Почти до обеда Глафира сладко нежилась в постели и дремала. Ее навестила Татьяна. К счастью, она не стала досаждать Глаше упреками, особенно после того, как Глафира в нарочито гротескной и неприглядной форме рассказала ей о своем первом свидании. Таня подивилась количеству букетов, расставленных на полу Глашиной комнаты.
– Моя соседка Капитолина рассказывала вчера, что все девушки на тебя злые. Всю ночь по комнатам шушукались о тебе. А я гордая сидела. Я всегда знала, что ты у меня красавица. И равных тебе нет.
– Таня, а отчего они такие злые? – расстраивалась Глафира. – Они ведь все, как одна, прехорошенькие и молоденькие.
– Ой, Глаша, бабы такой народ, им всегда зависть покоя не дает. Завистливое око видит далеко. Хорошо мне, я ведь не баба, а и не мужик. В теле бабы – мужичок. Мне твоя красота только в радость.
Глаша прижималась к худенькому плечу Татьяны.
– Вспомни, как тебя барчуковые полюбовницы не любили. Лушка чуть кожу с тебя живьем не содрала, – Таня перекрестилась. – Что сейчас с ней? Поди, уж издохла.
– Таня, ну ты что о ней, как о скотине!
– А кто ж она? Скотина и есть.
– Меня другое волнует – жив ли Володя? Предчувствия какие-то нехорошие, сны снятся. Кровь будто на нем.
– Во-ло-дя? – с насмешкой передразнила Татьяна. – Что ему сделается, Ироду твоему? Живее всех, поди. Кровь к родне снится. Пустое все…
– А что он Мари на письма не отвечает?
– А ты поезжай в Нижний, да спроси его об том. Да не забудь в ножки упасть и п**ду подставить. Может и одарит тебя ласкою.
– Таня, какая ты злая, – Глафира встала.
– А ты, как я погляжу, добрая стала. Давно ли из тюрьмы? Что не сильно тебя в эту ночь-то потрепали? Так ты погоди, то лишь начало. Вые*ут так, что ходить не сможешь. Даром такие наряды и виноград на блюде не дадут. За все расплатишься сполна.
– Ну и пусть! – хмурилась Глаша. – Мне уже все равно.
– Все равно ей. А из-за кого ты сюда, в бордель-то, угодила? Не из-за Володеньки своего?
– Сама во всем я виновата. Не надо было к Горелову на службу идти.
– А и сама, да только ты-то дура молодая. А братец твой чего? Чего не уберег тебя? Сначала замуж выдали за плешивого, потом и вовсе с рук сбагрили – езжай, куда глаза глядят. А такой дурехе в столице – на кажном углу – блудина. Хорошо еще там, на Обводном, нас с тобой не прирезали башибузуки с питерских помоек. Вещи-то все украли! Видно, ангел хранитель у тебя сильный, раз живой оставили. Мать с отцом, видать, на том свете за тебя молятся.
Глаша, услышав это, упала на подушку и зарыдала.
– Прекрати выть. Ты думаешь мне легче? Я что? – лицо Татьяны скривилось от плача. – Я же девка простая, деревенская. Мне ли по чужим городам шляться, словно перекати-поле? Да я отродясь дальше ярмарки в Нижнем, никуда и не ездила. А тут дома большущие, дворы черт пойми какие, люди все кашляют, побирушек полно, воров полно, насильников тьма, а проституток еще больше. А звери здесь всюду, какие страшные – с крыльями, ноздрями, да клювами. Бесовские все звери-то.
Глафира даже перестала плакать.
– Какие звери, Таня? Ты что городишь?
– Какие?! Да каменные, вот какие – то ли собаки, то ли птицы с клювами. А львов-то сколько! Чисто всю Африку сюда свезли. Всякая нечисть, прости меня, господи, – Таня истово перекрестилась.
Глаша сначала фыркнула, потом зажала рот ладошкой, перевернулась на спину и принялась громко хохотать.
– У, блаженная, смеется она. Дура… Что с дуры-то возьмешь?
Татьяна в глубине души восхищалась этим городом, она благоговела перед ним в тайном упоении и считала за великое счастье, оказаться здесь. Оставшись наедине, она часто крестилась, глядя на его красивые здания и храмы, с шепотом: «Теперь и помирать не страшно, раз такую красоту увидала. Не хуже Иерусалима, поди. А с меня и этой красоты довольно…» А вслух, перед Глафирой, она нарочито ругала этот город, словно бы ревновала свою непутевую барыньку и к самой столице.
В шесть часов вечера Глафира, как ей и было назначено, стояла возле дверей в кабинет Николая Алексеевича. Она недоумевала, зачем нужны столь частые визиты к этому доктору? Может, это обычная формальность? Она решительно постучалась.
– Войдите, – раздалось из-за двери.
– Здравствуйте, доктор.
– А, Глашенька, здравствуйте, я ждал вас.
Он вышел из-за ширмы. Глаше на минуту показалось, что к обычным медицинским запахам добавился легкий аромат коньяка. И глаза доктора блестели как-то по-особому.
– Ну-с? Вас можно поздравить с дебютом? – улыбаясь, спросил он.
Глафира тактично промолчала.
– А я был там вчера, в большом зале, и видел тот фурор, который вы произвели своим появлением.
– Да? Вы часто бываете среди приглашенных?
– Нет, нечасто. Мне хотелось взглянуть именно на вас. Не скрою, ваше появление в гранд-зале было ошеломительным для многих. Наши девочки прекрасны все, но в вас, Глафира Сергеевна, есть нечто особенное.
Он подошел к ней и поцеловал руку. Она более явственно почувствовала запах коньяка.
– Доктор, вы пьяны?
– Нет, я лишь позволил в конце дня пропустить пару рюмок с лимоном. Знаете, мне еженедельно поставляют штук двадцать отборных итальянских лимонов. Когда нет итальянских, то кавказские. Наверное, вы уже поняли, что они составляют основу моего волшебного контрацептива. Там, конечно, есть еще кое-какие ингредиенты, но основа – лимонный сок. Я человек одинокий, без семьи. Живу здесь же, в одной из комнат салона Бонне. А вечерами я люблю, знаете ли, выпить чего-нибудь горячительного и закусить своими же лимончиками. Славная штука эти цитрусовые. Природа мудра – она дает все, что нужно человеку. Как говорил великий Гиппократ: «Medicus curat, natura sanat»[22].
– Доктор, я могу идти?
– Кто вам это сказал? – он посмотрел на нее внимательно сквозь пенсне. – Признаюсь, я думал, что сегодня Мари назначит вам клистиры. Предполагался анальный секс. Это – обычная практика в этом салоне. Здесь клиенты платят слишком дорого за проявление любых видов похоти. И юные жрицы заранее готовят свои задние врата для неумолимого вторжения. Но, видимо, она решила вас пока еще пощадить. Вы же такая нежная, – он взял Глафиру за подбородок. – А потому на клистирах мы встретимся с вами завтра. Или послезавтра, с утра.
– Тогда я пойду, – Глаша отстранилась от руки Николая Алексеевича.
Вместо этого он подошел к двери и запер ее изнутри, а ключ положил себе в карман.
– Что вы себе позволяете? – Глафира пятилась от доктора.
– Глафира Сергеевна, я вынужден открыть вам небольшую тайну. Почти все девушки в этом доме ежемесячно спят со мной. И если этого не происходит, то я делаю жизнь такой привереды совершенно невыносимой. В моих руках есть любые снадобья и порошки, вплоть до слабительного. Варианты моей мести, в случае отказа, разнятся от самых невинных, до… Я, Глафира Сергеевна, знаете ли, большой затейник. Слабительное во время коитуса с клиентом – это лишь самый невинный вариант мести. Я могу впрыснуть вам такое количество морфия, что вы уснете на несколько суток, в течение которых я буду делать с вами все, что захочу. Вы думаете, что Мари не знает о моих шалостях? Знает. Она сама – королева порока. Знаете, что более всего она любит в своей полной чудес жизни? Это дефлорировать юных девиц. Как спереди, так и с ануса. И если их нетронутые вагины она таки предпочитает продавать богатым извращенцам, тем, кто носится с чистотой и невинностью и готов платить за сие кровопускание сотни и тысячи рублей, то анусы она никогда не жалеет. Мы делаем это вместе с ней. Она заставляет девочек сутками не вынимать расширители, дабы клиенты легко могли войти в их узкие врата. На днях она и вам прикажет поставить эту же штучку в вашу пухлую попочку. Пока она лишь облизывает вас и приручает к себе.
– Как это мерзко. Все мерзко, что вы говорите…
Доктор рассмеялся:
– Милочка, так вы в борделе, в дорогом, роскошном, но борделе, а не на уроке богословия в гимназии, и не на ученом совете в Академии наук. И именно потому, что он так дорог, здесь правит бал изысканнейший и изощренный разврат. Разврат, которого нет в других подобных заведениях. Неужели вы полагали, что, увидев вас, я не попытаюсь, вкусит вашу сладость? Смиритесь, ma puce, дружить с доктором только в ваших интересах.
Глаша смотрела на пьяненького доктора, закусив губу, и думала о том, как бы выхватить у него ключ и сбежать.
– О побеге даже не думайте. До вечернего приема у нас еще три с половиной часа. В течение которых, я буду вас пользовать. А потому, не тяните время. Идите за ширму и раздевайтесь. Как разденетесь, то садитесь вновь на медицинское кресло.
– Зачем на кресло?
– У меня такая традиция – в первый раз я беру всех на кресле, – доктор хохотнул.
Глаша пошла за ширму и вернулась обнаженной, доктор к тому времени тоже снял брюки и халат. К удивлению Глафиры, меж его тонких ног покачивался довольно приличный инструмент.
– Я вам нравлюсь? – вызывающе спросил он.
Глафира не ответила.
– Обещаю, что я отлично вам засажу. Не то, что вчерашний граф Н. Мои девочки зовут его за глаза «лизуном». Он очень любит лизать. И это ценно для дам. Я знаю… А потому, я не спросил вас, кончили ли вы вчера. Я полагаю, что кончили. Но хорошего коитуса вы не имели. Я прав? Садитесь и раздвигайте шире ноги.
