– И все-таки почти за каждым случаем появления женщины в борделе, лежит какая-нибудь амурная история с печальным концом, – глубокомысленно изрек доктор, попыхивая сигарой.

Они сидели с Мари в ее кабинете, и пили дорогое вино.

– Ты полагаешь?

– Я почти уверен. Не окажись этот твой Махнев таким мерзавцем, то бедная и ласковая Глашенька не оказалась бы в этом страшном городе – одна-одинешенька.

– Ну, ей еще повезло. Хорошо, что она не попала в «Малинник» на Сенной или в Александровский парк. Ее бы там изнасиловали человек пятнадцать матросов, а после она бы умерла. Вчера только читала в «Северной пчеле», на последней странице, что на Горячем поле нашли три изуродованных женских трупа, в мешках. Все женщины с желтыми билетами. Числились во врачебно-полицейском комитете[28].

– Да, сколько их таких, «желтокрылых пташек». Иные – совсем еще дети.

– Меня беспокоит слишком долгое молчание Махнева, – посетовала Мари. – Обычно он писал мне каждый месяц. Уж не случилось ли чего?

– А, это ты о знаменитом нижегородском жеребце, по которому наша красавица до сих пор слезы льет?

– О нем. О ком же еще? Я на днях даже написала письмо его приказчику – и снова тишина.

– Отыщется. Может, новая пассия у него?

– Меня беспокоило иное – к нему ехал из Турции кастрат.

– Что за изыски такие?

– О, наш Володя пресыщенный гурман на почве плотских наслаждений.

– Не мудрено, что он тебе не отвечает. Видать, голубой омут затянул так, что до прежних друзей ему и дела нет.

– Поди разбери. Но, на душе как-то тревожно.

* * *

Три дня еще Глафира провела в постели, пытаясь отогнать от себя воспоминания о неприятной парочке содомитов. Таня навещала ее. С некоторых пор рыжая умница приходила к Глафире и забирала почти всю ее наличность, оставленную щедрыми клиентами.

– У меня в узелке будет надежнее. Как скопим хорошие деньги на домик, так и сбежим отсюда, по весне, – рассуждала она, сидя напротив Глафиры и прихлебывая чай с пирожными, коих в покоях Глафиры было теперь предостаточно. Как и когда-то вожделенных колбас, паштетов, фруктов и прочей дорогой снеди. Мари старалась хорошо кормить своих подопечных.

– Прячь, Танечка, прячь. Не вечно же мы тут будем жизнь свою коротать. Веришь, мне все мужчины теперь кажутся одинаковыми.

– Как это?

– Да будто у них одно лицо. И глаза, словно у котов пакостливых, и ухмылки противные и усики. Бывало засыпаю, и всплывет в памяти очередной франт. Вот только был человечий облик. Глянь – а на месте лица – кошачья морда. Или собачья.

– Тьфу ты! – Таня крестилась. – Не сильно тебя в прошлый раз?

– Нет, не сильно, – врала Глаша, стараясь не тревожить ревнивую Татьяну. – Ничего, Танечка. Доживем мы и до светлых дней. Хорошо хоть не на морозе, да сыты, – Говорила Глафира с набитым пирожными ртом.

Таня убирала от Глафиры сладости.

– Книжки уж лучше читай, а не пирожны ешь. Раньше все читала. Сейчас что перестала?

– Так ты же сама против была! – смеялась Глафира.

* * *

На четвертый день своего временного dolce far niente, когда Мари великодушно не загружала ее визитами новых клиентов, ей принесли записку от князя Константина Федоровича Вольского. Глаша несколько минут таращилась на незнакомый убористый почерк. Она напрочь забыла о князе, и о своем призрачном обещании быть ему верной. Справедливости ради, обещания этого она ему вовсе не давала. Его дала Мари, без разрешения самой Глаши.

– Чего там? – спросила Таня.

– Князь приглашает меня на прогулку в Гостиный двор или Пассаж, в ресторан после. Он написал, по желанию.

В комнату ворвалась Мари.

– Ну, что моя Альфа, твои синяки сошли?

– Сошли, – ответила за нее Таня. – Я ей три дня примочки из бодяги делаю и свинцовые, что дохтур ваш дал.

– Какая ты умница, Танюша, – похвалила ее Мари.

Как ни странно, Таня вся зарделась от удовольствия и заулыбалась хозяйке.

– А раз сошли, то езжай с князем на прогулку.

– Порядочные мужчины зовут даму в театр, а не в магазины, чтобы купить ее любовь, – равнодушно отвечала Глафира.

– Глупая, как он пригласит проститутку в театр? Он же вращается в свете. Зачем ему скандалы и сплетни? И потом он пока не вдовец.

– Он им и не станет! – зло огрызнулась Глафира.

– А нам этого и не надо. Нам лишь угодно получать от него деньги и протекцию.

– Что я должна делать? Как с ним себя вести?

– О, ma puce, веди себя обычно. Холодность даже приветствуется. Такие, как наш князь, очень любят недотрог. Он нам за это и денег заплатил.

– Мне он ничего не платил.

– Хорошо, я отдам тебе третью часть. Но и ты, дорогуша, играй получше. Продолжай и далее строить из себя великосветскую недотрогу. Подарки бери с неохотою. И не забудь заверить его, что ты хранишь ему верность.

– А о двух молодых содомитах ему не рассказывать? – съязвила Глаша.

– Не испытывай моего терпения, – холодно отчеканила Мари. – Одевайся в новое платье, бери мою шубу и езжай. Во сколько он обещал заехать?

– В четыре часа.

– Быстрее, девки, воду. Зови парикмахеров. Времени у нас лишь два часа. Да, и убери ты эти пирожные. Я прикажу Жюли тебе их больше не подавать!

– Да, уж лучше заморите меня голодом, – обиделась Глафира.

Как никогда ранее она чувствовала власть и силу собственной красоты, а потому позволяла себе немного пококетничать и покуражиться.

Через два часа к салону мадам Бонне подъехало роскошное крытое белое ландо, запряженное тройкой белых лошадей. Девицы, не занятые своими обычными делами, а также сама хозяйка, мадам Бонне, Татьяна, Жули, Ани и даже чернокожая София и щвейцар Савелий – все с восторгом, а кто и с плохо скрываемой завистью, смотрели на то, как Глаша спускалась с мраморных ступеней одного из парадных дома Сухомлиной.

Князь Вольский, одетый в дорогую шубу на собольем меху, высокий и импозантный, распахивал перед ней двери экипажа. Глаша была блистательно хороша в песцовой шубке, новых туфельках и миленькой шляпке с вуалью.

– Смотри, не запнись, – злобно прошептала Софи. – Aujourd’hui en fleurs, demain en pleurs.[29] – и она скрылась за шторами собственной комнаты.

Были здесь и другие завистливые реплики, но, к счастью, Глаша не слышала их. Ей и вправду было приятно разглядывать себя в зеркале, когда портнихи надели на нее черное элегантнее платье из бархата. Чертовски скромное и чертовски дорогое. Белый жемчуг красиво обхватывал нежную шею, в полное запястье припудренных ручек врезался плотный браслет из точно такого же жемчуга. Мочки маленьких ушей венчались жемчужными горошинами. Но красивее всего выглядело огромное декольте, открывающее роскошную белую грудь Глафиры. Князь смотрел на нее с нескрываемым восхищением.

Когда за ними захлопнулись двери ландо, Вольский прикоснулся к ее руке и, не снимая перчатки, поцеловал Глашу в маленькую ладошку.

– Глафира Сергеевна, вы просто обворожительны. Я влюблен в вас, как юный Ве́ртер. И также, поверьте, страдаю.

– Позвольте, не поверить вам, сударь, – отвечала Глафира. – Вы не в тех летах, чтобы предаваться столь глупому чувству.

– Вы называете любовь – глупым чувством? А как же Александр Сергеевич с его: «Любви все возрасты покорны»?

Полные губы Глафиры тронула усмешка:

Глаша процитировала Пушкина и чуть надменно посмотрела на красавца князя.

– А вы, оказывается, жестоки… Как, впрочем, все красавицы.

– Князь, сравнивать вас с Вертером я, увы, не могу. Надеюсь, у вас вполне хватит рассудка, чтобы не покончить счеты с жизнью, как сделал несчастный юноша.

– О да, в этом вы правы, – он усмехнулся в густые усы и снова поцеловал Глаше руку. – Итак, Глафира Сергеевна, я весь в вашем распоряжении. Куда мы едем? У меня есть знакомые купцы, торговцы дамскими мехами, шубами. Есть и знакомые ювелиры. Не угодно ли прокатиться в ювелирный магазин господина Засекина? Там есть отличные, чистокровные бриллианты. Или салон одежды. Лучший Парижский шик?! Решайтесь, куда вперед?

– Никуда, сударь, – холодно отвечала Глаша. – Вы полагаете, что раз волей судьбы я оказалась в доме Мари, то меня можно купить и вне стен ее салона?

– Простите, но я не хотел вас обидеть, – князь не на шутку разволновался. – Я смею лишь питать слабые надежды, что когда-нибудь вы станете моей законной супругой, – он сильно покраснел.

– Князь, это чудовищно пошло говорить о том, чего в принципе не может быть, – Глафира отстранилась от Константина Федоровича. – Чудовищно и пошло. Побойтесь бога.

– Не стоит вам читать мне нотаций! – резко ответил он. – Вы не знаете и мизерной части правды о моей жизни в супружестве, не знаете, чем был для меня этот брак, и как меня к нему принудили совсем юным. Я никогда не жил ради себя. Да, я позволял себе короткие адюльтеры. Но почему я должен схоронить себя ныне, когда душа моя молода, как никогда, и тело не подводит? Я не виноват в том, что встретил вас чуть раньше, чем стану вдовцом. Я буду откровенен с вами: моя супруга при смерти.

– И все равно, это – безбожно мерзко. Я молилась за ее здоровье в храме. Браки свершаются на небесах, сударь. Вам полезно было бы проводить больше времени рядом с супругой.

– Ах, оставьте вы эти церковные проповеди. Не пытайтесь казаться монашкой. На небесах, говорите? Отнюдь, к браку этому меня привело не чувство любви, а расчет моего отца и его компаньона, коим являлся отец моей супруги, – князь с отвращением посмотрел в окно. – Вы мните меня чудовищем? Но, за что? Вы ведь совсем меня не знаете! Вы полагаете, что я не молюсь за ее здоровье? Я сутками простаиваю возле икон, но всемогущий бессилен в ее недуге. А много лет до этого я мучился от ее сумасшествия, длящегося так долго и так невыносимо. Двадцать пять долгих лет! Все седые волосы я получил лишь от этой женщины. Княгиня… Ах, я не стану говорить о ней. У нас нет даже детей. Я глубоко несчастный человек, а вы…

Ландо медленно катилось по улицам города, за окном сгущались сумерки. Глафира внезапно вспомнила о том, что ее собственный брак свершился не по воле «небес». Хотя, кто знает? Вспомнила, и ей стало чуточку совестно.

– Позвольте, я выйду? – пробормотала она в смятении.

– Нет, не позволю. Я умоляю вас, хотя бы отобедать со мной.

Глафира молча кивнула. Они свернули на Вознесенский проспект. Лошади спешились. Князь повел ее в один из недавно открытых ресторанов, с широким стеклянным входом, кадками пальм и вышколенными швейцарами в золотистых ливреях. Прямо по снегу был расстелен красный ковер, ведущий во чрево дорогого заведения. Изнутри летела музыка в исполнении целого оркестра. Это был вальс Штрауса. Сонмище холодного огня от газовых ламп играло на многочисленных зеркалах и белоснежном именном фарфоре с золотыми вензелями. Крахмальные салфетки, продернутые в серебряные кольца, были разложены в виде диковинных птиц, бархатные красные кресла пахли английским табаком и французскими духами. Это был очень дорогой ресторан. Во множестве зеркал Глафира видела собственное отражение. Она плыла по фешенебельному залу, и десятки мужских глаз облизывали ее пышную грудь в декольте, полные плечи красивых рук и крутой изгиб широких бедер. Она нравилась сама себе и чувствовала себя королевой. Вольский вел ее под руку и с гордостью поглядывал по сторонам. Они заняли довольно удобный столик, чуть в стороне от центра зала. К ним немедленно подлетел худенький официант с напомаженными черными волосами. Глафире казалось, что в его прическе, гладкой, как лак фортепьяно, отражается белый фарфор. Князь что-то шепнул ему на ухо, и тут же к их столику поднесли огромную корзину, полную белых роз.

Глаша не сдержала своего восхищения и впервые за вечер широко улыбнулась. Князь был на седьмом небе от счастья. А потом были устрицы, икра во льду, свежий осетр, ананасы, клубника в сливках и другие сложные деликатесы в серебряных судках, похожих скорее на маленькие солонки.

С шипением лилось шампанское, ударяя пробкой в потолок, играла веселая музыка. Глафира пьянела и думала: «Отчего нет? Разве я не рождена для всей этой роскоши? К черту Махнева. Он жалок. Он не разглядел, разглядят иные. Да, я буду богата. Разве это плохо?»

А после снова был ландо и дорога домой. Вольский чувственно и долго целовал ее в губы. Глаше нравились его поцелуи и его запах.

– Я хочу вкусить тебя до конца, когда стану твоим законным супругом, – сказал он, прощаясь.

Корзину с розами внесли в вестибюль салона. Сонная Мари вышла встречать Глашу. Она присела возле корзины и вытянула из нее конверт, полный кредитных билетов. Глафира посмотрела на нее вопросительно.

– Я отсчитаю и отдам тебе ровно половину, – пояснила она. – И треть тех денег, которые он давал ранее.

Глафира кивнула и пошла в свою комнату. В это позднее время часть девушек работали с клиентами. Чернокожую Софи в этот вечер никто не взял. Из окна своей комнаты она видела то, как роскошное ландо подкатило к парадному, и следом вынесли корзину цветов.

– Je déteste![30] – в темноте сверкнули выпуклые белки глаз.

* * *

Достаточно быстро и стремительно Рылова Глафира Сергеевна стала самой дорогой проституткой салона мадам Бонне. Ни одна ее ночь не проходила в праздности. Поклонники, а среди них было немало состоятельных и именитых мужей, буквально рвали ее на части. Доступ к ее телу осуществлялся через внушительную тайную запись, за очередность в которой, также приплачивали огромные деньги. И как это часто бывает, подобное положение вещей не могло не вызвать море женской зависти. Но более других Глафиру ненавидела шоколадная Софи. Глаша, помня предупреждения других девушек, старалась не водить с Софи никакой дружбы. Она почти не разговаривала с ней на вечерних дефиле. Но однажды произошло то, что вывело Глафиру и себя и окончательно привело к мысли о том, что рядом с ней, под крышей салона мадам Боне, теперь живет хищный и опасный враг.

* * *

В зале Бордо, во время ставшего уже привычным дефиле в полуобнаженном виде, Глафиру одетую в этот раз лишь в один корсет и чулки на подвязках, подвыпившие мужчины попросили сесть саму за рояль и исполнить какую-нибудь музыкальную пьесу. Обнаженная исполнительница, которую, как выяснила Глаша, звали Раисой Павловной, с радостью уступила Глаше свое место возле инструмента. Под дружные аплодисменты Глаша села на банкетку. Вид белоснежных, оттопыренных ягодиц, переходящих в тоненькую, затянутую корсетом талию, привел посетителей в неописуемый восторг. Глафира на минуту задумалась и… снова заиграла Бетховена, Лунную сонату. Стены этого зала привыкли слышать иные, более веселые аккорды. Но то, как сидела Глафира, ее божественные формы, и чарующая музыка Бетховена – заставили всех на время умолкнуть. Мужчины на время позабыли о своих спутницах. Шоколадную красотку Софи оставил юный кавалер. Все столпились вокруг рояля, на котором играла Глафира.

– Она божественна, – раздался шепот в толпе.

– Quelle perfection![31]

– C’est incroyable![32] Mon Dieu!

– Charmant!

Глафира слышала их возгласы, но ее внимание отвлекло другое. В полумраке, где трепет свечей пробивался струями сквозь дым благовоний, там, где бордовые портьеры таяли и растворялись во тьме – именно там сгустились, уплотнились тени. Из теней вышел тот, знакомый уже господин, о котором Глаша стала забывать. Тот господин, который являлся ей в бреду, тот господин, с которым она танцевала тогда, под эту же вечную мелодию. Сейчас, как и тогда, он был строг, элегантен и невероятно красив. И снова в его лице Глафира находила черты любимого.

Он оторвался от стены и прошел сквозь толпу слушателей. Но никто не видел его. Он двигался сквозь любые препятствия. Глаша смотрела на него со смесью восхищения и немого удивления. Он подошел к роялю и положил подле нее, на смоляную поверхность, одинокую кроваво-красную розу. Еще немного он постоял в толпе, сделал шаг назад и растворился, словно призрак. С пальцев Глафиры слетели последние аккорды. В зале повисла тишина. Глафира встала и беспомощно огляделась. И вмиг ее нагота, торчащие соски полных грудей, обнаженные руки и ноги – все это показалось ей таким пошлым и нелепым, что она прикрыла руками груди.

– Простите господа, я должна на минуту оставить вас, – пролепетала она.

Правая рука схватила розу, и Глафира бросилась к выходу. Из толпы, словно пантера, вышла шоколадная Софи, нагнулась и оборвала жемчужную нитку. Жемчужины запрыгали по лаку паркета. Глафира наступила на одну из них, оскользнулась и упала прямо посередине зала. А шипы красной розы воткнулись ей в оголенную грудь, недалеко от сердца.

Спустя полчаса, когда доктор обрабатывал ей раны на разбитых локтях и коленках, а также порез от шипов розы на груди, в комнату заглянула Ани.

– Я видела все. Это Софи, – прошептала она. – Это она рассыпала жемчуг, чтобы ты упала.

Доктор в ответ только вздохнул:

– Envie passe avarice.[33] Мне жаль нашу шоколадку, но и она бывает невыносима.

Глафира пожала плечами.

– Il vaut mieux faire envie que pitié[34].

– Я выброшу эту розу, она так расцарапала нашу нежную девочку, – предложил Николай Алексеевич.

– Нет! – вдруг излишне эмоционально крикнула Глаша. – Розу оставьте. Поставьте ее в воду, на окно. Там есть старая бутылка.

– О, откуда у тебя эта вещица? – удивился доктор. – Этой бутылке уже сотни лет.

– Поставьте розу в нее, – ответила Глаша.

Она еще долго и заворожено смотрела на красный огонек, горящий на фоне зимнего узора на окне.

* * *

Через два дня Мари, как обычно, пришла в комнату к Глафире.

– Сходи сегодня к портнихам. Князь Константин Федорович прислал мне с посыльным десять рулонов роскошнейших шелков. Признаюсь, даже мои поставщики не всегда могут найти подобную красоту. Есть там и жатка, и ткань с узором, и кружева. А цвета какие нежнейшие: фисташковый, бледно розовый, бедра нимфы, светло абрикосовый, белый с перламутром, чайной розы. Блеск! Там еще и меха, и перья. И говорит мне: «Доставьте сие Глафире Сергеевне. Пусть она выберет то, что ей по вкусу».

– Нет, ну ты представь, ma chérie, там столько дорогой ткани, что можно пошить наряды всем нашим девочкам!

– Ну, вот и шейте.

– Нет, давай ты не станешь, как это у вас говорят, перегибать палку. Во всем есть своя мера. Хватит перед князем носом крутить. Не видишь, как бедный мужчина страдает!

– Это он-то бедный?

– О, не в прямом смысле! В общем, пойдешь к портнихам и закажешь несколько платьев. Роскошных. Пусть князь видит, что мы ценим его щедрость. Поняла?

Глаша кивнула в ответ.

Кроме этих подарков в течение нескольких дней в покои Глафиры были доставлены изысканные украшения от лучших ювелиров столицы. Здесь были бархатные коробки с изумрудными колье и серьгами, сапфиры с бриллиантами, старинные рубины, горящие на свету, подобно капелькам крови.

Мари и Татьяна только дивились щедрости князя.

– Ну все, Глашка, видно, замуж он тебя потом позовет, – резюмировала Татьяна, сдерживая внутри жестокую ревность.

– Возьмет, да только не на тот год, – отвечала Мари, – Я еще заставлю его откупные мне приличные заплатить.

– Прекратите, о чем вы?! Князь женат!

Мари и Татьяна разом замолкали.

– Ты это, драгоценности-то спрячь. И не надевай при всех, – советовала Глафире Татьяна. – Не то опять девки от зависти начнут блажить.

После инцидента с Софи, Глаша еле удержала свою рыжеволосую заступницу от того, чтобы она «не вырвала все кучерявые волосенки заморской диве».

– Не трогай ты эту увечную, – посоветовала ей Глафира и рассказала подробности анатомии ее нового врага.

В ответ Татьяна только перекрестилась:

– А зачем эти ироды бабам секели-то отрезают? – глупо спросила она. – Без него-то какая радость вообще жить?

– Вера у них такая, – попыталась объяснить Глафира.

– Нет такой веры – женщину увечить.

– Не спрашивай ты меня о том, о чем здесь вслух не принято говорить. Скажу одно – злая Софка, как сто чертей, потому что сто чертей ее изнутри терзают, а выхода им нет.

* * *

– Глашенька, девочка моя, сегодня тебя купили сразу трое. Дорого купили.

– Опять ни слава богу.

– Оплата такая, что весь месяц можешь потом отдыхать.

– Но, трое, Мари! – возмущенно отреагировала Глаша. – Это уже слишком. Я не согласна.

– Глашенька, все уже уплачено. И господа больно важные. Судья, замминистра и еще один богатый господин.

– Я надеюсь, что по очереди, а не одномоментно? – спросила Глафира и сильно покраснела.

– Гарантий дать не могу. Самое печальное, что свидание сие тебе назначено в «пыточной» комнате.

– Какой? – Глаша вытаращила глаза.

– Ой, не смотри на меня так. Я сегодня тебя свожу туда на excursion. Через полчаса поднимись на третий этаж.

Глафира редко бывала на третьем этаже салона мадам Бонне. Она знала, что там находится ряд кабинетов для обслуживания особых капризов клиентов. Но, к счастью, ей ни разу не доводилось до поры побывать там самой. Все комнаты на третьем этаже закрывались дверьми особой толщины с уплотнителем из войлока, да и сами стены были толще, чем в обычных комнатах. Все было сделано для того, чтобы крики девушек и громкие разговоры не были слышны посторонним. Даже при входе на этот этаж мужчинам давали маски и черные плащи. Сами посетители таили друг от друга свои порочные наклонности, а хозяйка шла им во всем навстречу.

Она трепетно оберегала renomee каждого своего клиента.

– Иди, я познакомлю тебя со своими комнатами.

Мари провела Глафиру в широкий коридор, освещенный жирандолями, в три свечи каждая. В виду отсутствия больших окон, здесь густился легкий полумрак. Каблуки легких туфелек тонули в толстом ворсе зеленоватой ковровой дорожки. Стены были обшиты деревянными панелями и поблескивали от дорогого лака. Мари держала в руках связку ключей. Они подошли к одной из толстых дверей.

– Смотри, на самом деле, у меня здесь, на этаже, четыре «пыточных» кабинета и одна зеркальная комната.

– Зеркальная? – удивилась Глаша.

– Да, но туда я пока тебя не поведу. Недавно у нас там разбилось два зеркала, на днях должны заменить на новые. Так что, знакомство с зеркальным кабинетом мы оставим до поры. И да, здесь у нас имеется аж четыре «пыточных». И, кстати, я собираюсь открыть и пятую. Если коротко – в первой комнате у нас проводят игры те мужчины, которые предпочитают быть сверху, над женщиной. Она оборудована по последнему слову медицины и техники. В ней есть все, что нужно для проведения подобных сессий. Вторая, точно такая же комната, но оборудована на манер мрачных застенков Middle Ages in Europe. Слышали ли ты хоть что-то о временах Святой инквизиции?

– Да, слышала.

– Здесь проводят игрища в духе Маркиза де Сада. Хотя, дух де Сада витает на всем этаже. Все мои клиенты, начитавшись его трудов, стали буквально сходить с ума. Будто призрак старого писателя выпустил на волю саму тьму. Третья комната, наоборот, оснащена так, что здесь роль госпожи играет женщина. Все инструменты и приспособления в ней рассчитаны для тех мужчин, которые любят испытывать боль. Не скрою, я долго и усердно обучаю моих девочек мужской анатомии или сама провожу подобные сессии. Я покажу тебе на днях одну из таких. Ты должна стать профессионалкой в своем ремесле. И даже, если когда-нибудь ты сбежишь от меня замуж, твои навыки пригодятся тебе в супружестве. Иной мужчина, самой обычной конституции, нрава и морали, даже не подозревает о том, как это прекрасно получить оргазм посредством стимуляции ануса и головки пениса. Когда они впервые ощущают это, то становятся навек твоими рабами.

Глаша лишь удивленно таращилась на Мари.

– А четвертая «пыточная» оборудована, как медицинский кабинет и рассчитана как для пыток мужчин, так и для пыток женщин. Там стоит кресло, как у нашего душки-доктора – я когда-то заказала их сразу три из Германии. Здесь же имеется арсенал и других приспособлений – зажимы, трубки, клистиры, катетеры. И куча разномастных дилдо.

– О, господи!

– Не поминай господа всуе. Ему нет дела до человеческих шалостей. Поверь! И вот что, моя дорогая, во всех этих кабинетах, для всех его посетителей, существует одно, обязательное и строгое правило: не членовредительствуй. То есть, играть у меня можно в разные игры. И подчас они изощренны и мучительны для игроков. Но, есть известный предел – увечить своих девочек я не позволяю. И кровь в моих стенах не течет.

– А разве не бывает такого, что участники заиграются и потеряют контроль?

– Бывает… Но у меня не было ни разу.

* * *

Мари повернула большим ключом, замок щелкнул, и дверь бесшумно отворилась.

– Я привела тебя в «пыточную» со средневековым антуражем. Именно ее я хочу тебе представить.

– Почему ее? – Глаша судорожно сглотнула.

– Потому, что именно тебя заказали для этой комнаты.

Глафира осторожно вошла в помещение. Вокруг стояла угольная темнота. Здесь не было окон. Каблучки Мари простучали по каменному полу – она привычно двигалась в темноте. Чиркнула спичка, и огромный масляный факел осветил каменные своды «пыточной». Мари прошла чуть дальше и зажгла еще два факела. Глафира задохнулась от страха. Ей почудилось, что вместе с Мари, ветром времени, они обе улетели в прошлое. Искусные мастера немало потрудились над тем, чтобы эта комната выглядела так, как выглядели подобные помещения в застенках инквизиторов. Высокий потолок походил на свод старинного замка или крепостного зала. Стены комнаты, облицованные серым камнем, поддерживались балками из закопченного дерева и казались мрачными и скользкими.

В середине комнаты, на небольшом деревянном постаменте стоял Андреевский крест с коваными наручниками на конце. Постамент сей был испещрен подозрительными бурыми пятнами.

– Кровь? – ахнула Глаша и зажала ладошкой рот.

– Нет, это краска, – хихикнула Мари. – Но, правда же, весьма похоже?

– Да, уж. Мари мне все менее хочется оказываться здесь в качестве жертвы. Тем паче, троих мужчин.

– Успокойся, дорогая. Быть может, тебе это даже понравится.

Недалеко от креста находилась жаровня с потухшими углями, на которой лежали пока что еще холодные закопченные щипцы.

– Не переживай, все это – не более, чем антураж. Максимум, что тебе грозит, это три крепких члена.

Рядом с Андреевским крестом располагалась еще одна дыба, а недалеко от нее стоял стул с шипами.

– Потрогай, эти шипы вовсе не такие острые. Они не острее речной гальки. И если посидеть на них даже полчаса, то больно не станет, наоборот, многих девочек сие очень возбуждает. А это, так называемый, «ведьмин конь».

Мари подошла к деревянному бревну, один конец которого был сделан виде лошадиной головы, а седло походило на остроконечный, продольный выступ.

– Настоящий «ведьмин конь» намного острее, а это гладенький. Потрогай сама. Если на него и садят женщину самым нежным местом, то держат недолго, и на ноги не вешают гири. Ты вряд ли почувствуешь чего-то необычное.

Были здесь и скамейки и столы с отверстиями для рук и ног. А на каменной, запотевшей стене висел целый арсенал плеток, кнутов и других пыточных орудий.

– Я не разрешаю на подобные сессии приходить мужчинам в пьяном виде. К тому же у меня в каждой их этих комнат есть потайной оптический прибор. Смотри, там, в стене, возле креста, есть два, едва заметных отверстия. Каждые десять минут я захожу в потаенную комнату и наблюдаю за тем, как идет сессия. А иногда я просто не могу от нее оторваться. Меня безумно возбуждают подобные вещи, – хохотнула Мари. – Если я вижу что-то подозрительное, я прекращаю всю игру. Ты поняла меня?

– Поняла. Но ведь убить можно и за минуту.

– Глашенька, все мои клиенты люди почтенные, взрослые и семейные. Они знают меня много лет, а я много лет знакома с ними. Не бойся, они не сумасшедшие. Да, они развратники, но не убийцы. Поверь.

Недалеко от пыточного арсенала стоял стол и несколько старинных стульев с высокими спинками.

– О, здесь, как правило, любят заседать члены комиссии по инквизиции, – хмыкнула Мари. – Взрослые мужчины, а играют иногда, как дети. Списки у них, пергаменты и прочее. Ты ничему не удивляйся. И, главное, ничего не бойся.

Мари и Глаша покинули комнату, предварительно потушив факелы. Щелкнул затвор замка, и обе оказались на зеленой ковровой дорожке.

– А остальные комнаты? – спросила побледневшая Глаша.

– О, не все сразу, ma chérie. Таким впечатлительным особам и одной экскурсии в день за глаза хватит.

– Когда они меня заказали?

– Сегодня в одиннадцать вечера. Почти до утра. Ну, а потом будешь отсыпаться, а наш душка-доктор будет тебя ублажать. Несколько дней, если ты захочешь.

– Нет, спасибо, – сухо ответила Глафира и покраснела.

– Ma chérie, ты то бледнеешь, то краснеешь. С доктором вы сами разберетесь. Это он у нас знаток женских оргазмов. Порой мне кажется, что наш доктор одержим ими, словно безумный. Очень уж он любит наблюдать за женским сладострастием. Да, бог с ним, нам подобные изыски только на пользу. Скажу одно: после этой сессии у тебя будет ровно три дня отдыха.

– Четыре, – заявила Глафира.

– Уже торгуешься? – хмыкнула Мари. – Это хорошо. Я люблю здравых женщин. Желаю удачи. За три часа до сессии тебя побреют, помоют, сделают клистиры и уложат волосы.

* * *

В коридоре второго этажа Глафиру схватила за рукав Ани и отвела в сторону.

– Глашенька, будь осторожна. Мари хорохорится и приукрашивает, как всегда.

– Да? А что такое?

– Год тому назад, на одной из сессий компания из пяти «инквизиторов» насмерть замучила одну нашу девушку. Ее то ли задушили, не рассчитав силы, то ли у нее от порки остановилось сердечко. Шума поднимать не стали. Завернули в простынь, камень на шею и скинули ночью в Обводной канал.

– Что за страсти ты мне, Ани, рассказываешь? Как я теперь пойду туда?

– Да ты сильно-то не бойся. Это было лишь однажды. Но я просто предупреждаю тебя, если что, кричи, что есть мочи.

Глаша кивнула.

Весь день она не находила себе места. Хотелось поесть пирожных или заказанного мороженого. Но сладости не лезли в горло. Когда подошло время прихода Жули и парикмахеров, Глаша уже вся была на взводе – ее трясло от страха.

К счастью, к ней заскочил доктор и, бегло глянув на нее, ушел за «лекарством». Он принес ей пузатую рюмку хорошего коньяка.

– Мужчинам пить не разрешено, а моей нежной девочке – можно.

Глаша выпила и поморщилась.

– Ничего, ничего. Зато бояться будешь меньше, – доктор поцеловал Глафиру в лоб. – Ты так аппетитна, ma chérie, что я готов прямо сейчас ласкать тебя до полного изнеможения. Но, работа есть работа. Я весь к твоим услугам после этих богатеньких подлецов, – он притянул ее к себе и запустил руку к выпуклому лобку.

– Нуу, – Глаша отстранилась от доктора. – Не надо, Николай Алексеевич.

– Давай, я прямо сейчас сделаю тебе приятно? – приглушенно спросил он. – У нас есть еще время.

– Нет, я не смогу…

– Почему это?

– Мне страшно, – призналась Глаша.

– Я понимаю тебя, девочка, – серьезно ответил доктор. – Просто помни, что все, что будет с тобой происходить, не более, чем спектакль. Мари будет следить за соблюдением правил.

– И все равно, мне страшно, – хныкала Глаша.

Доктор вздохнул и вышел из комнаты.

Коньяк разлил по телу приятное тепло. Захотелось спать. Но Жули уже тормошила ее за руку и звала в уборную – брить лобок и ставить ненавистные клистиры.

* * *

А после за ней зашла Мари.

– Пожуй дольку лимона, от тебя пахнет коньяком.

Глаша посмотрела на Мари бессмысленным взором.

– Ты много выпила?

– Доктор дал одну рюмку.

– Хорошо. Подойди ко мне, – скомандовала Мари. – Снимай халат и надевай эту рубашку.

Мари протянула Глаше домотканую сорочку из грубого льняного полотна, с завязкой на груди и длиной ниже колена.

– Все должно выглядеть натурально. Это – власяница[35]. Такие рубахи носили в те века.

Глаша надела на себя рубаху и тут же поморщилась – грубое полотно с колючками больно обожгло спину, ягодицы и соски. Особенно захотелось оттянуть полотно от сосков.

– Все ужасно чешется. Я не смогу быть в этой рубахе.

– Ничего, я полагаю, что ты недолго будешь в ней, – усмехнулась Мари. – Потерпи, дорогуша. А теперь подойди ко мне, я намажу тебе маслом анус. Не сильно, чтобы они не заметили. Это облегчит тебе многое… Ляг на кушетку и подтяни ноги.

Мари достала из кармана коробочку с душистым вазелином. Тонкие пальцы проникли к вишневой звездочке Глафиры.

– Чего ты так сжалась? Надо было снова пробку тебе поставить, – посетовала Мари. – Не сжимайся, не то будет больно.

Она шлепнула Глафиру по выпуклым ягодицам.

– Расслабься сейчас же! Дай, я введу два пальчика.

Глафира застонала в ответ.

– Больно…

– Ну, что с тобой?

– Я просто сильно боюсь…

– Прекрати… Хотя, бойся. Им это понравится.

Мари еще несколько мгновений двигала длинными пальцами в анусе Глафиры, пытаясь расширить просвет.

– Ну вот, я смазала тебя хорошим вазелином. Он способен обезболивать это сладкое местечко. У-уу, да ты снова течешь, моя маленькая шлюшка. Все, вставай. Никто там тебя не съест. Пошли.

Поверх рубахи Мари накинула на плечи Глаши темный плащ с капюшоном, и они тихо поднялись на третий этаж. Каждый шаг давался Глафире с большим трудом. Грубая ткань колола так, что текли слезы. Как хотелось Глафире скинуть с себя эту ужасную власяницу.

– Мари, у меня ужасно болят соски, – жаловалась Глаша. – Я больше не могу…

– Я сочувствую тебе, дорогая, но таковы были условия этих трех господ.

Перед самой комнатой Мари надела на Глашины запястья наручники с тяжелыми веригами.

– Они уже ждут тебя. Удачи. Играй натуральнее.

Она втолкнула Глафиру в приоткрытую дверь и закрыла ее на два поворота ключа.

По сравнению с мягким светом газовых ламп коридора, эта комната казалась охваченной живым огнем. Глашины заплаканные глаза защипало от легкого дыма. Она прищурилась – слезы на ресницах искажали радугой стены и тех людей, кто находился в помещении. Она не увидела их, а скорее услышала их дыхание, скрип деревянных скамеек, почувствовала запах мужского пота и, как ни странно, дорогого одеколона. Кто-то из них кашлянул грубым голосом.

Глаша захотела вытереть слезы, чтобы лучше разглядеть этих мужчин. Она потянулась рукой к глазам – но это действо далось ей с трудом – тяжелые цепи вериг едва позволили дотянуться до лица. Внутри груди нарастала паника. Власяница нещадно колола тело. Когда слезы были размазаны по щекам и виску, она увидела нечто, что привело ее в жуткий трепет: помимо нескольких факелов, закрепленных на прокопченных стенах, красными углями горела металлическая жаровня, а в ней лежали раскаленные на концах щипцы и несколько металлических острых прутов.

Глаша подумала, что упадет в обморок, но грубый мужской голос отрезвил ее.

– Стой ровно, ведьма. Прежде чем казнить тебя на кострище, мы проведем с тобой следствие и дознание.

– Я не ведьма, – не удержалась и жалобно возразила Глаша.

Она старалась помнить о том, что все это действо – не более чем спектакль, и что за стенами этой комнаты простирается мягкая ковровая дорожка, и светит газовая лампа, и что совсем недавно князь возил ее в роскошный ресторан. Старалась, но это у нее плохо получалось. Жаровня с щипцами, и плети на столе немилосердно лезли в глаза.

Она посмотрела в ту сторону, откуда шел грубый мужской голос.

Трое мужчин, облаченных в темно коричневые средневековые рясы с остроконечными капюшонами, восседали за длинным деревянным столом. Перед ними лежали церковные книги, кресты и несколько плетей. Лица мужчин прятались в тени капюшонов. У двух из них были бороды и усы. Перед самым солидным господином, с широкими плечами, лежала раскрытая старинная тетрадь и гусиное перо с чернилами. Он откинул капюшон. И Глаша смогла чуть лучше рассмотреть этого человека. Он не был красив, черты его лица казались грубыми. Крупный нос, тонкие губы, тяжелый подбородок и русая борода, делали его внешность суровой. И было в его лице что-то такое, что делало его похожим на викинга, а не на столичного аристократа.

«Интересно, кто он? Судья или замминистра? Боже, а какие огромные у него руки. Прямо громила».

– Выходи женщина на середину комнаты, – зычным голосом проговорил громила. – Перед казнью мы желаем тебя допросить. И если ты станешь лгать, мы подвергнем тебя пыткам.

Глафира неуверенным шагом прошла к месту, где располагался Андреевский крест, но встала подальше от жаровни с углями. Каждый шаг давался ей с трудом – наручники впились в запястья, а вериги тянули книзу. Она чувствовала, что начинает слабеть. Власяница немилосердно терла грудь, руки и ягодицы. Зудилось все тело.

– Как тебя зовут, женщина? – строго спросил бородач.

Видимо, он в этой пьесе играл роль главного распорядителя. Взгляд Глафиры скользнул по лицам двух других мужчин. Тень падала на их лица, но Глафира успела разглядеть того, что находился справа. Это был брюнет. Судя по всему, среднего роста и комплекции, а третьего она и вовсе не разглядела. Более всего ее пугал тот, что председательствовал за столом.

– Ну?

– Меня зовут Глафирой, – робко ответила она.

– Знаешь ли ты, Глафира, за что жители нашего города приговорили тебя к суду?

– Нет, Ваша честь, – к собственному удивлению произнесла она.

По выражению лица громилы было видно, что он вполне удовлетворен ее обращением.

– Тебя обвиняют в колдовстве.

– Но я не умею колдовать, – возразила Глаша.

– Ты лжешь, как лжет каждая из ведьм.

– Но, почему, Ваша честь? Я говорю правду.

– Почему? Ты приворожила своими чарами многих мужей нашего славного города.

Глафира вспыхнула. Ей показалась, что эта театральная постановка так похожа на реальность. И упреки этого судьи казались ей справедливыми.

– Не может обычная женщина вызывать такое вожделение, кое вызываешь ты у каждого честного мужа и отца семейства. Ты смутила своими чарами почти весь город. Красота твоя бесовская. Ты околдовала всех мужчин так, что они перестали спать со своими законными женами и производить на свет потомство. Подобно алчной змее, ты сосешь из них семя!

После этих слов Глафира неожиданно для себя разрыдалась.

– Но я не виновата, что Господь создал меня такой, – плакала она.

– Не смей упоминать Всевышнего! Твои жадные до утех уста оскверняют его священное имя! Рассказывай, как ты колдовала.

– Я не колдовала, – плакала Глаша, и снова слезы искажали все пространство перед ней.

Зловещим красным цветком выглядела жаровня. Раздался треск, и сноп искр вылетел из-под раскаленных добела щипцов.

«Нет, я не выдержу всего этого, – думала Глафира. – Этот спектакль уж слишком напоминает реальность».

Громила-судья начал что-то записывать в тетрадь. Потом он положил перо и обратился к двум другим мужчинам.

– Какие пытки вы предлагаете, господа экзекуторы?

– Я предлагаю поставить ей тавро раскаленным железом на то место, которым она испытывает сладострастие, – прорвался довольно приятный баритон брюнета. – И пусть эта рана болит у нее ровно до тех пор, пока ее завтра не казнят на рассвете.

Глаша похолодела после его слов, сильно закружилась голова.

– А я предлагаю посадить ее на кол, или накачать водой… через клистиры.

– Отпустите меня, – вдруг крикнула Глафира и вся затряслась от страха.

– Молчи, потаскуха, тебе не уйти от праведного наказания. От имени Святой инквизиции тебя будут пытать перед казнью, а утром, на заре, сожгут на площади.

– Итак, давайте приступим, – объявил громила и встал из-за стола.

Глафира увидела, что этот мужчина был необычайно высокого роста, могуч, с огромными руками. Он медленно подошел к Глафире.

– С большим сожалением я вынужден снять с тебя, ведьма, власяницу, ибо наши пытки ты получишь в обнаженном виде. Мы должны видеть все твои муки. А позже, когда тебя поведут в камеру, я вновь надену ее на тебя.

Толстые пальцы, дрожа, с трудом развязали тесемки, тяжелая власяница упала к Глашиным ногам. Она почувствовала мгновенное облегчение. Но ей чудовищно захотелось почесать тело. К ногам упали и железные вериги. Она незаметно потерла запястья и попыталась почесать грудь.

– Чем ты умащиваешь свою кожу, ведьма? – громила возвышался над ней и рассматривал в упор ее груди и бритый лобок. – Ты делаешь ее нежной колдовскими травами, дабы смущать всех мужчин?

– Нет, ничего подобного я не делаю.

Глаша опустила глаза и увидела что от колючек, вплетенных во власяницу, покраснели ее соски, руки, живот и ноги. А сама грудь покрылась красными пятнами.

– Ты лжешь, что впрочем, и неудивительно, – махнул рукой судья. – Для начала, мы посадим тебя на ведьминого коня.

Словно пушинку, он сам подхватил Глафиру на руки, взвалил себе на плечо и отнес к сооружению, называемому «ведьмин конь». Глафира вспомнила, что Мари показывала ей руками выступ этого коня. Говорила, что он не острый. Глаша и глазом не моргнула, как громила водрузил ее на выступающее ребро.

Нет она не почувствовала резкой боли, скорее ей было неприятно – гладкое ребро растягивало, разделяло надвое мягкую и скользкую плоть. Ей было мучительно стыдно. Новоиспеченные инквизиторы обступили злополучного коня. Жадные взгляды шарили по ее округлым формам и беспомощно распахнутому зеву. Она взмахивала руками, стараясь найти равновесие, упиралась ладонями спереди, и тогда ее округлые ягодицы приподнимались над поверхностью конструкции. То руки заходили сзади, и тогда выпирал наружу лобок. Заболела спина. К счастью ее бдение на коне не длилось слишком долго. Распорядитель, подхватив ее под колени, снял с пыточного орудия и поставил на пол.

– А сейчас ты получишь другое наказание, – стараясь выглядеть грозно, провозгласил громила. – Экзекуция должна свершиться, ибо «Justitia regnorum fundamentum»…

Глафира видела, что все трое шумно дышали, в воздухе запахло мужским потом. У «главного» тряслись руки. Он подвел ее к Андреевскому кресту. Рядом с крестом стоял невысокий деревянный табурет с широким сидением. А далее Глафиру усадили на табурет. На руки ей вновь надели наручники и подтянули цепи кверху, закрепив их за верхнюю часть креста. Ноги, также, как и руки, были беспомощно разведены в стороны и закреплены за невидимые кольца.

Таким образом, наша несчастная героиня оказалась позорно распластанной и открытой любому натиску.

Первым в нее вошел тот, что казался Глаше брюнетом. Он снял с себя средневековую рясу. Забелело обнаженное мужское тело. Он вошел в нее резко, едва сдерживая страсть. Соитие не было слишком долгим. Через три минуты он бурно разрядился, сбросив семя на Глашину ногу и пол.

Вторым был тот, чей облик Глаша так плохо рассмотрела накануне. Он оказался чуточку моложе остальных. И член его не доставил ей никакой боли. Он тоже, как и первый, был не долог. И также финишировал мимо ее вагины.

Теперь Глафира с любопытством и легким страхом смотрела на судью-громилу. Когда он разделся и показался ей, она лишь выдохнула со свистом:

– О, нет…

То, что стояло между ног этого господина, было не просто велико. Его инструмент выглядел огромным. Он был толще и длиннее, чем знаменитый член Махнева.

– А это, маленькая ведьма, и есть твоя главная кара! – зловеще прошептал он.

Забегая вперед, Глафира часто, вспоминая этот эпизод, думала о том, как же этот господин спит с собственной супругой? Должно быть, она героиня или великомученица, раз всякий раз ложится с ним в постель. Но господин судья, которого в миру звали Платоном Лукичом Залихвастовым, и в самом деле служил председателем окружного суда, и часто на процессах любил повторять: «Justitia regnorum fundamentum»[36], увы, был не женат. За всю свою жизнь он так и не смог найти себе подходящую пару. Исполинские размеры его детородного органа выдерживала лишь полная и немолодая чухонка, служившая у него горничной. Платон Лукич имел славу строгого и неподкупного чиновника, а на деле был тайным взяточником, казнокрадом и, по совместительству, затейным развратником. Именно он чаще других любил проводить время в «пыточных» кабинетах салона мадам Бонне. Более всего этот господин обожал наблюдать страх в глазах своих жертв, при виде его грозного орудия, коим не в меру наградила его мать-природа. О, этот страх был столь неподдельным!

А далее Глафира плакала и морщилась от боли. В какой-то миг она заголосила так истошно, что судья остерегся ее далее мучить. К счастью, он финишировал с помощью собственной руки и Глашиного мягкого живота, излив на нее почти унцию липкого семени.

Потом ей кинули полотенце, дабы она смогла утереть себя от пота и мужского семени. Но никто не собирался ее отпускать. Ей дали лишь десятиминутную передышку, в течение которой, она сидела возле креста с опущенными руками, закатив от усталости глаза.

Судья потянул ее за руку и силой усадил на кресло, утыканное шипами. То кресло, шипы которого, по обещанию Мари, были не острее, чем речная галька.

И сейчас Глафира не ощутила какой- либо боли. Ей просто было некомфортно сидеть на этом стуле. Руки ее, вновь закованные наручниками, теперь были привязаны по обеим сторонам кресла.

Петербургские инквизиторы удалились к столу, совещаться о том, каким пыткам стоит подвергнуть ведьму. Она видела, как брюнет стал потрясывать внушительным дилдо. Ей казалось, что его губы шепчут слово «анус». Судья же предлагал вперед использовать плетку, а третий джентльмен вдруг потянулся к жаровне, рука ухватила огненный тонкий прут.

«А если они войдут в раж и замучают меня до смерти, как ту девушку, о которой говорила Анна?» – с тревогой думала Глафира, и сердце бухало в груди, а руки леденели от страха.

Краем глаза она заметила, как мантия судьи вновь оттопырилась на уровне причинного места.

«Нет, я более не выдержу этого!»

Ей показалось, что пламя факелов и угли в жаровне вспыхнули сильнее обычного. От жаровни полетели искры. И не смотря на то, что в помещении было жарко, откуда-то слева, от каменной стены, потянуло ледяным холодом и сыростью. Обнаженное тело Глафиры вдруг покрылось мурашками, а нежные соски затвердели.

Стена, декорированная серым камнем, затрепетала, по ней пошла странная волна. Вначале камни сделались выпуклыми, образовав контур мужского лица. Через мгновение от стены отделилась высокая мужская фигура. Глафира затаила дыхание. Это был наш старый знакомец – элегантный господин в модном фраке и безупречной белой сорочке. В его руках снова алела прекрасная роза. Его красивое лицо находилось в постоянном движении – довольно часто оно, как две капли воды, становилось похожим на лик Владимира. И от этих метаморфоз Глафира просто цепенела.

Он подошел к стулу, на котором восседала наша героиня, и поклонился.

– Приветствую вас, моя дорогая Глафира Сергеевна! – произнес он приятным голосом.

«Должно быть, меня снова посетили видения», – думала она.

– Нет, я не мираж. Не беспокойтесь, эти господа меня не видят и не слышат. Мой визит связан лишь с вами, моя прелесть. К ним я приду, всенепременно. Но чуть позже. К каждому и отдельно, – Викто̀р хохотнул. – На какое-то время, мы избавимся от них.

Демон щелкнул пальцами, и Глаша увидела, что святая троица петербургских инквизиторов внезапно онемела. Все трое застыли так, словно это были не люди, а восковые фигуры или манекены из модного салона. Еще минуту тому назад шло жаркое обсуждение толщины дилдо и крепости плети, и вот теперь они смешно замерли на полуслове.

– Пусть отдохнут, им это пойдет лишь на пользу.

Глафира с удивлением таращилась на демона. Он взял в руки один из свободных стульев и присел напротив Глаши, небрежно откинув полы дорого фрака и закинув ногу на ногу. Пристальный взгляд задержался на ее животе и торчащих грудях. Глаша смутилась и опустила глаза.

– Вы знаете, Глафира Сергеевна, я довольно богат, и у меня есть множество земель, лесов, парков, рек, озер и прочего… Мои угодья изобильны и разнообразны. Есть в них и все виды флоры и фауны. Возможно, у вас еще будет возможность побывать в моих владениях и самолично лицезреть все эти красоты. Но, вот зачем я их упомянул. Дело в том, что среди этого изобилия у меня есть один сад. И этот сад полон грушевых деревьев. Он плодоносит сладкими грушами почти круглый год. За садом ухаживают садовники. Там всегда много работы. Особенно в период снятия урожая. Хм, я вот о чем толкую. Как вы думаете, если на работу по сбору груш я приглашу нашего великолепного судью, Платона Лукича? А? Мне кажется, что с его способностями он явно служит не там, где надо. И простите мой моветон, Глафира Сергеевна. Но если я скажу иначе, то пропадет фигура речи и весь колорит. Так вот, я полагаю пригласить нашего судью в мой сад – х*ем груши околачивать. Мне кажется, что с его дубиной ему там самое место. Вы не находите? – демон запрокинул назад голову и громко рассмеялся.

Не удержалась от смеха и сама Глафира.

– Как вы милы, когда улыбаетесь, – вдруг тихо произнес он. – Смех очень вам к лицу. Но, увы, за все это время я так редко видел вашу улыбку. Так редко, что сам готов сотню лет прыгать возле вас шутом, лишь бы только вы вот также рассмеялись.

Глаша снова смутилась

– Эти праведники в шутовских рясах решили поиграть в Святую инквизицию, – вдруг нахмурился он. – Я им ее устрою. Каждый из них попадет в тот век, о котором грезил в этой комнате, и пройдет все прелести правосудия католической церкви.

Глаша во все глаза смотрела на демона.

– Ваши веки опухли от слез…

– Да, я плакала.

– Каждая ваша слеза – это мой поединок с творцом. В ней заключена химическая формула, которая состоит из равных пропорций порока и святости. И, тем не менее, я готов убить всякого, кто даст упасть хоть одной капле из ваших прекрасных фиалковых глаз.

Он протянул ей розу.

– Кстати, эти розы, что я вам дарю, я срезаю в собственном саду. И сорт этот я назвал в честь вас – Глашенькой.

Глафира от смущения вновь опустила глаза и попыталась взять розу, но мешали наручники и цепи.

– Oh, je suis désolé, Глафира Сергеевна!

От одного взгляда демона наручники и цепи рассыпались на мелкие кусочки и со звоном опали на каменный пол. Глафира снова улыбнулась и взяла в руки розу. Она поднесла ее к губам и вдохнула волшебный аромат.

Демон протянул руку:

– Вы позволите?

Глаша кивнула и поднялась со злополучного кресла.

– Глафира Сергеевна, я хотел бы пригласить вас на небольшую прогулку.

– Но, как же? Я не могу покинуть это место. Это – моя работа, – пробормотала она. – И потом Мари хватится меня.

– Я лишь прошу вас мне довериться, Глафира Сергеевна. Я не стану посвящать вас ныне в то, что до поры будет закрыто. Поверьте лишь на слово. А мое слово стоит довольно дорого. Сколько бы времени мы не провели с вами на прогулке, здесь пройдет лишь один миг.

– Но, как это возможно?

– Ни слова! – он приложил палец к губам.

Стоит ли говорить вам, дорогие читатели, о том, что наша героиня и не смогла бы отказать демону по имени Викто̀р, ибо личности даже более крепкие, нежели наша хрупкая и доверчивая героиня, всегда шли без страха и рассуждений вслед за этим господином. Если только он этого хотел. Так что же говорить о Глаше? Она знала, что ее сомнений будет недостаточно, как и недостаточно сил и логики, чтобы решиться на отказ. Да и потом средневековая пыточная салона мадам Бонне была не тем местом, где хотелось бы задержаться хоть на минуту дольше.

Она и ахнуть не успела, как он подхватил ее на руки и укрыл невесть откуда взявшимся темным плащом.

– Закройте глаза, через несколько минут мы будем на месте.

Глафира сделала то, что он сказал. Ей показалось, что вот только они находились в душной комнате, как тут же, не выходя из здания, она ощутила необыкновенную свежесть. Она поняла, что каким-то образом этот рыжеволосый господин вынес ее на улицу. Но как? Они ведь не спускались по ступеням. Порыв холодного ветра откинул полу плаща, обжег голое тело. Она не послушалась Викто̀ра и приоткрыла веки. О, боже! Вокруг она не увидела привычную улицу, простиравшуюся от доходного дома Сухомлиной до Тарасова переулка. Не было серого гранита и кирпича. Вокруг нее простиралось темное ночное небо и мерцающая дуга из мириад созвездий.

– Вы часто бываете так непослушны? – прошептал на ухо Викто̰̀р. – Так и быть, я замедлю наш полёт и сделаю небольшой круг над городом. Вы никогда не желали стать птицей?

– Может быть, – испуганно отвечала она и крепче прижалась к демону.

– Посмотрите вниз. Вы увидите свою северную Пальмиру, гранитный город на берегу Невы. Посмотрите на него сверху. Это – незабываемое зрелище. Я люблю летать над многими столицами мира. В этом городе есть нечто зловещее, но и восторгу в нем тоже хватает. Этот город сплошь кишит призраками. Каждая улица, каждый дом и подворотня полна ими. Идет вечная борьба между темной бездной, тянущей его в преисподнюю и святостью золотых куполов, рвущихся ввысь. И в этой борьбе он живет… этот странный и прекрасный город, основанный Петрушей.

Люблю тебя, Петра творенье, Люблю твой строгий, стройный вид, Невы державное теченье, Береговой ее гранит…

Демон процитировал Пушкина, а Глаша, задыхаясь от потока воздуха, осмелилась посмотреть вниз. Они летели на том же уровне, что и летают птицы. Глафира увидела темные дома с редкими светящимися окнами, ровные линии проспектов и улиц, множество мостов и памятников.

Город спал. Стояла глубокая ночь. Конец марта. Снег почти растаял, началась весенняя распутица. Но именно этой ночью вдруг подморозило. Слякоть дорог, серые лужи и пегие талые сугробы припорошило белой крупой. От этого город казался чище. У Глаши захватило дух, и выступили от умиления слезы. Несмотря на похолодание, в воздухе уже отчетливо пахло весной. Свинцовой чернотой мелькали вскрывшиеся от ледяного панциря каналы и сама седая Нева. Близился ледоход. Белые куски льдин с легким, едва слышным шепотом готовились к бурному натиску вод, когда их шепот перейдет в стойкий шелестящий гул и грохот поспевшего за Невским, Ладожского ледохода. Будучи курсисткой, Глаша любила озерный ледоход с его белыми глыбами льда, выбившимися на стремнину, несущимися так быстро, что кружилась голова. Огромные льдины, сталкиваясь друг с другом и обдирая с хрустом бока, прижимались к берегу. И только после Ладожского льда, в городе всегда становилось теплее.

– Под нами Дворцовая набережная и Зимний.

Глафира увидела в Зимнем дворце, меж двухъярусной, ослепительно белой колоннадой, светящиеся в ночи окна. Может, там шли балы? Демон понес ее к полукруглому амфитеатру Дворцовой площади. Здесь тоже хватало ярких окон, зашторенных светлыми портьерами. Под ногами величаво плыл Александрийский столп. Глафире показалось, что демон заденет ногою ангела с крестом. Но все обошлось. В один миг они штопором взвились в холодное небо и полетели много выше Дворцовой площади.

Демон понес ее в сторону Невского. Здесь даже ночью горели газовые фонари, освещая редких ночных прохожих. Они миновали Гороховую, Вознесенский проспект и приблизились к золоченому куполу Исаакия.

– Каков исполин на болоте? – хмыкнул демон. – Напоминает мне Римского Святого Петра и Лондонского Святого Павла. О, как эти люди чтят своих святых.

Полюбовавшись Исаакием, демон вновь вернулся к зданию Адмиралтейства. Он завис рядом с золоченым корабликом, венчающим острый шпиль, и что есть силы, дунул на него. Кораблик завертелся, словно волчок. Снизу Глафире всегда казалось, что этот кораблик маленький и легкий, но теперь она видела, насколько он массивен. Они давно отлетели прочь от шпиля, а флюгер все крутился, словно заведенный. Глядя на эту шалость, глаза Глафиры горели от восторга.

– Видите, Глафира Сергеевна, я готов развлекать вас даже во время полета.

Газовые фонари освещали начало «Невского трезубца». Глаша засмотрелась на ровные ряды улиц, возведенных, подобно трем лучам, идущим от Адмиралтейства.

Они проплыли над голыми деревьями Адмиралтейского бульвара[37], над спящими балаганами и шатрами.[38]

На прощание Викто̀р помахал рукой Медному всаднику.

– Довольно на сегодня этого города. Пусть спит. А теперь, ma chérie, я попрошу-таки вас снова закрыть свои прекрасные глаза, ибо нам предстоит короткая дорога, по обочинам коей могут быть не столь приятные взору пейзажи.

Глаша зажмурилась и с осторожностью и невесть откуда взявшейся нежностью прижалась к широкой груди демона. Она не понимала, отчего этот господин, вначале так сильно напугавший ее, от которого она бегала по петербургским улицам, являющийся ей в болезненном бреду, отчего ныне так привлекает ее? Отчего ее так тянет к нему? Не от того ли, что его прекрасные черты так часто становились похожими на черты Владимира? Ей казалось, что она знает этого господина давно. Будто часть его всегда находилась с ее возлюбленным. Та часть, перед которой она замолкала в немом упоении и восторге. Именно этот гипнотический взгляд она видела всякий раз, когда разговаривала с Владимиром. Он проникал в нее и делал безвольной. Он горел в той комнате, где Владимир впервые лишил ее невинности, он приказывал ей в карете, где она страстно, с жаром, отдавалась кузену и его приказчику Игнату. Он призывал ее повиноваться в бане, и на оргии, он заставлял быть страстной и ненасытной всюду, куда манил и звал за собой. Но именно сейчас, смутно припоминая прошедшее, она понимала, каким сильным магнетизмом обладает этот взгляд. В нем заключался огнь, магнит, и… нежность, переполнявшая трепетную душу Глафиры. Она прижималась к широкой груди демона и слушала, как гулко стучит его огромное сердце. И гул этот был тождественен гулу земли, в нем слышались камнепады и землетрясения, в нем был двенадцатибальный шторм и тайфуны со смерчами. В нем был космос и танцы далеких планет. А еще в нем слышался голос нежнейшей скрипки. О, только бы он не оторвал ее от своей груди. Она снова плакала. Но, то были слезы упоения и счастья.

Они перелетели через Неву, к Васильевскому острову. Если бы Глаша открыла глаза, то смогла бы увидеть, как важные сфинксы на Большой набережной, задрав вполне человеческие, мудрые и спокойные лики, провожают взглядом полет демона с Глафирой.

Они летели в сторону Финского залива. Неизвестно в какой точке Викто̀р остановился, раздался хлопок, и Глаше показалось, что рядом полыхнуло пламя. Ей стало жарко в объятиях Викто̀ра. А потом послышались человеческие крики, рев диких зверей, гул ветров, шквал неведомых стихий. Через пару минут все стихло. Она почувствовала мягкий толчок. В тишине раздались шаги по каменному полу. Она поняла, что они больше не летят. Викто̀р нес ее куда-то. Ягодицы ощутили ровную прохладную поверхность.

– Теперь ты можешь открыть глаза, – раздался приятный баритон над ее ухом. – Прости, что я без спроса перешел на «ты».

Глаша открыла глаза. Она сидела прямо на столе, в огромном зале. Здесь было прохладно – соски вновь затвердели от холода. Демон щелкнул пальцами, и недалеко от Глафиры жадным пламенем разгорелся высокий камин – целая панорама живого огня, высотой в три человеческих роста, огражденный кованой балюстрадой.

– Вот, здесь я живу, – тихо молвил демон. – Это мой кабинет.

Он стоял возле камина и шевелил длиной изящной кочергой угли. Блики огня играли на рыжеватых волосах, делая их медными. Как сейчас его профиль походил на профиль Владимира.

«Полно, это же он! – думала она. – Или не он?»

Викто̀р посмотрел в ее сторону, и снова она поразилась ошеломительному сходству.

– Володя?

– Нет, Глафира Сергеевна, я не Владимир Махнев. Хоть мы с ним бываем так похожи, словно родные братья. Возможно, ты уже давно догадалась, кто я. Скажу одно: пригласив тебя на эту прогулку, я немного нарушил правила. Но мне можно все. Одно но… О нашем полете, об этой встрече, об этой комнате ты будешь плохо помнить. Я не сотру твою память до конца. Эта встреча будет казаться тебе лишь прекрасным сном. Не более.

– Но это нечестно, – неожиданно возразила Глафира. – Я так устала от того, что все меня морочат.

– Это пока, ma chérie. Придет время, и ни один человек подлунного мира не посмеет сказать ни одного худого слова в твой адрес, или неловко пошутить. Я испепелю любого, у кого возникнет даже мысль, дерзнуть на нечто подобное. Я много веков живу здесь один и наслаждаюсь покоем и одиночеством холостого человека. Но видя тебя, мне все более приходят на ум мысли о женитьбе. Как когда-то моему отцу. Может, мое царство давно нуждается в королеве?

Глафире были приятны эти слова, она смущенно улыбнулась:

– Я не гожусь на роль королевы.

– Разве? Ты плохо себя знаешь.

Она стала внимательнее рассматривать зал.

Кабинет Викто̀ра находился на самой вершине огромного замка, в одной из круглых башен. Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, выходили на сторону Черного леса. Лунный свет множил на стенах контур этих таинственных символов.

Высота башни позволяла обозревать бескрайние горизонты демонических владений. Только ветра достигали этой запредельной высоты. Даже облака находились гораздо ниже этих окон. Сюда не долетали птицы, и не могли залезть самые ловкие горгульи. Подругой Викто̀ра была вечно холодная и прекрасная Селена. Только она обливала серебряным светом золото тонкой вязи. Викто̀р любил смотреть на луну из окон своего кабинета. Обстановка огромной комнаты казалась чуточку аскетичной. Эшфордский чёрный мрамор покрывал высокие стены и пол. Потолка почти не было видно. Он мерцал в чернильном небе точками далеких созвездий. Викто̀р не стал загромождать свое логово легкомысленными виньетками и вазонами с цветами. Не было здесь и лишней мебели.

В любую погоду здесь было всегда прохладнее, чем внизу, и потому жаркое пламя огромного камина, в три человеческих роста, полыхало круглые сутки, бесконечные сутки этого царства. В этом же кабинете стоял большой письменный стол, ручной работы древнего итальянского мастера, инкрустированный слоновой костью и россыпью сапфиров и изумрудов. На нем и восседала ныне обнаженная и прекрасная Глафира. Рядом со столом располагался высокий римский солиум, покрытый шкурой капского льва. Это был точно такой же солиум, на котором в свое время любил заседать Александр Македонский.

В середине кабинета, на небольшом пьедестале, выточенном из каррарского белого мрамора, стояли древние как мир часы. Эти часы имели несколько золотых циферблатов. Цифры на часах были представлены непонятными иероглифами.

– Тебе нравится у меня?

– Да, здесь очень красиво.

– На самом деле, это, пожалуй, самое аскетичное место в моих владениях. Позже ты увидишь сады и долины, леса и парки, рощи и озера. Ты увидишь диковинных птиц и моря цветов. У меня есть море лаванды… Она намного красивее, чем в Провансе.

– Лаванда? – Глафира задумалась, будто вспоминая что-то. – Совсем недавно я видела лаванду во сне. Да, мне снился Володя. Он шел по лавандовому полю. А где он?

Демон нахмурился.

– Не спрашивай пока о нем. И довольно пустых разговоров. Я хочу тебя снова обнять. Пока мы летели, я… я наслаждался твоим нежным телом. Ты божественна!

Викто̀р скинул фрачный пиджак и остался в одной белоснежной сорочке. Тонкие пальцы легко расслабили шейный платок.

– Иди ко мне…

Он присел на солиум, сильные руки притянулик себе Глашу. Тонкие пальцы прижали теплую кожу ее ягодиц. Только тут она осознала, что совершенно обнажена, но это обстоятельство отчего-то совсем не смутило ее. Она совсем не стеснялась этого человека. Наоборот, ей хотелось быть пред ним не только обнаженной телом, но и душой. Казалось, что он знает о ней все, как самый любящий друг, брат или отец. Казалось, что нет на свете более сильного, мудрого и нежного мужчины. На время она даже забыла о том, что этого господина зовут не Владимиром.

«Какая разница, – думала она. – Он так на него похож внешне. Но, Володя – мальчик против него… Какое счастье, что этот мужчина обнимает меня. Я – самая счастливая женщина на свете…»

Викто̀р рассмеялся.

– Ты хорошо думаешь, моя королева. Все правильно. Только я еще лучше. И ни один мужчина в том мире, где ты живешь, даже самый сильный, могущественный и богатый, не сможет никогда и ни в чем со мной тягаться.

Он встал с кресла, обнял ее и поцеловал глубоким поцелуем. Глафире показалось, что с этим поцелуем в нее влетели тысячи солнц. Голова закружилась сильнее, чем о самого крепкого вина. Дух ее воспарил в чернильное небо открытого потолка. Боже, как это было прекрасно. Она затрепетала, подобно струне, и вся прижалась к нему обнаженной грудью.

Викто̀р перехватил ее руки, обнял за плечи и аккуратно положил на стол, прямо пред собой. Теперь она лежала на огромном столе, вся в его власти. Нежные и страстные губы начали покрывать поцелуями ее тело – от пальцев ног, до самой макушки. Глафира задыхалась от нежности. Она стояла в груди, словно гигантский ком. Она не знала – плакать ли ей или смеяться. И вместе с нежностью к ней пришла острая, как бритва, страсть.

– Боже, возьми меня! Я умоляю! Войди в меня прямо сейчас! – крикнула она. Ноги с блаженством разошлись в стороны.

Он с силой удержал ее колени и свел вместе.

– Нет…

– Ну, почему?!

– Если я войду в тебя, то оборвется серебряная нить, идущая к твоему телу. И ты уже никогда не сможешь в него вернуться.

– Ну и пусть! Пусть! Умоляю, не останавливайся.

– Тихо, тихо, моя горячая королева. Я всегда знал, что ты чувственна, и что силен твой темперамент. Но именно сейчас ты удивляешь меня все больше.

Глаша закатила глаза. Её естество никогда в жизни не испытывало такой плотской жажды. Чудовищной тяги, затмевающей весь свет. Не только тело, но и душа ее стремилась навстречу этому мужчине.

– Прошу вас, – слезы потекли из ее глаз. – Прошу…

– Если я позволю себе это, то ты умрешь.

– Пусть…

– Нет, еще не время… Еще не время… – в его голосе звучал вздох глубокого сожаления.

Черные мраморные стены вдруг затрепетали и двинулись в стороны, пламя огромного камина полыхнуло так, словно в его чреве раздули невидимые глазу кузнечные меха. Раздался странный гул, от которого уши стали ватными. Глафира зажмурила от страха глаза, а открыла их в салоне мадам Бонне.

* * *

– Глаша, очнись, дорогая! – кричала Мари и трясла ее за плечи.

Глафира почувствовала, как на лицо и голое тело полилась холодная вода.

– Господа, прошу простить, но ваша сессия на сегодня окончена, – кому-то сказала она.

– Мадам, но право, мы только начали, – раздался голос главного инквизитора, в миру председателя окружного суда, Платона Лукича Залихвастова.

– Что поделать, наша дама очень нежной породы, и плохо выдерживает сии экзерсисы. Не приучена еще. В следующий раз, господа, в следующий раз.

– Тогда запишите меня на ту неделю, – взволновано басил судья.

– И нас, – вторили ему товарищи по инквизиторскому совету.

– После, после, Платон Лукич. Сейчас я не могу вам дать согласия. Все часы пансионерки Рыловой расписаны на два месяца вперед.

– Я заплачу тройную цену! – не унимался громила.

– Дело не в деньгах, господа. Разрешите? Доктор, Николай Алексеевич, забирайте Глафиру Сергеевну.

Глаша почувствовала, как чьи-то худые, но жилистые руки подхватили ее под спину и колени и вынесли вон из душной «пыточной».

Доктор нес ее по прохладному коридору и ниже по ступеням, на первый этаж, в свой кабинет. Глаша вдохнула столь знакомый запах карболки, мазей, йода и прочей медицинской дребедени. Только на жесткой кушетке медицинского кабинета, вдохнув резкий запах душистой соли от обмороков, она окончательно пришла в себя. Немного ныл затылок.

– Где я?

– Дорогая, ты в моем кабинете, – произнес Николай Алексеевич.

– А где кораблик? Адмиралтейство? Колонна с ангелом? Я птица? – несвязанно прошептала она.

– Дорогая, не пугай меня. Должно быть, в глубоком обмороке, ты видела сон. Так бывает.

– Обморок? Но, почему?

– В «пыточной» было душно, очевидно, поэтому тебе стало плохо. А может, от страха?

И Глаша вспомнила о том, что еще недавно она сидела в железных веригах, на пыточном кресле. Вспомнила она и громилу-судью с огромным мужским достоинством. Они совещались о том, как будут ее пытать… Но что случилось дальше? В груди застыл восторг и пламя. Что с ней было? Ее губы помнили поцелуй. Незабываемый, неземной поцелуй. Но кто это был?

От избытка чувств она снова разрыдалась.

– Ну-ну, девочка, неужели они так измучили тебя? Мы с Мари следили за спектаклем. Все шло отлично, и только на кресле с шипами ты отчего-то потеряла сознание.

– Я хочу спать, – сквозь слезы сказала Глаша.

– Хорошо-хорошо, не смею тебя задерживать. Может, мне прийти к тебе утром?

– Нет! Оставьте все меня в покое! – крикнула она.

– Иди к себе, я не настаиваю. Прими только ванну… После забав этих джентльменов твое тело… А, впрочем, ты сама знаешь.

Вернувшись в комнату, Глафира, как и советовал доктор, быстро приняла ванну, подготовленную заботливой Жули. А после, с трудом переступая ногами, она добралась до кровати и сразу же провалилась в глубокий сон.

Ей снился сон, что она маленькая белая птичка, парящая в небе над любимым гордом. И ей приятно купаться в свежих струях весеннего ветра. Она летит над Дворцовой площадью и садится на крест ангела. Ей совсем не страшно, ей хорошо, а после она снова становится женщиной, и чьи-то сильные руки несут ее в ночном небе.

– Скажи, кто ты? Володя, где ты, любимый? Я соскучилась по тебе. Это ведь ты? – шепчет она.

Но шепот тонет в поцелуе – неземном от нежности и страсти.

Пробуждение было легким. Она смотрела на синеющее окно, в просвете которого стояла бутылка со свежей, ярко красной розой.

* * *

Князь Вольский был на вечернем приеме у своего давнего друга, графа Рысакова. После ужина и игры в вист, дамы удалились в свои, дамские комнаты, слушать приглашенного стихотворца. Мужчины курили в специально отведенной комнате фамильного особняка графа. Князь зашел в курительную комнату в тот момент, как меж приглашенными господами шел оживленный мужской разговор. Князь закурил и отошел немного в сторону, за кадку с раскидистой пальмой.

– Нет, господа, – говорил молодой человек военной выправки, некто граф Белов, родственник графа Рысакова. – Вот уже две недели я таскаюсь в этот чертов дом на Измайловской, в салон мадам Бонне.

– Это тот дом, с ротондой на крыше и ангелочками?

– Да. Доходный дом Сухомлиной.

– Бонне? – переспросил его один из мужчин. – Я знал одного французика, по фамилии Бонне. Он часто бывал на балах у госпожи Д-ской. Эдакий дерганный и напомаженный фигляр.

– Не знаю я, чью фамилию носит тамошняя мамочка.

– Мамочка? Граф, вы снова пустились во все тяжкие? Девки, вино, разврат? – рассмеялся пожилой и толстый господин.

Вольский видел его впервые у своего друга.

– Помилуйте, Андрей Федорович, так ведь покой – удел мечтателей. А я – исключительно человек дела. Да и молод я еще, чтобы позволить себе целибат.

– Эх, где мои младые года? Ну и что, эта мамочка? Хороша ли сама? Хороши ли ее девки?

– Да, таких девок нет во всей столице. Что ни пташка, то княжна или бывшая курсистка. Все по-французски лопочут, на фортепьяно играют недурственно. И притом ходят почти в неглиже или туалетах роскошных.

– Так уж и княжны?

– Да-с, дорогой мой. Всякое случается в свете. Может, не от хорошей жизни такие дамы попадают в бордель. Но, по ним того не скажешь. Все здоровые, лощеные, одеты лучше светских львиц.

– Ай да, карамболь! Девки?!

– Девки, да-с! Их девками-то назвать нельзя. Все по отчеству к друг дружке обращаются. С ними нельзя вот так вот запросто, везде свой бонтон и куверт.

– И что, присмотрели ли вы себе красотку?

– Я славно провел время уже с парой из них.

– Экий вы прыткий!

– Да-с. Жаден я до скоромного. Есть такой грех. Но что эти две? Хорошенькие – слов нет. Но мечта моя совсем об иной.

– Это о ком же? Еще одна девка? – рассмеялся полный господин.

– Да, нельзя и девкой ее назвать…

– А что так?

– Уж больно породиста, тонка, изысканна.

– Так-с? А за чем дело-то встало? Купите, да пользуйтесь, коли она-таки девка. Чай, и желтый билет имеет?

– Вот-с, господа, какой афронт. Дело в том, что Глафира Сергеевна, а именно так зовут эту прелестницу, почти недоступна.

Услышав имя той, которой он грезил уже пару месяцев, Константин Федорович вздрогнул и напрягся.

– Как может быть недоступной девка? – фыркнул толстяк.

– А дело в том, господа, что сия фемина настолько обворожила всех посетителей этого дома, что на нее расписана очередь.

– Ловко! Так и вы запишитесь в ее конец.

– Записался. Только очередь моя подойдет аж в начале мая. Каково?

– Так у этой девки непочатый край работы! – расхохотался толстяк.

Смеялись все, кто был в курительной комнате.

Когда князь покинул курительную, то ему казалось, что смех этих мужчин преследует его даже в вестибюле. Спустившись с лестницы, он встал возле балюстрады, отделяющий второй этаж от первого. И посмотрел вниз. Мраморный пол первого этажа с турецким ковром и швейцаром в синей ливрее – все это бросилось в глаза так, словно он летел с высоты вниз. Пальцы больно сжали виски. Краем глаза он глянул на высокое зеркало и увидел там свое отражение с красным лицом и почти безумным взглядом.

«Девка! Она обычная алчная девка. А я – глупец, лелеющий призрачные мечты. Неужели ей мало денег и подарков? Или похоть ее тому виной?! Но очередь из кобелей??? Это уже слишком! Пойду и прикончу ее разом. А там – пусть хоть острог».

Пока он шел от подъезда особняка до собственного экипажа, холодный порыв ветра чуть не сорвал с него шляпу. Вольский встал возле кованой ограды.

«За что мне это? Зачем я полюбил ту, на которой стоит печать позора? Ведь о ней теперь знают все в свете. Если я женюсь на ней, то от нас закроются все двери. Никто не подаст мне руки. Ну, и пусть. Я люблю ее. Я увезу ее в Италию… Безумец! Ты ей не нужен! Лучше я задушу ее…»

* * *

Глафира приходила в себя после «пыточной» комнаты и получила в награду от Мари, как та и обещала, четыре дня отдыха. Вечера она проводила с Татьяной, днем гуляла по столице, задумчиво поднимая голову к крышам высоких домов. А потом, неожиданно для себя, взяла извозчика и поехала в центр города на Дворцовую площадь. Она смотрела и смотрела на Александрийскую колонну, пытаясь мучительно припомнить, зачем она здесь. Пред мысленным взором всплывали крылья, крест и склоненное лицо ангела. В той близости, что можно дотянуться рукой. Что это было? Где она могла видеть это все так близко? И небо. Звездное небо.

Потом она пошла на набережную. Шел Невский ледоход с огромными серыми и белыми льдинами. Возле реки было свежо. Глафира брела по набережной, кутаясь в меховой воротник, стараясь не смотреть в лица прохожих и на дорогие экипажи.

К вечеру она была дома. Испуганная Татьяна встретила ее в комнате.

– Тебя где носит? Я уж извелась вся. Князь твой приходил.

– Какой князь? – растерянно спросила Глафира.

– Как какой? Ты что! Вольский Константин Федорович.

– И что? Что ему угодно?

– Вот уж не знаю, пришел мрачнее тучи. Злой какой-то. Не застал тебя, ушел прямо в шубе, и в сапогах, по коврам. Мари еще не видала. Сказал, что через час вернется. И без цветов и подарков.

– Довольно цветов и подарков, – безразлично отмахнулась Глафира, стягивая с руки перчатку.

– Ты знаешь, он скоро вернется, а я пока спущусь к себе, от греха подальше. А позднее вернусь. Хорошо?

– Да, Танечка, иди.

Глафира дремала на кровати, когда раздался короткий стук, и без ответа в комнату вошел взбешенный Вольский.

– Что вам угодно, сударь? – холодно спросила Глаша.

– Ах, сколько выдержки и самообладания, – презрительно обронил он. – Вы разговариваете со мной так, будто вовсе не девка, а светская матрона или того хуже – сама императрица. Надо же! Сколько патетики и жалкого лицемерия при скверной игре.

– Я не понимаю вас, князь, – Глафира привстала с подушки. – Мы не договаривались с вами о встрече. Прошу вас, покинуть мою комнату.

– Ах, я попал к вам вне очереди? Да? Какая незадача! На вас же здесь идет настоящая охота. Ваши свидания разыгрывают в карты за высокие барыши. О вас гудят в каждой курительной комнате. Славят ваше имя по столице, как имя самой искусной соблазнительницы. О вас скоро будут судачить на Адмиралтейском бульваре. И каждая прачка в этом городе будет знать ваше имя.

У Глаши задрожал подбородок.

– И что? Разве мы встретились с вами на светском приеме, сударь? – в глазах закипали слезы. – Или вас кто-то ввел в заблуждение, что сие учреждение не дом свиданий, а пансион благородных девиц? О сударь, мои пансионы остались далеко в прошлом. И такой же, как вы, светский щеголь и красавец, только моложе вас, привел меня на порог этого дома. О, он не сделал это лично, нет. Также как и вы, он был и остается человеком чести. Но рок, судьба, провидение – сделали все это за него.

– Но я же вас просил. Я дал много денег! Неужто вам мало?

– Мне? Довольно. Только здесь я не принадлежу сама себе.

– Мари? Откуда столько подлости?

– Не утруждайте себя высокопарной риторикой! Вы снова забываетесь, где находитесь.

– Ах, так?! Ну, что же. Я полагаю, что моих денег, приплаченных авансом, вполне достаточно, чтобы вы, сударыня, тут же обслужили меня.

– Всенепременно. Вам первому назначат день и час. А сегодня я отдыхаю.

– Перетрудились, чай?

– Не ваше дело.

– Нет, мое. День и час? Да я не просителем к вам явился. Мой княжеский род берет свое начало еще со времен Петра Алексеевича.

– Поздравляю.

– Ну, нет! Ты примешь меня тотчас и незамедлительно.

Он быстро разделся, скинув небрежно фрак и сапоги, и закрыл комнату Глаши на ключ.

А после вернулся к ее кровати. У него дрожали руки, а тонкий батист исподней рубашки оттопыривался внушительным членом.

– Поворачивайся задом. Я люблю брать женщин именно так. И тебе я засажу, словно кошке. Тебе понравится, похотливая блудница.

Сильные руки перевернули Глашу на живот и подтянули круглый зад к краю кровати. Он на минуту задержался, рассматривая ее розоватые, круглые ягодицы. От внимательного взгляда князя не ускользнул плавный изгиб тонкой талии, нежная кожа, молочные плечи с растрепанными прядями русых волос. Он не ожидал такой беспомощности и податливости ее тела. Тонкий шов на бледно-фисташковой рубашке, отороченный белым кружевом, разделял спину поперек. Шелковый мятый подол, аромат женского тела, его постельная теплота – все это поднимало в нем острое возбуждение, граничащее с чувством восторга и слепого обожания. О, как он любил и желал эту женщину.

Он вошел в нее разом, вытянувшись во всю длину, и сам застонал от собственного вторжения. Ее узкое лоно судорожно сжалось. Глафира не была готова к близости, и застонала от боли.

– Тихо… Тише… – отчего-то прошептал он и стал двигаться в ней резкими ритмичными толчками.

В какой-то момент он почувствовал, что его движения стали легче – член заскользил уверенней. О, боги! Она стала двигаться навстречу.

Он выскользнул из нее и, уложив на спину, продолжил свои действия. Руки его сжимали Глашины груди, губы искали соски. Он принялся с жадностью целовать ее в губы. Через недолгое время он заметил и то, что ее лицо исказила гримаса животной страсти, воздух прорвался сквозь поцелуй, и Глаша вскрикнула, сжав его член глубоким мышечным спазмом, излившим горячую струю к его мошонке.

«Ведьма, я беру ее грубо, без ласки, а она корчится в сладострастии» – пронеслось в затуманенных мозгах

Он еще немного продлил в ней наслаждение, откинувшись в сторону и кружа пальцами по воспаленному клитору – теперь такому мокрому и чуть отвердевшему.

– Остальные тебя также? Скажи? – шептал он на ухо.

Она молчала, хищно оскалившись белыми зубами и закатив глаза.

– Также? – настаивал он. – Все также ебут?

Его палец умело парил над складкой ее главного нерва, то надавливая, то чуть отпуская его.

– Также! – прорычала в ответ она и бурно кончила, издав долгий, прерывающийся всхлипами, стон.

Почти следом кончил и он.

* * *

Она села, опустила ноги с кровати, и тут же скрылась в боковом будуаре. Вернулась Глаша минут через десять – причесанная и умытая. Вольскому показалось, что в воздухе запахло лимонами. Он сидел в кресле, надев на себя фрачные брюки, и курил сигару.

Глафира прошла к своей кровати и легла, укрывшись одеялом. Князь подошел и сел рядом.

– Простите меня, Глафира Сергеевна. Пока вы были в уборной, я понял, что все мои претензии не стоят и ломаного гроша. Ибо… Ибо…, – он хмыкнул и схватился за голову. – Ибо, я люблю вас так сильно, что любые доводы здравого смысла тают в огне моей безрассудной страсти. К чему сотрясать воздух? Для того, чтобы требовать от женщины верности, надо сначала предложить ей руку, имя и состояние. До времени я не могу это сделать официально. А потому мы оба подождем. И превентивные разговоры на эту тему, как вы верно заметили, чудовищно мерзки.

Он выпростал из-под одеяла ее руку и принялся целовать долгим поцелуем.

– Я люблю тебя, Глашенька, – шептал он. – Могу ли я надеяться, что в будущем ты тоже полюбишь меня?

– Вы хотите, чтобы я была с вами откровенной?

– Да, я буду вам очень признателен за это.

– Дело в том, что я давно люблю одного человека. Люблю сильно и страстно.

Князь напрягся, его глаза заволокло сумраком.

– Но… – Глафира села. – Мне нет смысла лукавить, я ему не нужна. Он избавился от меня. В итоге я оказалась здесь. Он сам этого хотел. И еще он выдал меня замуж за одного недостойного господина, и я сбежала от него.

– Вы? Вы, замужем?

– Да, официально я – замужняя дама.

– Я не знал…

– Но я собираюсь требовать развода.

Князь смотрел на нее во все глаза.

– Константин Федорович, вы мне не противны. Напротив. Я нахожу в вас множество достоинств. Одно из них вы явили мне только что, – она лукаво улыбнулась.

А князь засиял от счастья.

– И если будет угодно богу и провидению, то, возможно, я стану потом вашей женой. Но, есть одно «но». Как вы сможете ввести в свет жену, которая…

– Молчите! Ради бога, не продолжайте! Я понял, о чем вы. Свет? Что есть свет? Эти лживые людишки, прикрывающие свои гнусные пороки масками великосветской учтивости? Я давно разочарован в так называемой светской жизни. Я неприлично богат. Очевидно, я не открою вам новой истины, если скажу, что только деньги в этом мире могут дать человеку известную степень свободы – от людей, обстоятельств и общественной морали. Мы уедем с вами за границу. Куда вы захотите – Италия, Франция, Германия, Англия. Любая страна. И вы родите мне детей. Хотя бы двоих.

Глаша рассмеялась.

– Сейчас я уйду. Уже поздно. Можно, я зайду к вам завтра вечером? Или вы заняты?

– Можно, – смутившись, ответила она. – У меня еще два выходных дня.