Глафира стояла в центре другого «пыточного кабинета», куда накануне пригласила ее Мари. Это был кабинет, предназначенный для пыток и сексуальных развлечений мужчин, предпочитающих насилие над собственной персоной.
Глашу совсем не возбуждали такие отклонения в поведении мужского пола. Пожалуй, она была слишком консервативна в этом вопросе и предпочитала лидеров, мужчин, берущих над женщиной верх. В иных случаях, сохраняя внешние приличия, в душе она сторонилась тех, кто играл пассивные роли или того хуже – избирал для себя роль жертвы перед дамой.
– Смотри и учись. Ты должна многое уметь в нашем ремесле, – наставляла ее Мари.
Она была одета в плотный черный корсет, туфельки на небольшом каблуке и темные чулки с подвязками. Роскошные белокурые волосы были заколоты в высокую прическу. Глафире она тоже велела облачиться в похожий костюм. Только корсет Глаши был сшит из ярко красного атласа.
– Вы не против, господин Стацинский, если на нашей сегодняшней сессии поприсутствует моя ученица? – спросила она у обнаженного мужчины, лежащего на светлом столе, похожем на операционный или прозекторский.
– Нет, я буду даже рад, – кивнул мужчина. – Две дамы. Я всегда мечтал об этом.
Надо бы сказать, мои пытливые читатели, что Мари привела Глашу в кабинет, антураж которого был до мельчайших деталей похож на кабинет их местного эскулапа, Николая Алексеевича. Здесь также в углу стояло новенькое, привезенное на заказ из Германии гинекологическое кресло (diphros paredros), служившее не только для осмотров женщин, но и тех мужчин, кто жаждал находиться в пассивной роли, терзаемой нежными ручками женщины. Правда, довольно часто в подобных спектаклях принимал участие и сам Николай Алексеевич, слывший среди любителей подобной экзотики очень умелым экзекутором, знающим многие нюансы мужской анатомии, но строгим и беспощадным к своим «пациентам». После его анальных массажей клиенты уходили в слезах, но довольно быстро, через неделю, другую, возвращались заново, скромно потупив очи и давая полное согласие на повтор прошлого опыта.
Тогда, приняв на грудь добрую порцию коньяка и закусив своими любимыми лимончиками, доктор старался что есть силы, отлично помогая самой Мари. И снова пациенты заливались слезами, а порой и кричали или мычали через закрытые кляпом рты… А после целовали доктору руки. Этот кабинет никогда не пустовал. Правда, здесь же проходили и сессии, в коих мужчины играли роли докторов и мучили пансионерок салона мадам Бонне. Таким новоиспеченным эскулапам уже не требовалась помощь Николая Алексеевича. Они и сами считали себя знатоками женской анатомии. А многие таковыми и были. Мари лично знала двух настоящих докторов, кто стеснялся проявить вольности своей натуры в обычной жизни, зато отводили душу в этих тайных кабинетах.
Все полки и стеклянные шкафы данной обители разврата были заполнены разного рода клистирами, трубками, каучуковыми шлангами, прищепками, крючками, катетерами, и огромным множеством различного рода дилдо и пробками для ануса. Здесь же лежали бинты, веревки, щипцы и кожаные ремни для фиксации.
– Я буду сопровождать свои действия небольшими репликами и пояснениями? Хорошо?
Господин Стацинский, худощавый и белокожий брюнет, лет тридцати, протяжно вздохнул и едва заметно кивнул. Проявлять большую активность ему мешали плотные кожаные ремни, фиксирующие его грудь, живот, щиколотки волосатых и худых ног, а также сжатые в нервном возбуждении кисти рук. Ноги мужчины были широко расставлены, а половой член слегка напряжен.
Мари подошла к нему и принялась взбадривать его бледного друга собственной рукой, облаченной в мягкую шелковую перчатку. Стацинский возбужденно застонал. Его член увеличился в размерах.
– Мальчик Вацлав плохо себя вел накануне, и мы должны его примерно наказать. Сделать Вацлаву больно, чтобы он в следующий раз знал, как правильно себя вести. Смотрите Глафира Сергеевна, – Мари театрально обратилась к Глаше. – В прошлый раз Вацлав был наказан розгами и плетью, а также на всю ночь закрыт в экзекуторском ящике (Мари имела ввиду хитроумную конструкцию, замыкающую руки, ноги и шею пациента в особого рода камеру из дерева и кожи, при свободном доступе к гениталиям). Мы завязывали Вацлаву рот, и вставляли в его попку довольно внушительную штучку. Вацлав очень не любит такие штучки в собственной попке. Правда, мой мальчик? Не любит, но всякий раз их терпит… Так?
Мужчина выпучил глаза и скорчил мучительную гримасу. А Мари продолжала зловещим голосом вещать о том, какие страдания ждут «мальчика» Вацлава именно сегодня.
– Сегодня мы с Глафирой Сергеевной, моей помощницей и ассистенткой, будем упражняться с уретрой нашего шалуна. А позже продолжим экзекуцию прямо на кресле.
Вацлав испуганно заморгал глазами.
– А чтобы ты, негодник, нам не мешал своими криками, мы закроем тебе рот этим кожаным кляпом, – Мари достала из ящика шарик, обтянутый темной кожей с ремешками и водрузила его на лице несчастного Вацлава. Проворные руки закрепили кляп очень плотно на затылке мужчины.
– Глафира Сергеевна, подкатите ко мне столик номер три.
Глафира оглянулась и заметила возле противоположной стены три небольших столика, накрытых белоснежными кусками материи. Точно такой столик она уже видела в кабинете доктора. Глаша ухватилась за металлическую ручку и на правах ассистентки, подкатила его к госпоже. Мари медленно откинула тряпку. Глазам изумленной Глаши предстала керамическая кювета, полная тонких металлических штырей с круглыми набалдашниками на конце. Были здесь и такие инструменты, которые напоминали щетки, перья, расширители с винтовой резьбой, трубки, катетер и несколько анальных пробок. Находились здесь и маленькие гирьки.
Скосив глаза, Вацлав со страхом наблюдал за богатством представленной коллекции хитроумного пыточного инструментария. Увидев все это, он дернулся и замычал.
– Учитесь, Глафира Сергеевна, – поясняла Мари. – Я введу в уретру Вацлаву по очереди три расширителя. – А вам, дорогой мой, не стоит так дрожать. Сегодня у нас будет самая невинная сессия. Я не применю к вам и половины всего того, что есть в нашем арсенале. Вчера, когда я готовилась к этой сессии, мы с доктором тщательно промыли и прокипятили все инструменты. Итак, приступаем. Расслабьтесь, господин Стацинский.
А затем Мари тщательно смазала анус и член несчастного, хныкающего пациента какой-то жирной притиркой, отчего его гениталии стали блестящими и красными. Затем она решительным движением руки втолкнула в его анус внушительного размера каучуковую пробку. Глафира ахнула, ибо ей самой доктор применял куда более скромные образцы. Но тело худенького поляка свободно впустило в себя габаритного вторженца. Стацинский лишь слегка поморщился и закатил глаза. Мари пошевелила пробкой и даже, как следует, потрясла ее.
– Мой мальчик делал с утра клистир? – деловито осведомилась она.
Вацлав кивнул.
– Отлично.
А потом в ход пошли металлические расширители. Их Мари аккуратно вводила мужчине в уретру. Она поступательно двигала ими, помогая сверху рукой.
Глафиру, как ни странно, чрезвычайно возбудил весь этот спектакль.
– Я знаю, ты хочешь также. Баловство с твоими дырочками я оставлю на десерт. Как-нибудь мы с доктором поиграем и с твоей уретрой. Это – изысканное блаженство в сочетании… О, это будет для тебя сюрпризом, – тихо прошептала Мари на ухо.
Удивительно, на Глашу слегка затрясло от этих слов, и в дрожи этой было слишком мало страха.
Последний расширитель был много толще предыдущих с рядом металлических шариков по длиной оси. Когда Мари трясла и двигала им и пробкой над разверзнутой промежностью мужчины, Глаша увидела, как Вацлав изогнулся и замычал еще громче. Белое семя прорвалось сквозь изуверский штырь. А далее Мари отвязала мужчину и дала ему время, чтобы прийти в себя. Она вывела Глашу из кабинета и завела в соседний будуар. Там она посадила ее в широкое кресло и велела раздвинуть ноги. Спустя три минуты Глафира с криком кончила, под горячим языком Мари.
А после Мари заставила сделать и ей приятное.
– Мы закончили с тем господином? – спустя несколько минут спросила Глафира, когда они с Мари пили кофе.
– Нет, представь себе. Он очень жаден до сладострастия. Но, хорошо платит и еще дает сверху. В этот раз у нас договоренность на два акта с получасовым интервалом. Сейчас он немного придет в себя, омоется в уборной. И…
– О, боже… Что еще вы станете с ним вытворять? – изумленно хихикнула. Глафира.
– А ты смотри и запоминай. Вдруг выйдешь замуж и захочешь побаловать своего супруга.
– Нуу, мне кажется, что не всем мужчинам по вкусу такие вещи.
– Не всем… Но, испытав, многие желают повторения.
Спустя полчаса, женщины вернулись в «пыточный кабинет». Шкода Вацлав сидел на стуле, смирно положив руки на острые худые коленки. Видно, ему по душе была роль маленького провинившегося мальчика.
– Ну, что Вацлав, ты готов к продолжению? – строго спросила Мари.
В продолжение сессии она посадила несчастного на diphros paredros, точно так же, как садила туда женщин, закрепила ремнями руки и ноги, а после прицепила на его мошонку и пенис какое-то устройство, напоминающее металлический капкан с острыми зубами и кольцами. Щелкнул невидимый затвор. Пенис мужчины стал наливаться кровью. А после Мари заново смазала жиром его анус и, достав довольно внушительное деревянное дилдо с ровными полированными краями, ввела его в тело Вацлава. Тот протяжно застонал. Теперь на его лице отсутствовал кляп. Пан Стацинский проговорил что-то по-польски. Глаша поняла, что эти слова были близки к ругательствам.
– Но-но-но! Еще одно слово, и я могу снова надеть кляп. Мальчик должен потерпеть. Мальчик любит такие наказания, – зловеще шептала Мари и водила по багровой головке пером какой-то птички. А после снова пошли в ход расширители.
Пана Стацинского трясло, словно в лихорадке, волосы взмокли, лицо было залито слезами. Мари с жаром обрабатывала его худосочный зад, а он тоненько скулил, издавая редкие фразы по-польски. Это длилось довольно долго. А после Мари разомкнула изуверский капкан. Спасительное семя вновь прорвалось через раздутое жерло горячего пениса.
Глашу немного мутило от всего увиденного, а еще больше ее мучило любопытство от новых обещаний Мари.
«Все-таки я жутко прочна», – корила себя Глафира.
Она вспоминала о князе Вольском. Теперь они встречались чаще, и их встречи были наполнены страстью и нежностью. Князь все сильнее нравился ей. Нет, за это время она не полюбила его. Но это не мешало находить в нем все больше достоинств.
Князь приглашал ее в Мариинский театр. Они смотрели Травиату в исполнении итальянских теноров. Князь взял боковую ложу, а она, закрывшись вуалью и веером, старалась не смотреть по сторонам. Глафира оценила его смелый поступок. Похоже, этот человек и вправду был влюблен в нее всей душой, раз пренебрегал светскими правилами. Потом они ездили в рестораны, магазины, ювелирные лавки. Он не жалел для нее денег. И радовался как мальчишка в те минуты, когда радовалась она. Однажды он подарил ей роскошное бриллиантовое колье, которое сам надел ей на шею.
Конечно, он безумно ревновал ее.
– Я измучился. Я мучим каждый вечер, думая о том, с кем ты сейчас можешь быть.
– Мы договорились с вами, что вы не будете. Все эти мужчины для меня на одно лицо. И потом мы не станем загадывать. Пусть все идет так, как идет, – твердо говорила она.
Что ею руководило в эти минуты, она не знала. Глафира давала себе отчет, что редкий мужчина, влюбившись, принял бы на себя подобное испытание. Но где-то, в глубине души, ей казалось, что они никогда не смогут быть вместе. Но князь думал иначе.
Глафира вспоминала, как он пришел к ней во второй раз. Как они оба смущались и говорили друг другу пространные фразы о погоде. Словно и не было жаркого свидания накануне. После, выпив вина, он чуточку осмелел, торопливо раздел ее и положил животом на изогнутую оттоманку, заставив развести колени. О, Глафира уже давно знала, как этот предмет мебели используют ее клиенты. Но она совсем не ожидала подобной смелости от князя.
Он любил ее долго и истово, не забывая ласкать сердцевину ее женственности. И это у него получалось лучше всех. Пальцами он раздвигал нежные лепестки бритого лобка и проникал к нему языком, заставляя ее трепетать в немыслимом томлении.
Ему нравилось длить это наслаждение, доводя ее до крика и сладостных конвульсий. Глаша позволяла ему слишком многое. За пару встреч они довольно глубоко познали друг друга. И он все более и более приятно поражал ее воображение.
Ее верная подруга Татьяна делала вид, что очень рада за Глашу, сама же, после дневной работы и суеты салона мадам Бонне, ночами рыдала в подушку, осознавая, что подобное общение Глафиры с князем может вполне закончиться браком. Таня понимала, что такой исход неизбежен. Понимала, но втайне надеялась на иное. Она мечтала о маленьком постоялом дворике или трактире, где бы смогла зажить хозяйкою с Глашей, подобно двум сестрам. И ни один человек в мире не смог бы упрекнуть их в чем-то неприличном. Они бы вместе ходили в церковь, вместе коротали вечера и долгие зимние ночи. Она бы подавала своей ненаглядной Глафире сладости. Прямо в постель.
В глубине души она давно примирилась сама с собой, со своим природным естеством. Ей казалось, что бог не осудил бы ее. Кому она сделала плохо? Она сама – маленькая и несчастная женщина, родившаяся на свет, чтобы полюбить не мужчину, а женщину. В чем ее вина? Теперь она чаще ходила в церковь, не боясь, ступала на ее порог и долго вглядывалась в строгие образа в золоченых окладах. Ей нравились церкви в этом огромном чужом городе. Их было много, и все они были красивы.
И как простая деревенская баба, Таня молилась о сокровенном. О своей греховной любви, казавшейся ей ныне вполне допустимой. Она устала оправдываться перед собой и невидимыми судьями и теперь все смелее взирала на образ Спасителя.
Санкт-Петербург 1860 г.
Весна стремительно влетела в город, принеся с собой свежие ветры, напоенные солью морей. Переменчивость погоды не удивляла уже двух наших беглянок. Теплые солнечные деньки уступали неделям туманов и дождей. Грохотали весенние грозы.
– Шла сейчас из лавки по проспекту, ветер дул прямо в лицо, – жаловалась Татьяна. – Свернула за угол, ан ветер снова в лицо. Куда не повернешь, всяк обдует. Смотри, одевайся теплее, если гулять пойдешь, а лучше вообще сиди дома.
Скрипнула дверь, в комнату к Глафире зашла Мари. Таня тут же удалилась к себе.
– Завтра у тебя будет свидание в зеркальной комнате[39].
– Зеркальной?
– Да, ты помнишь, я тебе о ней рассказывала. Там шел у меня ремонт, меняли два разбитых стекла.
– Вы мне покажете ее?
– Нет, там нет ничего особенного. Сама потом увидишь. Есть, конечно, свои прелести, но пусть это будет для тебя сюрпризом.
– После средневековой «пыточной» я так боюсь ваших сюрпризов.
– Глашенька, да это еще только начало. Я редко ставлю тебя на третий этаж. Там чаще отрабатывают другие девочки. Я берегу тебя. Ты слишком дорого стоишь.
– О, это так великодушно с вашей стороны, – небрежно, с долей сарказма ответила Глаша.
– Зря ты думаешь иначе. Я очень люблю тебя. Почти также, как твоего непутевого братца. Так и молчит этот негодник. Нижегородский жуир. Неужто сложно написать мне письмо? Видно, самой придется ехать.
При упоминании о Владимире, Глафира напрягалась. Она тут же забывала, о чем говорила накануне, в груди становилось тревожно и сладко. Она все еще любила его.
«Володя, любимый, где же ты? Как я соскучилась. Неужели я тебе безразлична?» – думала она, оставаясь наедине со своими мыслями.
Вся вереница посетителей этого фешенебельного борделя – молодые и старые, красивые и не очень – все они, были безликой, серой массой на фоне образа любимого Махнева. И ни Горелов с его оголтелой страстью, развратной и болезненной, ни князь с лаской, добротой и щедростью – никто из них не мог при всем желании вытеснить образ его, единственного и любимого. Правда, Глафира совсем смутно припоминала еще одного господина с волосами чуть рыжеватого оттенка. Он дарил ей розы и танцевал с ней. Но далее она путала сны с явью, силясь припомнить нечто более важное. Но и этот рыжий странным образом сливался с личностью ее ненаглядного кузена. Но, почему? Этого она не знала. Как только она начинала мучительно вспоминать детали, перед глазами, словно волчок, начинал вращаться кораблик Адмиралтейского шпиля. И чем сильнее она думала, тем сильнее крутился этот флюгер.
Став зрелой женщиной, и по воле обстоятельств познав множество мужчин, она словно бы собрала все краски, тона и черты характера каждого из них, сравнила с «золотым эталоном» и поняла, что все ее потуги забыть Владимира, обречены на провал.
– Твои фиалковые глаза вновь погрустнели, – Мари с улыбкой заглядывала ей в лицо. Я даже знаю, о ком ты сейчас думаешь. Глупая. Ты все еще любишь его…
Глафира упорно молчала, закусив губу.
– Ты живешь у меня совсем недавно. Боже, какие твои годы. Встретишь ты и тут себе новую любовь. Или же князь? Чем плох Вольский, чтобы полюбить его?
– Он слишком хорош.
– Ну, да. Прав был Махнев: «Женская любовь является загадкой природы. Отчего вы не влюбляетесь в хороших, добродетельных мужчин? Вам негодяев только подавай. Вот, и кушайте на здоровье!»
– Цитируете своего кумира? – усмехнулась Глаша.
– Твоего кумира, дурочка. Скажи, есть ли во всей столице вторая мамочка, которую бы заботили амурные переживания ее девки?
– Вряд ли…
– Вот и я думаю о том же. Не забудь, завтра вечером у тебя назначена зеркальная комната. За полчаса я зайду за тобой. Сделать клистиры, прическа, бритье. Чтобы к семи вечера была готова, – уже холоднее произнесла Мари.
– Сколько их будет?
– На месте узнаешь.
Громче обычного Мари хлопнула дверью.
«Кажется, я слишком злоупотребляю хорошим расположением Мари, – расстроено думала Глаша. – Все не к добру».
Мари Бонне прошла по длинному коридору и оказалась возле комнаты шоколадной Софи.
Надо бы сказать, мои дорогие читатели, что кроме чернокожей Софи, в салоне проживали и другие иностранки. Здесь были две польки, две немки, одна финка, англичанка, две француженки, три еврейки и даже грузинка. Но именно Софи была для Мари дороже всех остальных ее пансионерок. Мари многое прощала своей чернокожей подруге. Прощена она была и за то, что чуть не изуродовала другую девушку. Никто не знал, отчего этой муринке[40] все сходило с рук…
– Как ты, моя черная пантера? – спросила Мари.
Комната Софии была выполнена в ярко красных тонах. Алый шелковый балдахин укрывал в уютной колыбели чернокожую красотку, чья фигурка хрупкими точеными линиями напоминала арабеску из слоновой кости. Густые вьющиеся волосы разметались по подушке. Софи лежала, взгляд темных глаз в обрамлении бархатных ресниц, терялся в складках шелкового полога.
Дверь скрипнула, Софи приподняла голову и повернулась на бок.
– Bonjour, ma chère.
– Ну, что ты у меня снова грустишь? Глаза на мокром месте, – проговорила Мари и чмокнула Софи в щечку.
Она упала на кровать рядом с Софией и обняла ее.
– Вот уже два дня меня никто не берет, – бесстрастно прошептала Софи.
– И что? Нашла из-за чего горевать! Разве тебе не лучше, когда ты отдыхаешь?
– Мне стало намного хуже, после того, как ты приняла в салон эту… свою Глафиру! – злобно крикнула Софи.
– Ну, опять ты горячишься. Во-первых, она родственница моего лучшего друга, а во-вторых, мы получаем за нее огромные деньги. Не ревнуй, пусечка, ты же знаешь, что ты у меня самая-самая… Но, пусть и русские поработают. Им полезно. Глафира Сергеевна работает у меня за двоих. Поверь. Иной раз по три клиента за ночь.
– К ней сватается князь Вольский. Я все вижу. Подарки, цветы, экипажи. Эта русская сучка уедет от тебя вся в золоте и к богатому мужу.
– Du dire au faire la distance est grande.[41] По-русски – «бабушка надвое сказала».
– Как это?
Мари хохотнула.
– Князь еще женат. О каком замужестве может идти речь при живой-то жене? И потом разве он пойдет на такой шаг, чтобы жениться на куртизанке? Что ты! Я, конечно, этого никогда не скажу самой Глафире, но я почти уверена, что этого не произойдет. Можно лишь по пальцам сосчитать, сколько раз девушки нашего круга меняли свою участь.
– А Маргарита Демьянова, в чьей комнате сейчас живет твоя Глашка? Она же вышла замуж и уехала в Афины, – выпуклые глаза Софии смотрели на Мари с интересом.
Голубые глаза Мари потемнели, на лицо словно бы легла какая-то тень. Она отстранилась и села на кровати.
– Я прошу тебя, никогда не заговаривай со мной об Демьяновой.
– Ну, почему? Она, кстати, была такой хорошенькой. Я даже завидовала ей…
– Я ничего не могу тебе рассказать, но, право, уж ей-то тебе точно не стоит завидовать, – Мари наскоро перекрестилась.
София недоуменно посмотрела на свою обожаемую хозяйку.
– Не будем о ней, – еще тверже произнесла Мари. – Когда-нибудь я все тебе расскажу. Когда мы обе станем богатыми старушками и вернемся назад, в Париж.
– Париж, где он? Я так соскучилась по солнцу. Я схожу с ума от холода и ветров в этой чужой России.
– Господи, да в твоей комнате топят сильнее всего! Ты даже на улицу почти не выходишь.
– Мне холодно смотреть даже в окно! – возразила София. – Отпусти меня домой.
– И что ты там будешь делать? Хочешь к отцу и его гадкой родне, в вашу общину?
После этих слов уже София сильно изменилась в лице.
– Нет, к ним я никогда не вернусь! – почти в слезах пробормотала она.
– Ну, перестань, – шептала белокурая госпожа и целовала лицо, руки и маленькие груди своей ненаглядной шоколадной пантере.
Пред мысленным взором вновь возник тот злополучный день, когда хрупкое тело юной Софии внесли в ее девичью комнату в окровавленных простынях. Когда Мари размотала все тряпки, то увидела плачущую Софию с искусанными в кровь губами. Но самым ужасным было то, что ее худенькие длинные ноги были туго перебинтованы, словно у египетской мумии. Сквозь белизну бинтов, проступали жирные пятна крови. Казалось, что кровь сочится и из прекрасных керамических глаз Софии.
– Что они сделали с тобой?!
– Они обрезали меня, – прошептала София. – Так решила община, так решил отец…
– Мерзавцы! Я донесу на них властям! – кричала юная Мари, потрясая в воздухе кулачками. – Мы живем в просвещенной и свободной Франции!
– Это бесполезно, они обрезали почти всех наших девочек. Даже совсем маленьких. Вчера в общину приезжал старейшина и врач. И с самого утра к ним очередь. Обрезают всех подряд.
– Ну, как же ты теперь? Господи, они хоть что-то тебе оставили? Как ты станешь мочиться?
– Они зашили почти все.
Позднее Мари таращилась на багровый кривой шов и в ужасе шептала:
– Варвары, дикари. Что они сделали с тобой?
Ровно месяц прошел с тех пор, как Мари Бонне бежала от своего последнего супруга Франсуа де Бонне, оказавшегося прохвостом, негодяем и маньяком. Путь ее лежал в далекую Россию. Перед самым отъездом ей пришлось какое-то время пожить в гостинице, стоящей на окраине города. Гостиницей этой владел один довольно богатый парижанин, у которого было много недвижимости в Париже, Лионе и других городах. И всюду он назначил на управление приказчиков. В эту гостиницу, расположенную на восточной окраине Парижа, он назначил рослого и исполнительного чернокожего француза, чьи предки проживали в метрополии уже более ста лет. Чернокожего звали Жан-Пьер Бошан. Род его шел от суахилийской династии Мазруи, из Кении. Жан-Пьер Бошан зарекомендовал себя как честный, прилежный и исполнительный приказчик. Его большая семья состояла из четырех сыновей, пяти дочерей и супруги Клоэ – полной и высокой мулатки, чья мать была белой француженкой. Цвет кожи Клоэ уже не казался столь черным, как у супруга. И эта, французская, белая кровь еще сильнее взыграла во всех его дочерях. Все пять дочек господина Жака были писаными красавицами – тоненькие, стройные, с прекрасными чертами лица, керамическими глазами и длинными волнистыми кудрями. Их кожа походила на цвет кофе со сливками.
Господин Бошан регулярно, на виду у соседей, посещал католический храм Сен-Лё-Сен-Жиль, а тайно, по вечерам поклонялся своему языческому божеству, в общине, которая собиралась в парижских подвалах.
Одна из его дочерей, пятнадцатилетняя Софи, помогающая матери и отцу в уборке гостиницы, прислуживала и белокурой красавице француженке, что жила без супруга в довольно дорогом номере. Софи часто любовалась белокурой парижанкой, особенно, когда та просила ее полить ей воды во время мытья. Парижанку звали Марией. Она угощала Софию конфетами и виноградом. И даже подарила ей одно из своих платьев, чулки, юбки, корсет и туфельки. Затем белокурая красавица заставила Софию все это примерить. Девочка была так хороша в модных нарядах, что Мари не выдержала и поцеловала ее в губы. На удивление, мулатка не смутилась. В ответ на поцелуй тонкие ручки обвили шею Мари. Девушки сами не заметили, как оказались в одной постели. Той же ночью Софи уже ночевала в комнате богатой парижанки. Белокурая красотка, будучи старшей и более опытной, вела молоденькую мулатку по пути чувственного познания. Именно с ней, впервые, не сдерживая себя, Софи испытала столь сильное чувственное потрясение, которое Мари называла – orgasme.
И после него София смотрела на белокурую вакханку с нескрываемым обожанием.
– Моя шоколадная девочка, – в экстазе шептала Мари, – две женщины могут часто обходиться и без мужчин. Женщина всегда знает, как сделать приятно своей сестре. Как многому я тебя должна научить.
– Я не пойду замуж, я буду теперь только с тобой, – горячо шептала Софи, поблескивая в темноте белками керамических глаз. И слезы восторга струились по ее щекам.
– Что ты, дурочка! Ты еще совсем маленькая. Я просто научу тебя ласкам и любви. Все это ты сможешь потом подарить своему мужу. Когда хорошо знаешь собственное тело и знаешь все его тайны, то тебе уже открыта часть божественного замысла. И когда ты познаешь тайны мужского тела, ты станешь еще мудрее и счастливее. Женщина, как и мужчина, рождена для счастья.
И Мари склоняла голову над кучерявым пахом юной кенийки, а тонкие белые пальцы путешествовали по худенькому телу, гладили маленькие и такие чувствительные соски.
Так прошел месяц, и тайные встречи парижанки и собственной дочери стали очевидными для господина Бошана. Он подсмотрел за девушками в замочную скважину. Жан-Пьер был очень молчаливым и хмурым человеком. На следующее утро он, не говоря ни слова собственной жене, отвез Софию в центр Парижа, в подвалы, где собирались старейшины их ныне разобщенной общины. Совет общинников не был долгим. Софи заперли в одном из подвальных помещений, не давая ей пить и есть, а после, на следующее утро, ее подвергли самому страшному – фараоновому обрезанию. На следующий день в общину силой отвезли и всех остальных сестер несчастной Софии.
Отец зашел в комнату к Софии и будничным голосом сказал ей, что как только заживут ее раны, ее выдадут замуж. После варварского обряда София долго пребывала в горячке – между жизнью и смертью. И все это время Мари ухаживала за ней как могла. Ее мулатка выжила, но была теперь покалечена настолько, что в ее сердце закралась ненависть ко всем общинникам и, в первую очередь, к родному отцу. Как только София начала самостоятельно ходить, она задумала убийство Жан-Пьера.
И если бы не Мари, случилась бы еще более страшная трагедия. Мари едва сумела отговорить девочку от убийства. Сердце Мари сжималось от жалости.
– Возьми меня с собой. Если ты оставишь меня здесь, я покончу с собой. Ты дала мне счастье познания оргазма, когда моя плоть ликовала, доходя до самых небес. Если бы не ты, я никогда бы не знала этой радости. А теперь этого никогда не повторится.
– Что ты! Повторится. Ты научишься кончать и без… – неуверенно обещала Мари.
Она сама была в жутком смятении и чувствовала себя отчасти виновной в том, что произошло с юной кенийкой.
– Не лги себе и мне. Мне вырезали все…
– Ты поправишься, и мы найдем другие точки удовольствия, – обещала ей Мари.
– Правда? – глаза кенийки загорались безотчетной надеждой.
– Конечно, – Мари едва заметно смахивала слезы.
Вместе с жалостью в ее сердце вошла сильная любовь к маленькой кенийке, которой она ныне должна была стать матерью или сестрой.
Через два дня, ночью, Мари и Софи тайно сбежали из гостиницы Жан-Пьера Бошана. Путая следы и меняя кареты, две парижанки ехали в сторону границы с Гельвецией. Им приходилось прятаться и ночевать на постоялых дворах. Через пару недель они уже были недалеко от Берна. Их путь лежал в далекую и чужую Россию.
К вечеру следующего дня Мари зашла в комнату Глафиры.
– Ты готова?
– Да, – кивнула Глафира.
– Клистиры сделали? Сколько?
– Три, – отмахнулась Глаша.
Ее раздражала придирчивость Мари в вопросах бордельной гигиены.
– Идем.
– Что мне на себя надеть?
– Ничего. Приказано подать тебя голой. Придешь и сразу ляжешь на живот. Тебе завяжут глаза.
– Сколько их будет?
– Не знаю, это сюрприз.
– Мари, вы издеваетесь?
– А почему, моя крошка, я не могу хоть чуточку тебя интриговать? Надень халат на голое тело и пошли наверх.
Они поднялись на третий этаж и прошли мимо всех «пыточных кабинетов», в самый конец коридора. Как всегда, их шаги звучали бесшумно – толстый ворс ковровой дорожки приглушал звуки, мягкий свет газовой лампы делал атмосферу уютной, растворяя в зыбком сиянии все острые углы. Глафире захотелось спать.
– Заходи…
Щелкнул затвор нескольких газовых светильников, в глаза ударил мощный свет. Глаша зажмурилась. На миг ей показалось, что в середине комнаты лежит огромный лепесток красного тюльпана, а от него в разные стороны убегает множество таких же лепестков, уходя в безбрежное пространство зеркального озера. Однажды князь принес ей целую корзину этих чудесных цветов. Она их очень любила. Но сейчас эта небывалая красота, этот неземной узор вызвали в ней сильное головокружение.
– Что это? – прошептала она и вмиг побледнела.
– Что, впечатляет? – заносчиво спросила Мари. – Видишь, как мне отделали зеркальную комнату. Открой глаза. Это лишь шелковая кровать, заправленная алым покрывалом. И она отражается в зеркалах.
Глаша тихонько открыла глаза, головокружение не проходило.
– Ложись, через десять минут сюда придут мужчины. Они велели завязать тебе глаза и оставить лежать на животе. Их будет трое…
– Господи, ну, почему сразу трое?
– Девочка, они за это платят деньги!
– Надеюсь, среди них не будет того огромного господина, что был инквизитором?
– Залихвастова Платона Лукича?
– Да.
– Нет, эти джентльмены вполне себе обычные мужчины. Молоды, красивы и богаты. Веришь, я даже не знаю, кто они. То есть, не знаю их рода и звания. Внешне все хороши, одеты модно и дорого, деньгами набиты все карманы. У каждого золотой брегет. Мне их порекомендовал один знакомый. Очень важный господин, работает в Сенате. И заплатили они за тебя прилично. Но ты не бойся, они, судя по всему, люди почтенные. Меня не обманешь, насчет манер и состояния.
– Прекрасные же у них манеры, иметь одну женщину втроем.
– Ну, ты только представь, весь день они проводят в скучнейших разговорах о деньгах, политике и прочей ерунде. Дома их ждут чопорные жены – худые и бледные, от которых не дождешься никакой вольности в супружеской спальне. Вот они и предпочитают отдохнуть с шиком, разнообразно. Дабы потом полгода вспоминать сию встречу. Захотели господа оргии. Пусть получат ее в лучшем виде. Для того и существует мой салон и такие как ты, – Мари вызывающе посмотрела на Глафиру. – Ложись на кровать, я завяжу тебе глаза. И будь добра, милочка, постарайся не грохаться в обмороки. Здесь нет потайной комнаты для слежки за тобой. Я оставлю тебя с ними на всю ночь.
– Но?
– Никаких «но». Ты у меня теперь девушка бывалая. Терпи, ma puce.
Мари сняла с Глафиры халат и велела ей лечь животом на круглую кровать. Затем она взяла красный шелковый шарф и завязала им Глаше глаза. Живот и соски Глафиры уперлись в прохладу алого шелка.
– Ноги разведи шире, – приказала ей Мари, – я смажу тебе промежность душистым маслом.
Тонкие пальцы Мари проникли в Глашину вагину, вызвав легкое томление, а после они вошли в анус и щедро смазали трепетную розовую звездочку.
– Ой, да тебя можно и не мазать. Ты уже вся течешь. Какая ты страстная сучка, ma puce. Завтра я сама тобой займусь. Да и доктор давно скучает по тебе. Оближешь нас обоих. А мы тебе заплатим, – Мари хохотнула и шлепнула Глашу по ягодицам. – Лежи смирно, ноги не сдвигай и повязку не снимай.
Дробно простучали каблуки уходящей Мари, хлопнула входная дверь, и Глафира осталась в одиночестве. Минуты тянулись медленно, ей хотелось сорвать с себя повязку и встать. Но она помнила приказ Мари, и потому мучительно ждала посетителей. Наконец дверь отворилась. Судя по движению воздуха и новым запахам, в комнату кто-то вошел. Раздались твердые мужские шаги. Их было несколько. Пальцы Глафиры сжали шелк алого покрывала, раздвинутые ноги напряглись и покрылись испариной.
– Charmant! – прозвучал приятный, немного хрипловатый мужской голос.
– Ты прав Анри, она очень аппетитна. Такой роскошный белый афедрон я давно не встречал, – голос второго джентльмена был еще грубее. Он звучал, словно голос простуженного человека.
– Знатная дева, – подтвердил третий почти басом.
Глаша похолодела. Рука потянулась к шелковой повязке, ей мучительно хотелось посмотреть на внешность этих господ.
Но чья-то шершавая ладонь перехватила ее руки и силой удержала на месте. Одновременно ей показалось, что шарф, закрывающий глаза, уплотнился. Он будто приклеился к лицу, окутав глаза таинственной субстанцией похожей на теплую клейкую смолу. А руки? Ее руки словно онемели. Она не могла пошевелить даже пальцами.
– Где-то здесь я видел славный круглый тюфячок, – раздался голос простуженного. – А, вот и он.
Глафира почувствовала, как ее, словно пушинку, приподняли за талию и подсунули ей под живот что-то круглое, похожее на подушку или плотный валик. Ее зад взлетел над кроватью выше, а голова все также была прижата к изголовью.
«Я вся теперь открыта для тарана, – нервно думала она, кусая губы. – В такой позе, о боже… Почему не двигаются руки?»
Она попыталась издать протестующий звук, но липкая масса, закрывающая глаза, растеклась на все лицо, не давая ей вымолвить и слова. Она лишь беспомощно двигала одеревеневшими губами, но звуки не шли из нее. Это состояние не было мучительным. Как ни странно, ее дыхание оставалось ровным, не стесненным никакой преградой. Казалось, что все происходящее трансформировалось в странный сон, в котором постепенно уходил страх, и на его место пришло сумасшедшее желание. Она изнывала в предвкушении предстоящего вторжения. Ей остро хотелось скольжения внутри нее.
«О, почему они медлят? – думала она, и сама удивлялась собственным мыслям. – Пусть они войдут везде. И грудь… Пусть сильнее сожмут соски…»
– Сейчас, красавица, – раздался хриплый бас над ее ухом. – Мы не медлим, мы лишь снимаем фраки.
Мужское дыхание обдало жаром ухо и часть щеки, запахло мускусом и потом. Но этот запах не был ей противен. Наоборот. Страсть еще сильнее закипала в крови. Неожиданно она застонала. Чья-то ладонь шлепнула ее по заду. Раздался грубый мужской смех. Она почувствовала, как чьи-то пальцы вжались во внутреннюю поверхность бедер. Невидимый любовник лишь слегка склонился к ее раздвинутым ногам, но тело вновь обдало жаром, а спине стало щекотно. Глаше показалось, что ее накрыли чем-то мохнатым, чуточку колким и шерстяным. Кожа невидимого человека была не гладкой. Она была покрыта волосами? Полно, Глафира видала в салоне много волосатых мужчин, но такое она ощущала впервые.
Она почувствовала, как что-то горячее и длинное скользнуло по промежности, задержавшись на анусе, и слегка вторглось в него. По ощущениям это было похоже на человеческий язык, но язык необыкновенно длинный. Но как? И поверхность этого языка казалась иной, чем у обычного человека. Она казалась липкой, бугристой и горячей. Язык проник во влажную щель и метнулся до самого конца, обдавая жаром и распирая стенки ее узкого лона. А вместе с этим вторжением Глашу затрясло, словно в лихорадке.
– Ты хоть раз видел такую хотючую нимфу? – раздался насмешливый бас.
– Нет, Матис, я редко видал таких. Бьюсь об заклад, она спустит несколько раз.
Этот диалог заставил Глафиру смутиться. Смущен был ее разум, находящийся в плену сладкой полуяви, тело же ее вожделело ласк еще сильнее – она прогибалась в ожидании.
Язык скользнул ниже – к самому клитору. На нем он и задержался. Глаша впервые ощущала подобное – язык стал шире, он охватил собой весь бугорок, каждую складку, проник и внутрь естества, заполнил, затопил собой все, то острое и воспаленное в ней похотью, что источало хоть малейшее желание. И вдруг это нечто, что Глаша называла про себя языком, подобно огромной медузе, затрепетало, запульсировало так, что живот Глафиры скрутило от безумного экстаза. И хоть она совсем не могла говорить, крик прорвался из ее груди. Через пару минут сладострастной пляски, наша героиня изогнулась в судорожном оргазме, потрясшем ее всю – от кончиков пальцев до макушки.
– Вот видишь, я говорил, что она спустит не единожды.
Диковинный язык скользнул еще несколько раз и замер, а шерстяной гость отпрянул от ее тела.
Прошло несколько мгновений, и она ощутила в себе мощного гостя. О, каким сладким было его вторжение. Глаша двигалась навстречу сильным выпадам, в ушах разливался густой гул. Любовная пляска длилась долго, а после она почувствовала внутри мощную горячую струю. Она вожделела этот поток, оросивший даже ее ноги.
Спустя время в нее вошел второй мужчина, и член его двигался еще туже. Рядом с ним она ощутила вторжение в соседнюю, свободную норку. Отчего-то ей вовсе не было больно. Наоборот, жадная до утех плоть старалась захватить в себя двух гостей и протолкнуть их как можно дальше. Даже губам ее нашлась теперь работа. Её трясло от безумного возбуждения. Казалось, что ему не будет конца. Она чувствовала, что от этой скачки она легко может умереть, но и это обстоятельство не пугало ее. Вся она превратилась в один страждущий тоннель, который с силой тянул в себя пространство. И жадности его не было предела. Партнеры менялись местами. Теперь она все отчетливей понимала, что все трое мужчин слишком волосаты для обычных людей. Их шерстяные мускулистые ноги прижимались к ней всей силой и тяжестью. Руки тоже были лохматы и… необыкновенно нежны.
«Господи, я забыла о зеркалах, – думала она. – Верно, наша оргия отражается в них многократно, возбуждая этих самцов до такого состояния».
Ее перевернули на спину. И снова пошла круговерть страстных соитий. Глаша потеряла счет времени. Ее снова ласкал диковинный шершавый язык, и снова, в какой уже раз, она кончала, извиваясь от немыслимой страсти. Ей было очень горячо – от жарких тел и мужского дыхания. Воздух комнаты, казалось, полыхал. Плавилось и тело Глафиры, струясь влагой и капельками пота.
Потом стало прохладнее – словно бы подул лесной ветерок. Глафира даже услышала, как ей показалось, шорох листвы. И запахи пошли иные. Разреженный, наполненный потом, мускусом и острым запахом семени, воздух зеркальной комнаты внезапно стал свежее. Откуда-то потянуло хвоей и лесными травами, запахло тиной и болотом. Вдалеке заухал филин.
От прохлады тело вмиг покрылось мурашками. Глаша почувствовала, что ее пальцы зашевелились, стали двигаться и руки, а повязка на лице вновь стала обычным шелком. Глаша прикоснулась к лицу и сорвала с себя шарф.
О, ужас! В яркой зеркальной комнате стоял полумрак. Да и не комната вокруг была. Глафира поняла, что лежит спиной на срезе огромного дерева, а вокруг нее простирается ночной лес. И еловая ветка склонилась рядом. Пальцы опустились ниже и ощутили росистую траву. А над головой, в звездном небе, висела огромная и влажная луна. Она уже видела точно такую. Но где? Глафира посмотрела перед собой. Возле ее раздвинутых ног качался черный, высокий человек, широкий и мощный. С головы до ног его тело покрывала густая шерсть. А на макушке его красовались рога, похожие на рога обычного козла. От изумления Глаша даже не вскрикнула.
«Какой странный сон, – подумала она. – Похоже, я занималась любовью с сатирами. Да, этот человек и похож именно на сатира, каких я видела в детстве на картинках. Но как это возможно? Даже во сне?»
Сатир меж тем повернулся к ней в профиль и улыбнулся. И улыбка его, как ни странно, показалась ей обворожительной – белоснежный оскал походил на оскал молодого волка – сильного и ласкового. Сатир добродушно фыркнул, повел черным носом, будто втянул в себя ночной воздух. Стряхнул капли семени с огромного, красноватого члена и отпрыгнул от Глафиры на расстоянии нескольких шагов.
– Адью, дамочка, – пробасил он. – Было приятно, так сказать. Я и мои друзья, Анри и Ален, вам очень признательны за сие свидание. Засим разрешите откланяться. Надеюсь, еще свидимся.
И тут с Глафиры, словно шелковый платок с глаз, стало уходить жуткое наваждение, которое она посчитала сном. Она опустила глаза и увидела копыта, венчающие мускулистое и волосатое тело сатира. А рядом с копытами торчал и поигрывал, скручиваясь в кольцо, длинный и мощный хвост. Глаша закричала что есть силы. Раздался звон битого стекла. В комнате мгновенно загорелся яркий свет газовых ламп, растворяя собой пространство темного ночного леса, и превращая комнату в зеркальный геометрический многоугольник, с уходящими в перспективу множественными отражениями. И Глаша увидела, что в каждом их зеркал отразились фигуры трех, убегающих в зазеркалье сатиров. Они удалялись в разные стороны ровно до тех пор, пока их отражение не превратилось в маленькую черную точку, исчезнувшую на горизонте. Глаша вскочила с кровати и побежала вслед за последним из них. Голова закружилась от собственных отражений – она видела себя со всех сторон – голую с растрепанными волосами – и каждое отражение жило своей собственной жизнью. Теперь она была им не хозяйка. Казалось, что Глафира Сергеевна Рылова распалась на огромное количество Глаш, и каждая из них делала все, что хотела. Одно изображение корчило ей смешные гримасы и показывало язык, другое обнажало пышные ягодицы, призывно наклоняясь книзу, третье раздвигало ноги, четвертое красовалось грудью, пятое ложилось спать, шестое читало книгу, седьмое что-то жевало, а восьмое… Ей стыдно было смотреть на то, что делала восьмая Глаша.
– Боже! Я схожу с ума!
Она шарахнулась куда-то в сторону, и снова раздался звон битого стекла. Когда Глафира открыла глаза, она почувствовала, что лежит совсем в другом месте. Прямо под ней бежала дорога, покрытая терракотовой пылью, слишком яркой, чтобы быть реальной. Глаша привстала – она лежала в пыли, недалеко простиралось огромное лавандовое поле, уходящее синим краем до самого горизонта. Справа темнела полоска леса. Слева, в туманной дымке, трепетали чьи-то разноцветные дома.
– Где я?
Сиреневые, фиолетовые, цвета индиго, блё-раймондовые, милори, ультрамариновые мелкие цветы сплошь покрывали огромное поле. Она подошла к лиловым цветам – они источали тонкий, неземной аромат. Пальцы коснулись нежных на вид соцветий. По кустикам прошла волна, цветы отклонились от рук так, словно не желали ее прикосновений. Тут же послышалось какое-то странное бормотание на французском языке и ворчливый шепот. Глаша опешила и отдернул руку. Потом кто-то невидимый, с сильным французским прононсом, проворчал угрюмым старческим голосом:
– Не тронь мои цветочки.
Глаша отпрянула от поля.
– Что ты побежала-то за дядей лохматым? Или дел у тебя других нет? Дядя лохматый, лихой – заманит в топи болотные, чащобы лютые. Рано тебе еще мою лаванду нюхать. Придет срок, тады и понюхаешь. Всему свое время! Пошла прочь отседа!
От поля поднялся вихрь из лиловых лепестков, он смешался с оранжевой пылью дороги и обрушился на плечи испуганной Глафиры. Словно невидимый противный старикашка шугнул ее прочь, затопав на нее ногами.
У Глаши закружилась голова, стало трудно дышать. Одновременно с этим она почувствовала на лице холодные брызги – капли воды текли ей на голую грудь и живот. Кто-то невидимый словно бы тормошил ее, что есть силы, за руку. Последовали хлопки по лицу. И вмиг лиловое поле, вместе с дорогой и дальней полоской леса – все это пришло в движение, заколыхалось, подобно миражу в пустыне, и протекло густыми чернильными каплями прямо на мраморный пол. Она очнулась.
Глаша лежала все в той же зеркальной комнате. Только не на кровати, а прямо возле расколотого зеркала. Осколки его валялись рядом. Позади дыры зияла темнота. Напротив Глаши стояла Татьяна и тормошила ее за руки.
– О, очнулась! Глаша, ну что ты меня так пугаешь?!
– Где я?
– Где? – Таня передразнила ее матерным ответом.
Через некоторое время Глафира принимала ванну у себя в комнате, словно отмывая себя от всего того кошмара, который произошел с ней накануне. Татьяна сидела рядом, на низком табурете.
– Сколько время?
– Скоро шесть. Рассвело уже. Утро.
– Я пробыла там всю ночь.
– Я знаю
– А где Мари?
– Спит, наверное.
– А ты почему не спала?
– Не знаю. Сердце будто худое почуяло. Проснулась я в полночь, и места себе никак не найду. Стала молитвы читать, все одно – не проходит. Чую – с тобой беда приключилась. И, дескать, мне надо идти – тебя из блудины вызволять. Накануне мне любопытно стало: кто же тебя заказал в эту чертову комнату, от которой свистопляска в голове.
– И что? Ты видела их? – Глаша села в ванной, сгорая от любопытства.
– Видала…
– И что? Не томи.
– Я схоронилась за шторой. Гляжу – поднимаются трое. Молодые, сильные, высокие, красивые. Одеты во фраки дорогие. Все чернявые, что странно. У всех волосы кудрявые, словно братья какие. Смуглы. То ли греки, то ли итальяшки, а то ли мулаты. Идут эдак дружно по ступеням. Не идут, а почти летят – легко. Меж собой посмеиваются, белыми зубами сверкают. Я еще тогда подумала: да откуда в этом граде такие молодцы дивные? Ну, думаю, значит, есть, раз ходят. А они что? Злые оказались? Или снасильничали? – в глазах Тани стояла тревога. – Я уж давно молчу, что по трое сразу к тебе ходят. Это как же им не срамно друг перед другом-то голышом стоять?! И как ты только по трое сразу принимаешь?
– Не трави душу, – отмахнулась Глаша. – Вспомни, где мы с тобой. Скажи спасибо, что не по десять за ночь, да в очередь, как в доме Де Роберти. Там бы давно уже прибили или за*бли до смерти.
– А тут не до смерти? – взвилась Таня. – Я ведь тебя еле в чувства привела. Так и то, потому что святая вода в бутыльке, в кармане была. Взяла в церкви, как знала. Почему ты сознания лишилась? И где эти чернявые ироды?
– Наверное ушли, пока я спала. Таня, я ничего не помню. Все как во сне. Может, Мари меня чем опоила?
– А может и так, с нее станется, – прошептала Таня, косясь на дверь. – Ты не видела их?
– Глаза мне шарфом завязали, а после почти ничего не помню. Все, словно во сне.
– А зеркало кто разбил?
– Не знаю. Может, кто-то из них нечаянно?
– Из них? А спишут за ремонт с тебя.
Через неделю ее навестил князь Вольский. Он был немного торжественен и сильно волновался.
– Глафира Сергеевна, я не навещал вас целую неделю, потому, что был занят. И пришел сейчас, чтобы сообщить вам о смерти моей супруги. Все эти дни я был занят похоронами и поминками.
– Я соболезную вам, князь, – прошептала Глафира испуганно.
– Спасибо, – кивнул он.
Они оба помолчали. Возникла неловкая пауза. Первым нарушил тишину князь.
– Глафира Сергеевна, вы должны понимать, что я, как порядочный человек и муж, сделал все, чтобы уход моей супруги не был столь мучительным для нее самой. Я нанимал лучших докторов, с ней постоянно находился рядом священник. Я до конца исполнил свой долг, проводив ее в последний путь. Спустя время, я закажу ей на могиле хороший памятный крест, за могилой будут ухаживать люди. Я сделал все, что мог. И совесть моя чиста. Я и ранее говорил вам, что мой брак нельзя было назвать счастливым.
– Константин Федорович, не надо об этом. Пусть земля будет пухом вашей супруге. Как ее звали?
– Ее звали Елизаветой.
– Я обязательно помолюсь за упокой ее души.
– Да, всенепременно, – руки князя дрожали. – Мне сложно сейчас об этом говорить, однако, и медлить я тоже не намерен. Глафира Сергеевна, – князь прокашлялся. – Я прошу вашу руку. И готов немедленно ехать с вами за границу.
– Князь, вы сошли с ума! – воскликнула Глаша. – Вы же русский человек и православный. Да кто же нас обвенчает тотчас? А как же траур? Да, если бы даже я оказалась столь сумасшедшей и согласилась бы выйти замуж за вас сейчас, то не были бы мы счастливы ни дня. Примета есть такая.
– Сколько вы намерены ждать?
– Какой странный вопрос? Не я намерена. Есть общие правила – должен пройти ровно год.
– Я не смогу ждать целый год, – отчеканил он. – У нас слишком мало времени. Я не молод. Нам надо успеть, родить детей.
– Константин Федорович, я все понимаю. И не отказываю вам. Я согласна выйти за вас. Только у меня есть одно условие: куда бы я ни поехала с вами, со мной непременно должна остаться моя подруга, Татьяна Я не брошу ее здесь одну. Она скромная, работящая и добрая девушка. Она давно для меня самый близкий человек.
– Подруга? – чуть удивленно спросил князь.
– Нет, не подумайте, она не гризетка. Она швея. Из бывших крепостных.
– Ну, хорошо. Конечно, я не намерен разлучать вас с подругой. Ей всегда найдется место в моем доме.
– Благодарю вас, – Глафира кивнула. – Еще одно. Мне придется развестись с моим бывшим супругом. Это потребует времени и денег.
– Я понимаю, – согласился Вольский.
Его глаза сияли от счастья.
– И самое важное. Мы должны пережить год траура.
– Этого я вам не обещаю. Я изнемогаю от любви к вам. И каждый ваш день в этом доме отзывается болью в моем сердце. На днях я поеду в Италию, чтобы подобрать там достойный дом, с видом на море. Как только я улажу все дела, я вернусь за вами. И ныне я требую, чтобы вы съехали на квартиру, которую я сниму для вас. Ни минуты вы не должны оставаться в этом доме. Вы обещаете мне, что покините этот вертеп?
– Хорошо, я обещаю, – тихо ответила Глаша.
Их прощальное свидание было нежным и тихим. Он долго целовал ее в губы, не смея оторваться. А после она долго махала ему в окно, перед тем, как он укатил в своем белом ландо. Глафира ходила счастливая. Она отчетливо понимала, что вытянула счастливый билет. Чувства к Вольскому не были столь же страстными и болезненными, какими были они к незабвенному Махневу. Однако она знала, что сможет прожить с этим человеком счастливую и долгую жизнь. Также как и Вольскому, ей очень хотелось детей.
Татьяна, казалось, спокойно приняла новость о предстоящем замужестве Глафиры.
– Мы поедем с тобой, Танюша, в Италию. Там тепло, там море, – тараторила Глаша. – Я конечно, буду скучать по столице. Но мы будем сюда потом приезжать в гости.
– Кто это мы? Я-то тут причем?
– Таня, послушай меня, – Глаша схватила Татьяну за руки. – Присядь.
Татьяна села, руки ее были холодны, а лицо казалось бледным.
– Ну, что ты, дурочка, вся дрожишь? Ты не больна?
– Я здорова, – Таня убрала руки. – Я буду молиться за ваше счастье с князем. Но я останусь здесь.
– Где здесь?
– Пока в доме у Мари. Подкоплю денег и уеду. Я теперь вольная, могу и домик где-то купить. Я отдам сейчас все твои-то деньги. Вам с князем они нужнее.
– Да… А князь-то человек бедный и непременно возьмет твои деньги, – усмехнулась Глафира.
– Не он возьмет, ты возьмешь. Тобой заработано.
– Прекрати! – прикрикнула на нее Глафира.
Она снова взяла Татьяну за руки и заглянула ей в глаза – зеленые глаза худышки были заполнены слезами.
– Таня, Танечка, послушай меня. Константин Федорович очень добрый. Он совсем не собирается нас с тобой разлучать. Мы, как и прежде, будем жить вместе. В одном доме. И как ты смогла подумать, что я уеду без тебя? Неужели ты считаешь, что я смогу бросить тебя? Неужели ты допускаешь, что я смогу жить без тебя? – Глафира разрыдалась, обнимая и целуя Татьяну.
Таня тоже плакала, утирая горячие слезы.
– Он, правда, не против?
– Неужели бы я пошла замуж за злого человека? Конечно, он не против. Мы поедем в Италию вместе. Собирай чемоданы.
– Прямо сейчас?
– Нет, через полгода, год.
– А зачем тогда чемоданы? – Таня хлопала глазами.
– Он дал нам еще денег и велел съехать на квартиру. Сейчас я поеду и сниму нам квартиру где-нибудь на Невском или на Гороховой. А может, на Вознесенском.
– А ты забыла о том, что нас может выследить полиция? Куда тебе в центр-то ехать?
– Нет, я не забыла. Но я буду редко выходить из дома днем. Или станем примерять парики. А как только вернется Константин Федорович, он непременно что-то придумает. Ведь я же не крала у Горелова те украшения.
Глафира, вдохновлено собирала вещи в один из больших чемоданов.
В комнату вошла Мари.
– И далеко ли ты собралась?
– Мари, мы уходим из вашего салона, – решительно заявила Глафира.
– Правда? – Мари делано усмехнулась и закрыла за собой дверь. – Ну, рассказывай, куда это ты?
– Князь Вольский сделал мне предложение. Через год, а может и раньше у нас будет свадьба. Но, князь настоял на том, чтобы я немедленно съехала из вашего дома. Завтра мы с Татьяной снимем квартиру, и уедем от вас, Мари. А вам огромное спасибо за то, что вы нас приютили в своем доме, – смущенно, но решительно проговорила Глафира.
– Вот оно что! Не стану лукавить, Глаша, я сильно удивлена и даже рада за тебя. По-правде говоря, я не думала, что Вольский сделает тебе предложение. Это делает честь его чувствам. А где он сам?
– Он сегодня уезжает в Италию, покупать нам дом. Мы не намерены оставаться в России.
– А Татьяна?
– Таня едет со мной.
– Остановись, не собирай вещи. Помнешь платья, – медленно произнесла Мари и присела в кресло.
– Я не понимаю вас.
– Не понимаешь? – чуть устало произнесла Мари. – Мне придется тебе все объяснить. Ты никуда не поедешь из моего салона. По крайней мере, сейчас. Пойми девочка, я не хочу казаться злой ведьмой, но обстоятельства толкают меня поступить с тобой немного не так, как тебе бы этого хотелось.
– То есть как?
– А так, моя дорогая. Ты, действительно, для меня слишком дорогая. Я не буду перечислять все те расходы, которые я понесла, окружив тебя заботой, хорошей едой и парижскими нарядами. За все это твой Вольский рассчитался еще тогда.
– Я еще дам вам денег, – Глафира достала из кармана несколько банковских ассигнаций. – Пусть мы снимем с Татьяной квартиру попроще, раз так. Ничего. Князь скоро вернется.
– До Италии долгий путь, и там хлопоты, и назад. Возможно, пройдет несколько месяцев. И ровно все это время ты будешь жить здесь.
– Но почему?!
– Да, потому, что очередь на тебя расписана на полгода вперед. Ты забыла? Отказав всем этим господам, я потеряю свое renommée, и как следствие этого, доход, связи и благополучие. Неужели ты полагаешь, что я могу пойти на подобное?
– Нет, – Глафира махнула головой. – Но, увы, мадам, вам придется. Я не могу более обслуживать ваших клиентов.
– Раз так, ma chérie, то ты не оставляешь мне выбора. Как только твоя нога покинет этот дом, я вынуждена буду сообщить полиции о твоем местонахождении. И вместо Рима ты поедешь в тюрьму.
– Но, это же нечестно. Вы обещали, – голос Глаши сорвался на плач.
– Да, я обещала. И я исполняла свои обещания ровно до тех пор, пока ты была моей птичкой. Но стоит птичке покинуть золотую клетку, как ее тут же поймают силки других охотников. C'est la vie!
– Вы, вы – чудовище! – крикнула Глаша.
– Да, мне приходится иногда быть таковой. И если бы я не была иногда жестока, я была бы бедна, как церковная мышь.
Глаша упала на кровать и, уткнувшись в подушку, расплакалась.
Мари подсела к ней.
– Ну, послушай, девочка. Я вовсе не чудовище, как ты себе вообразила. Мы найдем с тобой компромисс. Ты лишь немного, пару месяцев еще поработаешь на меня. А после спокойно съедешь. И я не останусь в накладе, и ты будешь в порядке.
– Но, князь не разрешил мне. Он против того, чтобы я оставалась здесь. Он требовал немедленно съехать отсюда. И я обещала ему.
– А ты напишешь ему в письме, что исполнила его просьбу, и что живешь ныне на Невском.
– Я не умею лгать…
– Научишься, коли не хочешь оказаться в кутузке, со вшами и каторжанками.
Глафира вздрогнула, перед мысленным взором всплыла широкая физиономия Мани из тюремной камеры.
– Тебе и надо-то лишь пойти мне навстречу и поработать пару-тройку месяцев. А перед приездом князя, ты найдешь себе квартиру и съедешь. И все будет шито-крыто. Так, кажется, у вас говорят? Шито-крыто, – Мари рассмеялась, запрокинув назад кудрявую голову.
Первый раз он написал ей из Вены. Письмо это нежное было полно пылких признаний в любви. Он называл ее такими ласковыми словами, как не звал никто и никогда. Глафира все больше и больше влюблялась в Константина Федоровича, называя его мысленно Костенькой. Расстояние и время делают чувства намного острее. Теперь ей казалось, что она точно его любит. Она зачитывала письмо Татьяне, опуская интимные моменты. Татьяна слушала, то улыбаясь, то хмурясь, и шла к себе.
Второе письмо, оклеенное цветными марками, он прислал ей из Милана. Помимо слов любви в нем были рассказы об итальянских красотах. Глафира читала его письмо, чуть приоткрыв рот и жмурясь от счастья. Он очень любил ее. И сильно скучал. Потом пришло письмо из Болоньи и, наконец, из Рима.
А после слишком долго не было писем. Глаша стала волноваться. Прошло ровно три месяца, как Вольский покинул Россию. Она делилась своими волнениями с Татьяной.
– Да, просто занят он. Чего зря бумагу марать? Сам уж скоро приедет, – успокаивала ее подруга.
Лето промелькнуло как один миг, потрясая свежими грозами, короткими днями жары и долгими белыми ночами. Стояла золотая осень. Глафира так и жила пока в доме мадам Бонне, выполняя условия их прежней договоренности.
В октябре с нарочным пришло новое письмо из Рима, в котором неизвестный чиновник на плохом русском, с ошибками написал ей о том, что князь Константин Федорович Вольский скончался 3 сентября 1860 года от апоплексического удара.