Как не странно, Глафире не было противно все то, что заставлял ее делать доктор. Напротив, внутри лона появилось знакомое желание.
– О, я не ошибся в вас! – воскликнул доктор. – Моя девочка уже вся течет. Ты уже хочешь меня?
Глафира отвернулась и зажмурила глаза. Она почувствовала, как толстый гость с трудом проник в ее нутро и вытянулся во всю длину.
– Какая ты горячая, – шептал Николай Алексеевич и совершал дерзкие выпады.
Иногда он отстранялся и ударял ладошкой по ее клитору. Это было так неожиданно и волнующе, что Глаша сама не заметила, как вошла в раж и принялась подмахивать ему. Он снова и снова щелкал ее по сердцевине лепестков плоти. И эта, новая ласка, в сочетании с хорошими фрикциями, дала молниеносный итог – Глаша кончила столь бурно, что доктор от неожиданности вышел из нее. Несколько мгновений он наблюдал за восхитительной картиной дрожи ее тела.
Спустя несколько минут финишировал и он сам.
– Милочка, да вы рождены для борделя! – констатировал он. – Не вставайте, я принесу свой волшебный тампон.
Запахло лимонами. Глаша прикрыла глаза. Ей и вправду было хорошо.
– Лежите так. Не шевелитесь, лекарство должно проникнуть. Я влил в вас много семени. Вы ведьма, сударыня, высасывающая из мужчины соки.
А после он взял ее на руки и перенес на кушетку.
Она лежала обнаженная и расслабленная, и отчего-то ей вовсе не было стыдно.
Он принес рюмку коньяка и лимоны.
– Выпейте, – доктор достал из кармана серебряный брегет и посмотрел на циферблат. – Вам еще рано идти на службу. Я хочу вы*бать вас еще раз, теперь сзади. И лишь потом я вас отпущу, – он хохотнул. – Хорошая ебля не испортила еще ни одну мою пациентку.
Рядом с брегетом лежали ключи от кабинета, но Глафира и рукой не пошевелила, чтобы их взять. Ей просто хотелось спать.
– Но-но, не спите! Это вы с непривычки. А что вы будете делать, когда у вас будет по три клиента за ночь?
Прошло около получаса. Доктор рассматривал грудь Глафиры, гладил и целовал соски. Его приап довольно быстро оживился и поднял голову. Он заставил Глашу сесть на пол, а сам занял ее место на кушетке и раздвинул собственные ноги.
– Покажи, что ты умеешь делать ртом, – решительно потребовал он.
Глафира подчинилась. Доктор стонал от наслаждения.
– Злодейка, где ты этому научилась? – шептал он. – Сожми легонько тестикулы. Да, так…
А после, не выдержав, он поставил ее задом на край кушетки и велел прогнуться. Придерживая за большие груди, он снова вошел в нее…
Если бы кто-то стоял рядом с кабинетом уважаемого доктора, то мог бы услышать звуки, напоминающие удары мяча в гимнастическом зале. А после были женские стоны и крики.
Глаша вышла из кабинета Николая Алексеевича, еле переставляя ватные ноги.
– Примите ванну, моя дорогая, с этой волшебной травкой, – он протянул ей холщовый мешочек с травой. – Она взбодрит вас перед ночной работой.
Глаша последовала совету местного эскулапа и приняла ванну с бодрящими травами. Как ни странно, из ванной она вышла посвежевшая и отдохнувшая. Ее уже ждала мастерица по уходу за волосами и лицом. В этот раз завитые локоны ей не стали забирать в прическу, а распустили по обнаженным плечам. Глафира потянулась за корсетом, но мастерица сказала ей, что сегодня она идет на работу во второй зал, бордо.
Она вспомнила – там все девицы выглядели полуголыми.
Дверь распахнулась.
– Ну что, ты уже готова? Снимай халатик и надевай вот это, – Мари подала Глафире тоненькую атласную юбочку с пышным подъюбником, похожую на пачку балерины. Юбка эта смотрелась как нижнее белье, но благодаря крахмальному низу, расходилась пышным цветком по сторонам. Полотно юбки было усеяно узорами из бисера. Блестящими смотрелись и остроносые туфельки на каблучке.
– И это все?
– Да, моя дорогая. У тебя сегодня ответственный день. Вчера ты была представлена в нашем обществе в вечернем платье, а сегодня произойдет знакомство с тобой поближе. У меня раскуплены все билеты в зал бордо. Ради тебя одной. А стоят они намного дороже тех мест, что продаются в синем зале.
– А верх? А панталоны?
– Никакого верха, и никаких панталон. Вместо верха тебе распустили локоны по плечам, которые славно скрывают твои прелестные грудки, – Мари подошла к Глафире и ущипнула ее за сосок. – Хотя, такие шары трудно чем-то прикрыть, – она усмехнулась, – хорошо то, что при таком внушительном размере они у тебя каменные, как у двенадцатилетней девочки, и так же стоят. Это большая редкость. Постарайся не беременеть, пока работаешь у меня. Беременность портит грудь и живот. И попочка у тебя что надо. Такой роскошный афедрон. По нему пускают слюни все наши завсегдатаи. Я продам твой анус за очень большие деньги. Очень. Но ты не бойся, доктор подготовит тебя к этому акту. Махнев же брал тебя там? Я точно помню…
– Он так и не пишет?
– Нет, увы. Надевай живо юбочку.
Глафира облачилась в юбку и туфли и вышла на досмотр к Мари.
– О, как ты прелестна! Боюсь, что тебя у меня украдут, – рассмеялась Мари.
Глафира подошла к зеркалу и задохнулась от стыда – Короткая пышная юбочка едва доходила ей до колен. Ниже шли стройные икры с тонкими щиколотками. При наклоне открывались умеренно полные и упругие бедра, переходящие в матовые ягодицы. Верх же был полностью обнажен. Руки, белоснежные плечи и овалы алебастровых голых грудей с алыми сосками – все это великолепие немилосердно лезло в глаза. От того, что на ней не было иного белья и панталон, Глафира почувствовала знакомое покалывание в клиторе. Казалось, что он распух, а между ног стало скользко.
– Попа, что орех. Хорошо торчит без корсета и тюрнюра. Знаешь ли ты, душка, что древние римляне и греки обожествляли красивые задницы? Чего только стоит образ прекрасной Венеры Каллипиги, что означало Венера Прекраснозадая. Настоящим певцом обширных ягодиц был Питер Пауль Рубенс, изображавший эту часть женского тела не только с тщанием и любовью, но и таким натурализмом, что лично у меня захватывает дух.
Глаша удивленно смотрела на Мари, а та, затянувшись дымом от пахитоски, продолжала.
– Да, моя крошка, мадам Бонне будет тебя охотно просвещать в этих пикантных темах, на которые наше ханжеское общество накладывает табу. Думаю, что наш общий знакомый уже вел когда-нибудь разговоры на темы либертинажа. Я угадала?
Глаша задумалась и пожала плечами.
– В начале века в Англию привезли, словно экспонат, чернокожую женщину, которую звали Саарти Баартман[23]. И просвещенные европейцы с моноклями ходили в паноптикум и пялились на чрезмерно развитые ягодицы и половые органы этой женщины. Очевидцы
говорили тогда, что у всех мужчин во время показа случалась стойкая эрекция. Каково? И это у английских чопорных снобов!
– Это отвратительно…
– Ты полагаешь? Но это, моя дорогая, природа. А она мудрее нас. Сначала на Готтентотскую Венеру смотрели как на некую шутку природы, а потом страсти поутихли, но не забылась ее задница. Женщина стала проституткой. И с ней мечтала переспать половина Лондона. Правда, она плохо кончила. Сифилис, увы. И, наконец, я не могу не упомянуть моего соотечественника, французского аристократа, политика, писателя и философа, Донасье́на Альфо́нса Франсуа́ де Са́да, который уделял достаточно много внимания заднице и методам воздействия на неё. В каждом описании женщины, он в первую очередь указует не на грудь ее, а на задницу. Так-то! А твой любимый лорд Байрон? Разве не он называл заднюю часть женского тела «странной и прекрасной»?
Глаша слушала Мари, затаив дыхание.
– Пройдись по комнате и нагнись.
Глафира исполнила приказ.
– Ниже… Так! Великолепно. Там тебя попросят о том же. Ты уже течешь… И чем шире ты будешь расставлять ляжки и ниже наклоняться, тем быстрее озолотишься, моя девочка. А замуж ты всегда успеешь. Мы подберем тебе со временем самого богатого и самого старого князя или барона.
– Почему старого? – удивилась Глафира.
– О, неиспорченное жизнью создание. Тебя все тянет на любовь с прекрасным мужчиной? Глупышка. Старик быстро умрет, а ты останешься богатой вдовушкой. И тогда все кобели мира будут у твоих прекрасных ножек.
– Но я вообще-то замужем.
– О, это детали. Тот фарс, что разыграл с тобой Владимир, была жестокая шутка с его стороны или со стороны его желчной матушки. Однако твоя канцелярская крыска даст тебе развод молниеносно, стоит лишь хорошенько ему приплатить. Как многое решают в наше время деньги. Береги себя, девочка! Ты – настоящее сокровище. Природа мать щедро одарила тебя такими достоинствами, коих совсем нет у сотни иных женщин. Я люблю тебя, милая. Ступай в зал бордо и сведи всех с ума. Кстати, когда ты идешь, то груди твои великолепно подпрыгивают.
Глафира вошла в бордовый зал тогда, когда там было уже довольно публики. Хорошенькие полуобнаженные женщины сидели на мягких диванах и креслах, мужчины стояли рядом и вели с ними, казалось, обычные светские беседы. И никого не смущало то обстоятельство, что все мужчины были одеты во фраки, а женщины почти полностью обнажены. Лилось шампанское и вино. Глафира прошла мимо толпы и тихонечко присела на край бархатного дивана. На нем уже восседала одна миловидная брюнетка с ослепительно белой кожей и маленькими острыми грудками. Длинные волосы брюнетки были так же, как и у Глафиры, завиты в локоны, а на голове красовалась алмазная диадемка.
Глаша чувствовала на себе десятки восхищенных взоров из разных углов довольно обширного зала. Как мы упоминали ранее, освещение этого знаменитого и вызывающего зала бордо было намного ярче, чем освещение синего зала. На стенах и по углам этой комнаты горело множество газовых фонарей, отчего воздух казался чуточку душным. Разбавлен он был и мускусным запахом возбужденных мужчин, флером таинственных благовоний и сильным, навязчивым ароматом женского секрета. Здесь царил густой и потрясающе откровенный дух. Дух человеческой похоти и нескрываемого вожделения.
Гостей здесь было чуточку меньше, и все они были достаточно состоятельными людьми. За роялем снова сидела обнаженная брюнетка с бритым лобком. На этот раз она была не одна. Рядом с ней стояли два скрипача в строгих фраках. Троица исполняла Венгерский танец № 5 Брамса. Залихватская музыка задавала озорной и беспечный настрой. Один из джентльменов в нервном ритме танца кружил молоденькую девушку в корсете, но без панталон. На них смотрели все остальные гости. Корсет златокудрой красавицы совсем не скрывал обнаженных грудей. Они подпрыгивали на каждом дерзком пируэте. Кто-то из мужчин даже хлопал смельчакам в такт. Мелодия сия промчалась быстро, и пианистка снова заиграла Брамса. На этот раз это был Венгерский танец № 1. Потом зазвучали аккорды и второго номера.
«Какие шалуны, – подумала Глафира. – Ну вот, теперь на меня смотрят почти все. Так и хочется всем показать язык. Вот бы был сущий конфуз, – она тихонько рассмеялась».
И тут же услышала возгласы на французском, русском и итальянских языках. Глафира нарочито выпрямила спину и отвела от бюста пряди густых волос. После этого она услышала гул еще большего одобрения. Она поймала себя на том, что стала меньше стесняться всех этих зорких и липких взглядов. Она чувствовала полную естественность и органичность наготы. Ей отчего-то хотелось задрать юбку и раздвинуть при всех ноги.
– Ты новенькая? – спросила ее брюнетка.
– Да, – охотно отвечала Глафира. – А вас как зовут?
– Меня зовут Ани, по-нашему просто Анна.
– А меня Глафирой, Глашей.
– Я знаю, здесь все про тебя говорят. Смотри, как на тебя смотрит старый князь. Но ты с ним не ходи, только измучишься. Он часами не может кончить.
– Спасибо, что предупредили, – улыбнулась Глафира. – Но Мари мне сказала, что на сегодняшнюю ночь у меня уже кто-то записан. Здесь я только для знакомства.
– Молодец, хорошо начала. Ты и вправду очень красива.
– Ани, а сколько вам лет?
– Мне семнадцать только исполнилось. Я уже здесь два года.
– Вы уже со всеми знакомы?
– А как же! Вот отработаю еще лет пять, скоплю денег и махну отсюда, домой, в Кострому.
– У вас там родители?
– Да…
– Они знают, что вы тут?
– Нет, конечно. Я им пишу, что работаю гувернанткой. Я ведь окончила местную гимназию.
Они обе помолчали, глядя на танцующих. К первой паре присоединились еще две. Один господин, приятной наружности, в мундире пехотного офицера высокого чина, блондин, вел в танце чернокожую Софи. Софи была одета в сетчатые белые чулки с подвязками в виде хризантем. Эти чулки смотрелись очень красиво на шоколадной и блестящей коже худых ног красотки. Еще из одежды на ней оставалась маленькая, кипенно белая рубашка-болеро из венецианского кружева, едва прикрывающая маленькие груди с большими красноватыми сосками. В темных кудрях торчало огромное, тоже белое, страусиное перо.
Софи не стеснялась своей наготы – наоборот, она старалась чаще поворачиваться к зрителям бритым лобком, который был совершенно гладким, не раздвоенным естественной полосой. Глафира присмотрелась и увидела то, о чем говорил доктор – половые губы этой девушки были плотно сшиты между собой, а сам лобок казался плоским, как у гуттаперчевой куклы. Она вихлялась в танце, вызывающе поглядывая на мужчин. В какой-то момент взгляд темных глаз встретился со взглядом Глафиры. Глаша смутилась и отвела глаза.
– Будь с ней осторожна, она очень злая. Недавно чуть не изувечила бритвой одну нашу девочку, – прошептала Ани.
– Как так?
– Видишь, у нее нет п**ды, – Ани запнулась и покраснела. – То есть, она есть, но вся вырезана. Нет секеля и всего остального. Она никогда не кончает. Ее только в зад все сношают. Это ее злит. Она приходит к нашему Алексеевичу в кабинет и просит его снять возбуждение. Он бьется с ней часами, но она еще сильнее хочет. Только морфином и холодными ваннами и успокаивают ее, – все это доверительно рассказала Ани на ухо Глафире.
– Бедняжка, – ответила Глаша, и у нее заныл низ живота. Ей самой нестерпимо захотелось разрядки.
– Конечно, бедняжка. У них в Африке всем клиторы удаляют, – пожала плечами Ани. – Обычай такой.
– По-моему, это какой-то жестокий обычай.
– Ты не сильно-то ей сочувствуй. Она тут дружила с одной девочкой, Ксенией. И вот та тоже все жалела ее, что нечаянно ляпнула, что якобы Софи несчастная женщина, раз не получает удовольствия. Так, та прокралась к ней ночью с бритвой, а Ксения пьяная была, после клиента отдыхала. Софи радвинула ей ноги и резанула… там…бритвой.
Глаша в ужасе зажмурила глаза.
– А крови было – море. Но наш доктор наложил швы. Ксения поправилась через месяц, но стала жутко нервной. И представляешь! Перестала получать удовольствие. Мари ей выплатила компенсацию приличную и отослала домой.
– А Софи оставила? – подивилась Глаша.
– Да… Она ведь сама ее еще девочкой из Франции привезла и жалеет ее больше других. Все с рук ей спускает. А еще Софка салону барыши хорошие приносит. Многие мужчины сюда идут ради нее. Просят показать «зашитую п**ду». Ее так за глаза многие называют. А еще она охотно дает в зад. За это и платят. Она очень дорого стоит. Но ты держись от нее подальше.
В зал зашла Мари в роскошном струящемся платье абрикосового оттенка. Мелкие белые кудри овевали ее все еще красивую и породистую голову. Ее наряд напоминал сейчас тунику гетеры.
– Bonne soirée, Mesdames et Messieurs!
– Bonsoir, chère Marie! – послышалось отовсюду.
– Вчера, в синем зале, я уже имела удовольствие представить вам, господа, мою новую пансионерку, – Мари подошла к дивану, где сидела Глафира и, взяв ее за руку, потянула за собой, сделать круг почета.
Все это действо сопровождалось бравурным маршем, которое исполнила голая пианистка. Все господа дружно аплодировали и посылали Глафире комплименты на русском и французском языках. Глаша то смущалась и краснела, то поднимала голову выше и откидывала от грудей русые локоны.
– Смотрите господа, какая стать, порода и красота, – давала комментарии коварная Мари. – Глашенька, повернись к господам спиною и наклонись.
Глаша исполняла требование хозяйки под одобрительные возгласы толпы.
– Не стесняйся, милая. Ниже! Ниже…
В какие-то моменты Глафире казалось, что весь этот позор происходит вовсе не с ней, что именно сейчас ее душа парит отдельно, чуть выше похотливого и отзывчивого на ласки тела. Что именно сейчас она и стала той фантошью, которую из нее хотел сделать Владимир Махнев. Она будто спорила с ним, назло самой себе: «Ты хотел опустить меня еще ниже? Ты хотел моего полного растления и позора. Получай! Я стала падшей женщиной. Дорога вниз всегда более легка. Браво Владимир, брава Глафира Сергеевна, браво Господа! Получите свое удовольствие. Вы щедро платите за него! Теперь я слишком дорого стою».
А господа все продолжали хлопать и восхищаться статями новой красавицы. Когда закончилась вся отвратительная, бесцеремонная и жутко возбуждающая демонстрация прелестей Глафиры, с различными наклонами, приседаниями, академическими позами и раздвиганием ног на банкетке, Мари увела Глафиру в сторону.
– Ты, ведьма, моя дорогая. Альфа-самка. У всех стоит, даже у трех старичков, местных импотентов-вуайеристов, – хохотнула Мари. – Даже я тебя хочу безумно. Завтра я чуточку потискаю тебя в кабинете нашего доктора. Ты не против?
– Нет, – вызывающе усмехнулась Глаша. – Я рождена для этого, – она вскинула голову, – Вы сами мне об этом говорили много раз, Владимир Иванович тоже говорил…
– Ну, ты сильно-то не задавайся. Я очень добра к своим девочкам, но иногда бываю и жестокой. Редко, но бываю… Я понимаю, тебе здесь все ново, все непривычно. Первые шаги в борделе не всегда легки. По себе знаю. Но когда пройдена черта, то все эти любопытные взгляды становятся безразличны. И собственное грехопадение начинаешь воспринимать не более, чем просто работой. Сегодня к тебе по списку назначен князь Вольский. Он очень богат и, кстати, совсем недавно я узнала, что его пожилая супруга безнадежно больна. Скоро наш князь станет богатым вдовцом. Подумай, какая выгодная партия.
– Прошу вас, не надо, Мари. Мне это неприятно. Пусть я падшая женщина, но я не умею быть алчной дрянью, ожидающей смерти некоей, даже не знакомой мне особы. Зачем? Я готова работать у вас и получать приличные деньги. Но я не готова причинять людям горе. Я итак слишком грешна.
– Eh, да ты у нас моралистка и филантропка. Oh, mon Dieu, какие высокопарные речи! А, впрочем, чему я удивляюсь? Именно эта черта и привлекает к тебе мужчин. В тебе соблюдены равные пропорции греха и святости. Адская смесь! Именно этот коктейль сносит голову даже видавшим виды мужланам и развратникам. Тебя хочется высечь и приласкать одновременно. В тебе дорогого стоит все – и улыбка и слезы. И все чистой монетой. Браво! Я искренне восхищена тобой. Только одно но – да, кто же тебя неволит? Я и сама не коварная химера, пожирающая девичьи сердца. Ничто человеческое и мне не чуждо. А все, что я тебе сообщаю, я сообщаю лишь для сведения. Не более. Ты и только ты решаешь, в какую сторону тебе идти.
– Простите меня, Мари. Это все нервы.
– Прощаю, – Мари поцеловала Глашу в лоб. – Иди в свою комнату. Скоро туда пожалует князь.
– Сколько ему лет?
– Лет сорок пять. Но он еще о-го-го!
Глафира вернулась в комнату и накинула на плечи шелковый халат. Через несколько минут в дверь постучали.
– Можно? – раздался приятный мужской баритон.
В комнату вошел мужчина плотного телосложения, с сединой в усах и пышной шевелюре, уложенной искусным цирюльником. Как и сказала Мари, князь выглядел лет на сорок пять. И даже немного моложе. Тонкий, немного хищный профиль и волевой подбородок выдавали в нем решительную натуру. Серые глаза смотрели внимательно, но казались чуточку печальными. От него приятно пахло дорогим английским табаком. Под безупречным фраком переливался муаровый жилет с толстой золотой цепочкой от брегета. Шелковый фуляр плотно стягивал воротник белоснежной сорочки.
– Вы позволите? – князь присел на кресло. – Меня зовут Константином Федоровичем. Но вы можете называть меня просто Константином.
– Как вам угодно, сударь, – кивнула Глафира.
Он ослабил плотный воротник, развязав концы фуляра.
– У вас здесь жарко, Глафира Сергеевна.
– Здесь хорошо топят. Может, открыть форточку?
– Да, пожалуй, – он улыбнулся чистой улыбкой.
Глаша тоже присела на край кровати.
– Что вы желаете, Константин? Мне сразу раздеться?
– Я видел вас вчера в синем зале, а сегодня в зале бордо. Спасибо, это было незабываемо. Вы обворожительны. Я никогда не встречал женщины, прекраснее, чем вы. Если вам неуютно сидеть в том же виде, я не смею настаивать. Оставайтесь и в этом прекрасном пеньюаре.
– Константин Федорович, мне уютно быть даже обнаженной.
– Перестаньте, Глафира Сергеевна, ведь вы не такая.
– А какая же я, сударь?
– Вы другая. Я прочел это в ваших глазах. Les yeux sont le miroir de l’âme.[24]
– Глаза умеют лгать.
– Только не ваши… Нет, здесь решительно душно. Вы позволите, я закажу лимонного эля со льдом и немного вина? Или вы предпочитаете шампанское?
– Сударь, я буду пить все то, что вы закажете.
Князь кликнул горничную и велел ей принести в номер лимонного эля и шампанского. Заказал он и корзиночек с клубникой и ореховые эклеры со взбитыми сливками.
Через несколько минут горничная Жули вкатила в комнату Глаши столик с серебряным ведерком, в котором была бутылка Dom Perignon, кувшин со свежим лимонным элем и огромное блюдо с пирожными.
– Угощайтесь, Глафира Сергеевна, – он сам распечатал бутылку и аккуратно налил пенное шампанское в два хрустальных бокала. – Я хочу выпить за вас. Вы потрясающая женщина, я влюбился в вас с первого взгляда, когда вчера Мари представила вас публике. И это правда. И этот факт скорее губителен для меня, ибо я не молод, а вы…
– А я проститутка, – подсказала ему Глафира и отпила глоток.
– А вы молоды, – поправил он ее, – непозволительно молоды для меня.
– Сударь, уже скоро полночь, я готова приступить к своим прямым обязанностям.
Глафира решительно встала и распахнула халат.
– Стойте, не надо, – Вольский подошел к ней, обнял и нежно поцеловал ее в губы.
Глаше не был неприятен его поцелуй. Она с удивлением посмотрела на князя. А он, склонившись к ее рукам, принялся целовать ее ладони.
– Глафира Сергеевна, я хочу просить вас об одном, очень важном для меня одолжении. Я неприлично богат, но я пока не свободен. Пока…
– Сударь, вы собираетесь просить в церкви развода?
– Нет, – он помрачнел. – Я грешен, Глашенька. И о многом не готов сейчас вам сказать напрямую. Я лишь прошу, умоляю вас, пожить здесь, в доме Мари, не на правах пансионерки, а на правах обычной жилички. Я готов заплатить тысячи, десятки тысяч рублей, чтобы вы пожили пока какое-то время вне услуг салона мадам Бонне. Я заплачу ей, чтобы она оставила вас в покое. Мне нужно время.
– Константин Федорович, я не знаю, что вы замышляете, но все ваши реверансы как-то дурно попахивают.
– Что дурного в том, что я вас полюбил? Скоро, очень скоро я заберу вас отсюда. Умоляю вас, дождитесь меня.
Князь встал, снова поцеловал Глашу и резко вышел из комнаты.
Через полчаса, в течение которых Глаша попивала лимонный эль и закусывала пирожными, к ней в комнату прилетела Мари. За окном уже стояла глубокая ночь.
– Скажи, ma puce, что это было?
Глафира пожала плечами.
– Он переспал с тобой?
– Нет.
– Ты представляешь, он разыскал меня в моем кабинете. Кстати, я уже хотела идти спать. И вот, представь, он весь дрожит и просит срочной аудиенции. Я отвечаю ему: «Князь, не угодно ли поговорить завтра?» А я сама уже в неглиже, умытая, стою в рубашке и чепце. Всех девочек разобрали по номерам. В залах еще кто-то танцует, но я-то привыкла ложиться рано. А он так решительно: «Нет, разговор у меня срочный!».
Ну вот, думаю, опять очередной карамболь. Вечно с этими мужчинами морока. Особенно с теми, кто в летах. Заходит, садится. Достал из кармана банковский билет и выписывает мне чек, знаешь, на какую сумму? На десять тысяч. Протягивает, руки трясутся. Я думаю про себя: и что же это наша Альфа там с ним сотворила, что таков эффект произошел? Он сует мне чек и умоляет, чтобы я тебя больше по залам в голом виде не водила и вообще никому не показывала. И как тебе? Что делать-то?
Глафира снова пожала плечами и откусила кусочек эклера.
– Ну, что ты молчишь? Ты хочешь за него замуж?
– Он женат.
– Он понравился тебе?
– Я не знаю, мне все равно.
– Ну, что ты, словно кукла бесчувственная?!
– Я, правда, не знаю, что ему надо.
– Что? Он же ясно сказал.
– Мне ничего не ясно. И своих согласий я ему не давала. Я лучше схожу в церковь и поставлю свечку за здравие его супруги.
– Oh, блаженная. Mais qu’est-ce que c’est que ca![25] Тебе в монашки надо было идти, а не в бордель.
– А я хотела…
– Что ты хотела?
– В монашки.
– И что не пошла?
– Таня отговорила.
– Я смотрю, эта рыжая дылда – единственный авторитет для тебя.
– Она меня честно жалеет, – пояснила Глаша.
– Угу, и спит с тобой, – съязвила Мари.
– Пусть спит, раз ей хочется. Все спать со мной хотят.
– Мне совсем не нравится твоя меланхолия. Сходи завтра, погуляй со своей Татьяной. А послезавтра, ровно в три, придешь в кабинет к Николаю Алексеевичу, нашему доктору А чек этот я пока спрячу в сейфе. Мало ли, что в голову князю взбрело. Пусть пока полежит. Ты, если что, скажешь, что, верность ему соблюдала. И жила от всех отдельно. Хорошо?
– Хорошо, – равнодушно отозвалась Глафира.
– А вообще такое поведение и от него – такая странность. Если честно, он переёб всех моих девочек. Причем, делал это всегда так, со вкусом, затейливо. Как молодой жеребец. Я отчего и удивлена таким поворотом. Что на него нашло?
Глафира снова пожала плечами, а Мари запрятала чек в ворот корсета, ближе к бюсту.
– Такие деньжищи, oh mon Dieu! Ладно, иди спи. Завтра скажи своей рыжей, что я даю ей и тебе выходной. Сходите за покупками. Погуляйте. Если надо, возьмите с собой Савелия Ивановича, швейцара нашего. Больше свежего воздуха, а то ты вся бледная от газа уже.
– А если нас узнает кто из жандармов?
– Кому вы нужны? Я же уже говорила, описание в полиции на вас составлены бестолково. По таким данным можно арестовать любую. Если так боитесь, то наденьте темные парики.
Глаша сладко уснула, укрывшись теплым одеялом. Мари, уходя из ее комнаты, погасила свечи и немного приоткрыла форточку. Как только за Мари захлопнулась дверь, Глашу закружил водоворот глубокого сна. Она стала стремительно падать в невидимое мягкое облако. Она летела ровно до тех пор, пока не очутилась на кровати. Глаша оглянулась по сторонам и вздрогнула. Сердце зашлось от внезапного счастья. Она узнала эти стены, эту обстановку, картины, запах. Это была комната в банной горнице ее возлюбленного Владимира, в поместье Махнево. Где-то вдалеке уютно пел сверчок, за распахнутым окном по-ночному шелестели ветлы и сосны. Вдали, в роще, заливался соловей. Полная луна освещала горницу. Ветерок колыхал легкую занавеску. Спать не хотелось. Нежность стояла возле самого горла.
Рядом увесисто примялась кровать, пахнуло родным и таким любимым ароматом. Так пах только ее возлюбленный.
– Подвинься, Глашенька. Я выходил покурить. Ты бы видела, какое там небо! Луна, как блюдо, а от нее серебряная дорожка через весь пруд катится. Так и хочется, взять и побежать по ней. А соловей, какой мерзавец, поет так, что слезы наворачиваются. Ты спи, счастье мое. И пусть тебе приснятся самые светлые сны.
Она прижалась к его широкой горячей груди.
– Володенька, я совсем не хочу спать. Я проснулась, а тебя нет.
– Глупая, я курить выходил.
– Я только на минуту представила, что ты бросил меня, ушел насовсем, и чуть не заплакала.
– Девочка моя, нежная. Давай я лучше покачаю тебя, и ты уснешь.
– Неа, не хочу, – она капризно надула губы. – Я хочу гулять. Туда, на пруд. Я хочу бегать по серебряной дорожке.
– А не испугаешься? Там ночь, там ветлы со скрюченными корнями, похожие на змей, там ёжики топочут в траве, там зайцы плачут во сне и, наконец, где-то там, далеко, в ельнике, за садом, бродит серый волк? – страшным голосом пугал он и дурашливо кусался.
Она хохотала и отбивалась от его сильных рук. Он взял ее лицо в свои ладони и поцеловал долгим, нежным поцелуем.
– Ну, пойдем. Пойдем тогда.
Она накинула на босые ноги шерстяные онучи, тонкая рубашка облегала высокую грудь и бедра.
– Какая ты у меня красавица, – тихо сказал он.
Они спустились со второго этажа. И открыли входную дверь. Оба зажмурились от яркого снопа луны. Луна и вправду казалась необыкновенно огромной и влажной. Она не висела в небе, а почти лежала на глади пруда, в самом конце серебряной дорожки.
– Господи, как красиво! – воскликнула она.
И вдруг ей показалось, что вода вовсе не вода, а нечто другое. Водная гладь превратилась в цветочное поле. Это были синие и лиловые цветы. Глафира узнала их.
– Володенька, это же не пруд, это лаванда! Лавандовое поле.
– Я знаю, милая.
Он наклонился и снова поцеловал ее в губы.
– Ты подожди меня здесь. Немного подожди, – вдруг попросил он и посмотрел на нее печальным взором.
– Ты куда? Володя?
Он ступил на цветочное поле и пошел по направлению к белому диску луны.
– Володя, ты куда. Возьми меня с собой.
Он обернулся, порыв ветра взъерошил его русые кудри, печальная улыбка коснулась губ. Он покачал головой.
– Тебе нельзя со мной. Еще рано.
– Не оставляй меня одну! – снова крикнула она.
Мотнув головой еще раз, он стал слишком быстро удаляться по лиловому полотну. И вот лишь маленьким белым пятном мелькнула его светлая рубашка. А в небе все так же холодным диском висела прекрасная и величавая луна.
Глафира метнулась по подушке и открыла глаза. За окном темнело раннее морозное петербургское утро. Она почувствовала влагу на щеке. Вся подушка была залита ее слезами. Глаша встала с кровати и подошла к зеркалу. Из зеркала на нее смотрела хмурая и вмиг постаревшая женщина. Ей так казалось… Она вернулась на постель и села, уронив руки.
– Как мне жить без тебя, Володя? – спросила она у тишины. – С кем ты сейчас? По каким дорогам ходят твои ноги? Отчего я тебе не люба?
Сколько длилось это утро, она не помнила. Она снова дремала и снова смотрела в окно, припоминая детали недавнего сна.
«Лаванда, целое море лаванды. К чему сниться лаванда? – рассеянно думала Глафира. – Почему на пруду, в Махневе, выросла лаванда? И он… Он ушел от меня. Всегда он уходит. Всегда он бросает меня, – губы кривились от плача».
Ей казалось, что в комнате стоял запах его одеколона. А может, это были запахи тех мужчин, кто появлялся у нее за эти несколько дней?
Она снова забывалась сном.
Разбудила ее Татьяна.
– И сколько можно валяться? Уже девять часов. Ты разве не знаешь, что Мари нас отпустила сегодня погулять?
– Знаю. Помню, – отвечала Глафира.
– Ты что такая хмурая? И глаза опухли. Пила что ли на ночь? Или ела?
– Кажется…
– Кажется…, – передразнила ее Татьяна. – Тебе надо следить теперь за собой. Ты тут у нас в красавицах ходишь. Талия, цвет лица. Короче, моцион-фасон держать надо, – Таня рассмеялась. – Деньжат подзаработаем чуток и деру отсюда дадим. Хорошо?
– Может быть, – равнодушно отвечала Глаша.
– Ну, что с тобой? Приснилось чего?
– Может и приснилось.
– Может, снова тебя к бабке сводить?
– Не надо. Не верю я им.
– А и вправду, лучше в церкву заедем. А сейчас поехали на Невский. Ехать далеко, поторопись. Мари велела там купить тебе чего-то. Список дала. И портнихи просили меня кружево малиновое сыскать. Я же и им помогаю. Ты же знаешь, шить я люблю. Видала твои обновки, на манекенах висят. Ох, красивые платья!
– Надоели мне все эти тряпки.
– Давно ли? Ты носом-то не крути. Таким платьям любая пава светская позавидует. И кстати, вот, надевай.
Таня протянула Глафире темный парик, скорее напоминавший растрепанное мочало. Себе она взяла парик чуть светлее и с трудом упрятала под него огненные пряди. Когда подруги надели парики и посмотрелись в зеркало, то обе покатились со смеху: из седого овала на них смотрели две незнакомые девицы, простоватого и очень серьезного вида.
– Да, нас таких бы и мама родная не узнала. Если еще брови насурьмить, то чисто – две ведьмы.
– Мы и без париков – ведьмы, – рассмеялась Глаша, сверкнув белозубой улыбкой.
Они быстро позавтракали и поехали на извозчике на Невский. Ехали долго. А после около часу подруги ходили по магазинам, покупая обновки и сладости. После полудня на солнечной стороне Невского начинали фланировать представители золотой молодежи, молодящиеся старички, скучающие дамы, не избегающие знакомств. Военных на Невском было мало: гвардейские офицеры пешком по улице не ходили, тем более не гуляли, чтобы не смешиваться с толпой. В это время дамам в одиночестве было ходить уже опасно. Многие господа воспринимали свободно гуляющих женщин за категорию тех, кто предлагает себя купить.
– Дамы, – обратился к ним какой-то полный господин в бобровой шубе. – Не угодно ли отобедать со мной? – он пристально рассматривал Глафиру через золотые pince-nez.
– Сыты мы, – отчеканила Татьяна. – Идите, господин хороший, по своим делам, а мы по своим. Вы нас не за тех приняли.
Господин хороший пожал широкими плечами и хотел было снова открыть рот, но Татьяна утянула Глашу подальше, вглубь толпы.
– Много вас таких охочих, – ворчала она себе под нос. – Поехали-ка лучше в храм божий. Самый большой в этом городе. Гора Афонская, а не храм.
А после Татьяна потащила Глафиру на извозчике к вновь отстроенному по проекту Монферрана, Исаакиевскому собору, по пути рассказывая о том, какая там теперь красота неземная – и гранит, и колонны, и витражи, и купол золоченый. А внутри белый мрамор, и зеленый, и желтый, и яшма, и порфира, и «лики на стенах нарисованы почище, чем в самом Иерусалиме».
– Семь пудов золота червонного в купола закатали, – округлив глаза, вещала Татьяна, – не считая серебра. Говорят, что в прошлом годе его осветил митрополит Григорий в присутствии самого ампиратора и его семьи. И народу на площади тьма тьмущая была.
Но храм для посетителей был закрыт, и подругам пришлось гнать извозчика, назад, на Невский, в Казанский собор. Татьяна долго и истово крестилась возле иконы Казанской Божьей матери.
– Ох, все-то у нас не по-людски. Вот что значит, давно в церкви не были. Сюда надо к заутрене приезжать, – смущенно шептала Татьяна.
Глафира же поставила одну свечу за упокой своих родителей, а другую во здравие раба божьего Владимира и его матери Анны. А после, будто вспомнив что-то, она вернулась и попросила у первой попавшейся иконы здоровья супруге князя Константина Федоровича Вольского. Она не знала, как зовут эту несчастную женщину, а потому попросила просто, упомянув лишь имя ее мужа. О нем самом и о его пылкой и внезапной любви Глаша вспомнила только сейчас. Вспомнила на минуту и снова забыла.
Вечером девушки пили чай со сладостями. К себе в комнату они позвали Ани и горничную Жули. Глаша и Татьяна стали потихоньку привыкать к новому для них дому. Девушки смеялись, обсуждали клиентов и делились впечатлениями. Татьяна рассказывала о том, как они гуляли по Невскому в смешных темных париках.
Выходной день прошел быстро, подруги и глазом не моргнули, как за окном погас короткий зимний день.
Утром следующего дня Глафиру разбудила горничная Жули.
– Вставайте Глашенька, завтракайте, и я приду к вам с утренним туалетом.
– Каким еще туалетом? – потягиваясь, спросила Глафира.
– Брить ваши волосы буду, – чуть смущенно отвечала Жули. – Лобок. Мари велела.
– О, господи! Неужели это обязательно?
– Увы, приказы Мари не обсуждаются. У нас почти у всех девушек здесь бритое все. Клиентам многим так больше нравится.
После завтрака Глафира нехотя потащилась в уборную. Там уже стоял таз с мылом, и была приготовлена кушетка с полотенцами и простыней.
Жули попросила Глафиру лечь навзничь и развести ноги. Сама же Жули подсела рядом и, ловко намылив Глашин лобок, принялась сбривать волосы. Глаша втайне боялась острых лезвий, которыми орудовала опытная Жули, и всякий раз сжималась, когда острая бритва проходила слишком близко к нежным лепесткам плоти.
– Не бойтесь, Глафира Сергеевна. Я вас не порежу, – ласково говорила Жули. – Я уже на бритье хорошо набила руку. Ни разу никого не порезала.
– Да, я в общем-то не боюсь, – смущалась Глаша. – Просто мне вчера Ани рассказала про Софи, как она своей подруге… порезала все.
– А вам уже рассказали? Забудьте, то был несчастный случай. София потом очень сожалела о случившемся, плакала, каялась. Она просто очень нервная…
– Станешь тут нервной.
– Смотрите, какая красота! – Жули поднесла к Глашиному паху круглое зеркало.
Глаша заглянула в него и жутко покраснела. Она никогда не видела вблизи того, что было скрыто от нее густыми русыми волосами.
– Фу, какая гадость, – прошептала она и отвернула лицо.
– Ну, что вы, у вас очень даже красивая писечка получилась. Лобочек круглый, выпуклый, там все маленькое, аккуратное и цвет хороший – белый с розовым.
– А что, разве бывают другие? – засмеялась Глаша.
– Конечно, бывают. Бывают другого цвета – темные, коричневые, губы вислые, клитор огромный. А у вас красота – любо дорого посмотреть. Хоть на выставку отправляй.
– Скажешь тоже! – Глаша смущенно улыбалась, рассматривая свою нижнюю подружку.
– Поднимите ножки выше, я обработаю получше попочку и по ногам еще раз пройду.
После этого Жули обмыла Глашу в нескольких тазах воды, обрызгала розовым маслом и слегка припудрила.
В конце процедуры, без стука, к ним в уборную вошла Мари.
– Оuaaa, какие нежные цыпочки, – голубые глаза Мари вспыхнули плотоядным огнем. – Какая сладкая у нас девочка. Узенькая, маленькая, розовая… М-м-м. Мечта. Жули, Николай Алексеевич сейчас занят. У него осмотр. Поэтому, сделай Глаше сама три клистира полных с солью и один с ромашкой. Сможешь?
– Да, мадам.
– Как закончите, пришлешь ее в кабинет к Николаю Алексеевичу. Я тоже туда приду.
Глаша вопросительно смотрела на Жули.
– Не пугайтесь, Глафира Сергеевна, сейчас нам придется заняться вашей попочкой.
– Но ты же убрала и оттуда все волоски.
– Это другое. Клистиры – это когда там водой все промывается и выходит наружу. Видимо, у вас скоро будут особые свидания. Они не из приятных, зато дороже стоят.
– Жули, это больно, клистиры?
– Нет, это не больно, это просто неприятно. Но некоторые уже привыкли и относятся к этим процедурам спокойно.
– А зачем это?
– Это, чтобы ваши задние врата были чисты.
– Понятно.
– И потом сами клистиры просто полезны для здоровья. Многие дамы их делают перед каждым светским выходом.
– Это зачем еще? Их что, там кавалеры имеют в зад? – Глаша фыркнула, – прямо на балу? В углу, за портьерами?
Жули тоже покатилась со смеху.
– Нет, возможно, что вы и правы. Имеют-таки. Есть у нас такие молодцы, что предпочитают только зады, а на переднюю красоту дамы даже внимания не обращают.
– Фу, содомиты.
– Оно, конечно, справедливо. Хуже то, что они, бывает, и друг дружку, по кадетской дружбе, в задние оходы пихают, – Жули уже хохотала в голос.
– А потом бегают на исповедь, – добавила Глафира. – Ах, мы такие набожные, отпустите нам, батюшка, грехи.
– Да-да!
– Жули, может, мы обманем их и скажем, что все сделали?
– Не получится, Глафира Сергеевна. Эта та тайна, которую скрыть не удастся. И потом Мари только кажется доброй, она за малейшую провинность может рассчитать человека и выгнать на улицу. Давайте, лучше приступим.
Глаша, лежа на кушетке, наблюдала за тем, как Жули готовила раствор для большого стеклянного резервуара.
– Это даже лучше, что в первый раз сделаю вам это я. Ваше счастье, что наш доктор занят. Обычно девочки выходят от него в слезах после подобных процедур. Что уж он там с ними делает, я не знаю. Но они как огня боятся, когда подобные вещи делает он сам. А я и трубочку вам подберу тоненькую. Ложитесь ко мне задом.
А далее, в течение двух часов Глафира испытала на себе все прелести клистирных промываний. Она вся сжалась от страха, когда Жули вводила в ее анус тоненький металлический наконечник.
– Ай, – вскрикивала Глафира.
– Я аккуратно, не бойтесь. Сейчас польется водичка, и вам придется немного потерпеть.
Глаша стонала и хныкала, а в конце ее пальцы с удивлением обнаружили скользкую влагу в промежности. Как ни странно, она была сильно возбуждена.
«Господи, даже эти гадкие клистиры вызывают во мне порочное желание, – с досадой думала она. – Я точно одержима…»
Потом она приняла ванну и немного задремала в ней.
– Ты уже готова, моя птичка? – голос Мари разбудил ее.
– Почти, просто хочется спать.
– У тебя сегодня будет нелегкий вечер и ночь. Спустись, для начала, в кабинет Николая Алексеевича.
Глафира тяжко вздохнула и стала вытираться полотенцем. Она предполагала, что сегодня ее снова будет ожидать нечто отвратительное и постыдное. Но, как и тогда, в зале бордо, ей показалось, что ее душа находиться не в ней, а парит рядом, чуть выше тела. И все то, через что ей предстоит пройти, не коснется ее столь близко. Это снова была не она, а лишь ее тело, похожее на куклу фантошь.
Через пятнадцать минут она была возле кабинета местного эскулапа. Как обычно, она постучалась в дверь
– Войдите, – раздалось за дверью.
Глафира зашла. Доктор был не один. Рядом с ним, на стуле сидела Мари.
– Мы рады тебя видеть, наша сладкая девочка, – проворковала белокурая развратница. – Раздевайся сразу донага и садись на Diphros paredros. Мы проверим твою готовность, к сегодняшнему вечеру.
Глафира привычно зашла за ширму, скинула шелковый халат и вышла оттуда обнаженная. Она равнодушно прошла к креслу и села на него, раздвинув широко ноги.
– Ты уже стала привыкать, ma puce, ко всем нашим вольностям. И мне это нравится. Ты медленно, но верно, становишься прекрасной либертинкой.
– Нет, Мари, она стоит еще лишь на пороге храма, который называется, порок. Она еще свежа, как утренняя роза, и слезы на ее щеках похожи на капли росы, – произнес доктор. – Мне говорили, что вы, Глафира Сергеевна, любите Байрона. А Байрон говорил: «Мне очень жаль, что наслажденье – грех, а грех – увы! – нередко наслажденье».
– Смотри, Николя, – Мари назвала доктора на французский манер, – какая милая пусечка у нашей девочки. Гладенькая, пухленькая, без волос. А попка какая – упругая – не ущипнешь.
– Я знаю, Мари. Но, главное, что она всегда немилосердно течет.
– Hummm, я давно это заметила, еще в доме у моего старого друга Махнева. Уже тогда я грезила о том, что наступит время, и эта милая пташка залетит и в мое окно.
– Вы необыкновенно прозорливы, Мари, – проговорила Глафира, – как, впрочем, и наш общий знакомый, господин Махнев, – последние слова Глаша произнесла с горькой иронией.
– Ну уж, какой он тебе знакомый? Не прибедняйся, тебе-то он возлюбленный. On revient toujours à ses premières amours[26] Я знаю, как ты в него была влюблена. Как кошка. А впрочем, это не удивительно. Этот демон свел с ума пол Петербурга. Ты, Николя, не застал его. Но я скажу тебе, что такого жеребца, как Махнев, нужно еще поискать.
Глафира вдруг отчетливо поняла, что доктор и Мари оба навеселе – вокруг стояло густое облако винного аромата.
– А он имел коитус с нашей девочкой… через попку?
– Кто? Махнев? Думаю, да. Так ведь, Глашенька? Наш Казанова обожает содомию. Он отправляет своего резвого жеребца на постой в обе конюшни. Редко, когда в одну, – Мари расхохоталась. – А он у него о-го-го!
Глаша молчала, отведя взгляд в сторону. Она опустила руки и прикрыла ими голый лобок.
– Отлично! Ну, тогда зачем нам пробки? Она примет меня с легкостью… А потом и наших клиентов, любителей задних врат
– Примет-то примет, но мы же с тобой гуманисты. Уже больше года она не играла в эти игры. Ведь так, милая? Ее только ласкала рыжая крестьянка.
– Как это современно – путешествовать с собственной прислугой-лесбиянкой.
– Я тебя умоляю, там все так сложно… Они не столько наслаждаются компанией друг друга, сколько плачут и страдают вместе. Наша девочка очень высоких моральных принципов. Да, и потом, Глафира больше предпочитает-таки мужские фаллосы. Я верно говорю?
Глаша продолжала упорно молчать.
– Верно… Так что, Николя, мы должны пожалеть нашу девочку и поставить-таки ей пробку, ровно до вечера. – Глашенька, ведь ты за этот год ни с кем не имела сношений в зад?
Глафира покраснела и отрицательно мотнула головой, утаив от двух сластолюбцев ее короткое рандеву с Гореловым в музыкальном зале, на Беккеровском рояле.
Доктор отошел от Глафиры и Мари и взял с небольшого столика початую бутылку коньяка. Он налил три бокала. Один протянул Мари, другой взял сам, а третий дал Глафире.
– А может, ей лучше дать немного морфия?
– Не стоит приучать ее к морфию. Она слишком хорошая девочка. Только вино и только шпанская мушка. Девочка потерпит. Ведь, правда?
Глафира недоуменно смотрела на Мари и доктора.
– Открою тебе «the state of affairs», как говорят англичане. На сегодняшнюю ночь тебя купили для двух великосветских кобелей. Дорого купили. Очень дорого. Один из них отпрыск графа Б, другой сын самого генерала Ф. Оба молоды, горячи, ненасытны. И предпочитают одну лишь содомию. Завсегдатаи номерных бань, на Мойке[27]. Одному семнадцать, другому всего шестнадцать. Но, рослые жеребцы, не по годам.
– Чай откормились на батюшкиных харчах. И что наша Глафира с ними должна делать? – у доктора поднялись от удивления брови. – Им бы кого поопытней дать. Скажем, Земфиру.
– Видишь ли, в чем дело. Генерал Ф, папенька того, что постарше, был у нас в тот день, когда я знакомила Глафиру с местной публикой. И уж очень она ему пришлась по душе. А бедного генерала давно гложет то обстоятельство, что его единственный сынок пошел не по той дорожке. Сынка интересуют не дамы, а, увы, мужчины. Он застал его с дружком, графским дитятей, летом в малиннике. Застал в самый пикантный момент. Генерал и сам в юности любил баловаться подобными встречами, водил дружбу с самим вице-президентом Академии наук, князем Михаилом Александровичем Дондуковым-Корсаковым, ну и, несомненно, с Сергеем Сергеевичем Уваровым. Засветился и в милой дружбе с графом Д.Н.Шереметевым. Но не о них речь, и не о генерале. У генерала самого по этой части рыльце-то в пуху. Он и сынка-то своего с божьей помощью заделал. Чай, молился долго, – Мари рассмеялась. – Ибо хрен его, подлец, не желал вставать на женскую п*зду. Ну, никак не желал. Вошел генерал в возраст, все для сына наследство готовил. Продолжатель рода – а как же! А тут вдруг такой афронт. Продолжатель-то рода оказался одного поля ягода, что и папенька. И рад бы розгами наказать, а стыд не позволяет. И как жить теперь? Внуков-то нянчить охота. Уж он и так и эдак стал сынка увещевать. Девок самых красивых в горничные нагнал. Голяком ходить по усадьбе заставил. А сынок ни в какую – забрали у него дружка милого, он тут же взял и дворецкого вы*еб. Каково? – Мари тряслась от смеха. – А после дворецкого и мальчонку, кухаркиного сына, совратил. Справедливости ради, наш малыш оказался очень злым и жестоким. Любит он и поиздеваться на своими крепостными. Как-то раз папенька едва оттащил его от порки слуги – чуть насмерть не засек бедолагу. И вообще эти два светских башибузука известны в столице своими скандальными выходками. Но все пока сходит им с рук, благодаря протекции высокопоставленных отцов.
– Ну, что же он хотел? Яблоко от яблоньки далеко не катится. Но, чем же Глафира-то здесь поможет?
– Вот, втемяшилось в голову нашему генералу, что наша Глафирушка является образцом женской породы и красоты, и именно она способна вдохнуть в души и сердца юных содомитов желание вернуться к истокам естества. Хватается папенька за последнюю соломинку.
– А зачем мне вообще устраивать свидание с подобными мужчинами? – занервничала Глаша и спустила ногу с кресла.
– Деньги, девочка. Все решают деньги. Генерал заплатил очень большие деньги и попросил тебя постараться. У моего заведения высокая репутация, и таким клиентам, со связями в свете, я никогда не отказываю в их пожеланиях. Если я посмею это сделать, то найдутся люди, которые могут прикрыть наш милый салон, а нас самих отправить прочь из столицы.
– А если они меня убьют? Замучают до смерти?
Казалось, к Глафире вернулись все чувства. Она уже не ощущала себя тряпичной фантошью. Липкий страх охватил ее душу.
– Ладно, ma chérie, ты сильно не бойся, в обиду мы тебя не дадим. Если эти два жеребца сегодня будут слишком тебя мучить, то позвонишь в колокольчик, и я приду к тебе на помощь, если, конечно, не буду спать. Ну, или не я, а Савелий Иванович выставит бузотеров прочь. Я попрошу его дежурить в твоем коридоре. Жули, наконец.
– Ну, перестань. Они, конечно, хулиганы, но не убийцы, – не совсем уверенно возразил доктор. – И потом Мари же сказала – если что, звони в колокольчик, и мы придем к тебе на помощь.
– Они придут к одиннадцати вечера. Поздно. Но чем свободнее ты станешь себя вести, чем порочнее и смелее, тем у тебя будет больше шансов, что все пройдет гладко. Я дам тебе сейчас немного коньяку, а вечером, за час до их прихода, ты снова чуточку выпьешь и съешь конфетку с афродизиаком. Он намного мощнее шпанской мушки. Возможно, тебе понравятся новые ощущения. А сейчас покажи нам ближе свое сокровище.
Пока Мари отвлекала Глашу разговором, к ней подошел доктор. В его руках мелькнуло что-то деревянное. Это был продолговатый гладкий предмет, похожий на вытянутое куриное яйцо, с красным снурком на конце. Доктор мазнул Глафире анус каким-то жиром, и большим пальцем втолкнул в нее этот деревянный предмет. Глаша задохнулась от неприятных ощущений, сжала бедра и, хотела было, соскочить с треклятого кресла, но Мари удержала ее за колени, плотно вдавив спину в заднюю часть кресла. Глафира застонала, тогда Мари перехватила ее стон своим дерзким поцелуем. Зубы развратницы слегка прикусили Глаше нижнюю губу, а рука легла на сосок левой груди – тонкие пальцы принялись оттягивать и теребить красноватую горошину. Вслед за Мари к Глафире подошел обнаженный доктор. Меж ног у него покачивался полностью эрегированный член. В его руках были плотные кожаные ремни. Теперь Мари удерживала Глашу за руки, шепча ей на ухо, словно мужчина, ласковые слова:
– Послушная девочка, я тебя немного приласкаю язычком. Хорошо? Эта штучка, что сидит в твоей попочке, сделана искусными китайцами. Потерпи немного, и она доставит тебе неземное блаженство.
В это время обнаженный доктор крепил Глафире ремнями ноги, ровно под коленями – больше она не могла свести их вместе, а равно и соскочить с кресла. В одно мгновение и запястья рук оказались прикованными к кольцам.
– Ну вот, теперь ты полностью в нашей власти. Сегодня мы не сильно помучаем тебя. Лишь чуточку. Правда, доктор?
Доктор плотоядно улыбался, поглаживая своего верного каменного друга.
Мари села напротив Глаши и принялась ласкать языком ее промежность. О, это были очень виртуозные ласки. Так не умел делать никто. Глафира изгибалась от острого наслаждения. И тот предмет, который казался ей отвратительно чужеродным, мешающим и растягивающим анус, та пробка, которую хотелось вытолкнуть из себя, теперь оказался как нельзя кстати. До этого Глаша не испытывала ничего подобного. Мари ласкала ее языком так остро и нежно, а конус этой диковиной деревянной пробки давил на какую-то неведомую точку, что Глафира стонала и извивалась от наслаждения.
Недалеко от себя Глаша слышала сопение Николая Алексеевича. На минуту Мари оторвалась от Глашиного лона. Раздался стон, полный разочарования и острой обиды:
– Нет, пожалуйста, не прекращайте. Прошу вас… Я умираю.
– От этого не умирают. Не довести тебя до оргазма – было бы самым страшным наказанием. Я иногда делаю так, когда девочки меня не слушают. Но ты, милая, заслужила свою награду.
И она снова припала к лону Глафиры.
Через две минуты наша героиня издала такой страшный крик, что доктор зажал руками уши. Глафира вся взмокла и опала. На минуту ей показалось, что она лишилась чувств. А когда очнулась, то поняла, что теперь ее естество заполнено не только круглой пробкой, сжатой от мышечного спазма, но и предметом вторгнувшимся чуть выше. Над ней раскачивался вездесущий доктор, которого Мари звала на французский манер – Николя. И именно сейчас она готова была принимать его дерзкие движения. Глафира, закатив глаза, лишь всхлипывала от острого наслаждения.
Через час Глафира дремала в своей спальне. Приближался вечер. Она повернулась на бок и снова ощутила в себе противную пробку. Ей так хотелось потянуть за концы красного снурка. Но Мари строго настрого запретила ей это делать. Глаша попыталась снова заснуть. И даже в минуты короткого забытья она снова видела лаванду – огромное поле, словно в Провансе. И над полем висела все та же, белая луна.
– Глаща, проснись, – Мари трясла ее за плечо. – Скоро одиннадцать, скоро твое рандеву с богатенькими отпрысками.
Глаша протерла глаза.
– Повернись на бочок, – скомандовала Мари, – я вытащу нашего китайского болванчика.
Она потянула за красные снурки, и пробка с натугой и чавкающим звуком вышла из тайного алькова.
– Ну вот, теперь у тебя это место примет дружка и потолще. Мы же не знаем, какие члены у этих двух пройдох. Мой совет: держи себя с ними не на равных, а как женщина умудренная опытом, иначе они обнаглеют и сядут тебе на шею.
Затем Мари принесла стакан с водой и дала Глафире съесть маленькую красную пилюльку, начиненную заморским афродизиаком.
– Это средство очень возбудит тебя и притупит боль, – пообещала она. – Сходи в уборную, ополоснись и приведи себя в порядок.
После небольшого туалета, в комнату к Глаше пришла Жули, чтобы поправить ей прическу и помочь надеть белье и шелковый халат. Через четверть часа Глаша была готова и восседала в кресле, стараясь изобразить из себя томную диву. Но, на самом деле, ее руки тряслись от нервной горячки.
Вскоре дверь распахнулась без стука, и в комнату вошли двое молодых мужчин. Один был высокий и стройный брюнет с напомаженными волосами. Черты его породистого лица казались даже красивыми – щеки на скулах уже синели, тронутые не раз бритвой.
«О, да он совсем взрослый мальчик, сынок генерала Ф.» – догадалась Глафира.
Одет он был в модный и дорогой фрак, вот только шейный фуляр был небрежно развязан, открывая смуглую безволосую грудь. Но вот глаза, темные глаза этого барчука, злые и циничные, вовсе не понравились Глафире.
Другой выглядел моложе. Он казался чуточку коренастым, почти полным. Фалды темно-синего фрака оттопыривались мясистыми ягодицами, плохо скрываемые модным покроем. Волосы этого молодца были кудрявы, цвета спелой пшеницы. Глаза чуть навыкате, а нос толстоват. Лицо нежно и безусо.
Глафира сразу догадалась, что этот мягкотелый юноша чаще играет пассивную роль в их содомских игрищах.
«Господи, спаси, сохрани и помилуй, меня грешную, – прошептала Глаша. – Что я здесь делаю? Мне бы бежать отсюда. Мама? Почему ты не спасаешь меня? Я так устала от этого срама».
Высокий бесцеремонно прошел в комнату, держа руки в карманах узких брюк, и без разрешения плюхнулся на кровать.
– А у вас тут миленько. Ты тут одна живешь? – спросил он у Глаши.
Глафира кивнула.
– Ты параститутка? – с хрюканьем спросил второй. – Как тебя зовут?
– Меня зовут Глафира Сергеевна.
– Ого, какой официоз! Не слишком ли заносчиво для гулящей? Вы вполне бы сошли за Мими или Рози, – хмыкнул брюнет. – Слушайте сюда, дамочка. Мы здесь немного пошалим с моим другом, на вашей кровати. А вы можете оставаться тут, а можете проваливать на все четыре стороны. Право, мы с другом вовсе не нуждаемся в услугах проституток. Нас вообще не интересуют женщины. Надеюсь, вы слышали о том, что в природе часто бывает подобное?
– Да, слышала, – кивнула она. – Об этом было известно еще со времен античности.
– Ого, да вы неплохо образованы для бабы, – засмеялся полный блондин.
Глафире хотелось прогнать их вон, но она помнила о том, что это – лишь ее работа. Но взгляд предательски покосился на серебряный колокольчик, стоящий на тумбочке, недалеко от кровати.
– Она неплохо образована для бабы, но все-таки баба, – подхватил брюнет, небрежно развалившись в одном из кресел. – Ну, расскажи, что еще ты знаешь из античности на эту тему?
– Немного, – ответила Глафира и запахнула плотнее шелковый халат. – Об этом писали Геродот, Платон, Ксенофонт, Афиней. Более никого не припомню.
– Ну-с, это уже немало, – темноволосый похлопал в ладоши.
– Хотя… – Глафира продолжила: – Гомер писал о Зевсе и Ганимеде, о любви Ахилла и Патрокла. Об однополой любви писал и Сократ.
– Браво! Здешняя мамка подбирает образованных блядей, – фыркнул блондин.
– Может, мне все-таки удалиться? – с вызовом произнесла Глаша.
– Не стоит, – развязано протянул брюнет. – И потом у меня на ваш счет появились кое-какие фантазии. Должны же вы отработать те деньги, которые заплатил мой папа́. Но, для начала, я засажу своего дружка моей маленькой и похотливой шлюшке, по имени Никита. Никита, раздевайся быстро, догола, толстый проказник.
– Угу, – с готовностью захрюкал розовощекий юноша. – А пусть она отвернется.
– Ну, вот еще. Пусть смотрит.
С Никиты быстро слетел темно синий фрак, сорочка и прочие детали туалета. На полной талии, с нависшими боками, болтались одни батистовые подштанники. Пухлые, чуть красноватые пальцы теребили тесемки от последнего форпоста, прикрывающего наготу Никиты. Сквозь тонкую ткань предательски торчал приличного размера член. Батист был мокрым то ли от пота, то ли от пролитой воды, но Глаше было отлично видно все – от толстого ствола и кривых вен напряженного орудия, до внушительной головки, похожей на шляпку гриба.
Второй юноша, которого, как позже поняла Глафира, звали Григорием, сын генерала Ф., разделся чуть медленнее. Призывно поглядывая на Глафиру, он не спеша снимал брюки и аккуратно вешал их на спинку стула, также медленно он снимал рубашку и все остальное. Было снято и нижнее белье. И тут Глаша чуть не задохнулась от удивления: вся фигура этого семнадцатилетнего повесы, а особенно его приап так сильно походили на фигуру Махнева. Та же форма…
Глафира отвернулась в смущении.
– О, я вам нравлюсь? – с гордостью спросил он.
– Вы, несомненно, исполнены многих физических достоинств.
– Гриша, не смотри на нее, – канючил Никита.
– А ты до сих пор не готов? – нахмурился Григорий.
Никита радостно прыгнул на кровать, стянул с себя штаны и преклонился перед своим другом.
А далее началось то, что заставило Глашу вновь отвести глаза. Она видела, как мощный член Григория упруго скользил в белокожем заду Никиты. И это скольжение, кряхтение и сладострастные стоны и визги сводили Глафиру с ума. А может, это начал действовать заморский афродизиак. Но только Глафира ужасно захотела, чтобы это именно она сейчас лежала под упругим натиском молодого жеребца.
«Зачем Мари дала мне этого зелья? Похоже, я им не нужна ни в каком качестве. Только мука лишняя – похоже, я мокра до неприличия».
Любовные игры двух «ганимедов» длились около получаса. Потом оба лежали рядом. Григорий потягивал из бокала вино, а Никита привычно ныл, упрашивая друга ехать в ресторан, а после в баню.
– Обожди, я еще ни разу не имел в зад ни одну сучку. Мне же интересно сравнить, – оборвал нытьё Никиты Григорий.
– Как? Ты же говорил, что спал летом с горничной, в деревне у папеньки.
– Спал один раз. Она сильно брыкалась и голосила. А эта голосить не станет. Сейчас я ее оприходую.
С этими словами он подошел к Глаше.
– Раздевайтесь мадам, любительница античной истории. Для начала я хочу поглазеть, как там вы устроены. Разденьтесь и ложитесь на кровать, разведя ноги.
Глаша довольно быстро исполнила приказ наглого брюнета. Нельзя сказать, что делала она сие без удовольствия. Плавно, словно грациозная кошка, пытающаяся доказать этому мужлану силу и красоту женской природы, Глафира легла навзничь и откинула распущенные густые локоны. Затем она также медленно развела в стороны длинные ноги.
В комнате повисла мертвая тишина. А после раздался хохот:
– Гляди Гриша, у нее пи*да бритая. Зачем, а? – раздался истеричный смех Никиты.
Он грузно плюхнулся рядом и уставился на мокрую Глашину вульву. С другой стороны подсел Григорий. Глаша почувствовала себя экспонатом в анатомическом музее.
– Смотри, у нее там все в соплях. Фу… И красно, как в ране. И складки какие-то. Вот же гадость. Она и мочиться отсюда?
– Никита, ты словно пятилетний мальчик, – упрекнул его Григорий. – Это баба, и у нее есть пи*да. У всех баб есть это место. Даже у твоей маменьки. Отсюда мы выходим на свет.
– Но как? Там дырки-то нет.
– Есть. Дай-ка сюда бутылку. Я покажу тебе один фокус.
Глаша сомкнула от страха ноги и соскочила с кровати.
– Господа, ваши игры заходят слишком далеко! Покиньте мою комнату.
Рука потянулась за серебряным колокольчиком. Довольно! Сейчас она позовет Мари или Савелия Ивановича. Кого-нибудь. Но Григорий, подобно коршуну, перехватил ее руку и отобрал у нее колокольчик. Он взял его, подошел к окну и выкинул в форточку.
– Завтра подберешь, – фыркнул он Глафире в лицо и крепко ухватил ее за руки.
Потом он поставил бутылку из-под шампанского на стул и приказал Глафире сесть на ее горлышко.
– Я не смогу, господа, – испуганно лепетала Глафира. – Право, она не войдет. Вы только изувечите меня.
– Садись, я тебе сказал! Как сможешь…
Почти силой он приказал Глафире присесть на горлышко злополучной бутылки. Глаша, дрожа от смеси ужаса и нелепого вожделения, исполнила эту просьбу. Расставив ноги, она висела над бутылкой, словно над смертельной пропастью. Заныла промежность. Стало больно ногам и пояснице, вмиг взмокла спина.
– Еще чуток, – командовал Григорий. – Я знаю, что ты можешь протолкнуть ее дальше.
– Надави ей на плечи, она и сядет, – зловеще забулькал Никитка.
Глафира вскрикнула.
– Тише, сучка! – прошипел Григорий в лицо. – Не бойся. Ляг прямо с бутылкой на кровать.
А далее Глаша плохо помнила тот вечер. Ее перенесли на кровать, и Григорий показывал пытливому Никитке раззявленное бутылкой отверстие, откуда рождаются дети. Пьяный Никитка ржал и пытался шевелить бутылкой. Глафира стонала.
– Гриша, ей нравиться, как ты думаешь?
– Не знаю, я не баба.
– Тебе нравиться, Глафира Сергеевна? – дыша вином, рычал Григорий на ухо.
К счастью, бутылка недолго пробыла в теле Глафиры. Может от страха, может, от духоты, но Глаша на несколько минут лишилась чувств.
– Ну ее, к лешему. Давай вытащим, – скомандовал он. – А то сдохнет. А нас потом папенька застыдит.
– Гриша, поехали в ресторан. Жрать охота.
– Успеешь пожрать. Я так и не вы*б эту сучку.
– Не трогай ее. Тебе меня что ли мало?
– Мало! Сиди смирно и не мешай.
Григорий перевернул Глашу на живот и велел ей поджать под себя ноги, а после он натянул ей на голову и спину простыню, оставив открытой лишь щель между двух ягодиц.
– Воот! Так я могу и с бабой!
А далее Глафиру пронзила знакомая боль. И хоть Мари с доктором подготовили ее к подобному исходу, однако, прошло довольно времени, прежде чем боль притупилась, и на ее место пришло животное наслаждение.
Сколько это продлилось, Глафира помнила с трудом. Она лишь позже осознала, что в финале этого свидания она сама выла от неописуемого экстаза и подмахивала неистовым выпадам семнадцатилетнего Григория. На периферии сознания маячил злобный Никитка, который от ревности крыл Глафиру матерной бранью и больно щипал за руки, спину и грудь.
Проснулась Глаша лишь к вечеру следующего дня. Под утро к ней пришли доктор и Мари и увидели свою лучшую пансионерку в таком печальном состоянии, всю в ссадинах и синяках, что оба онемели от ужаса. Глафира лишь мычала от бессилия, лицо распухло от слез.
– А почему ты не звонила в колокольчик?! – с тревогой расспрашивала Мари.
– Они вы-ки-ну-ли-ии его в окно.
– Ах, мерзавцы. Жестокие щенки!
Николай Алексеевич срочно побежал за порцией морфия. Он впрыснул его в вену Глаше, а после она забылась долгим и сладким сном. После пробуждения Жули приготовила ей ванну. А Николай Алексеевич отнес ее на руках и положил в воду с настоями лечебных трав.
После ванны Глаша снова стонала от боли, а доктор пытался ее утешать. Глаша плакала и жаловалась ему на судьбу. Под действием наркотика она выложила доктору все о собственных горестях и печалях, многократно повторяя имя Владимира Махнева.
Несколько раз к ней заглядывала встревоженная Татьяна, но Мари запретила ей до времени появляться в номере Глаши. Доктор, словно девочку, утешал Глафиру, целовал ей руки и лицо.
– Ну, неужто этот твой Владимир так хорош? – шептал доктор. – