелодия. Это был Бетховен, Лунная соната. Офицеры бросились назад, в синий зал. Но он был пуст, как и прежде. Шкатулка Штрассера исполняла мелодию сама по себе. И это казалось так странно, что по коже пошел легкий озноб. Офицеры поспешили на выход.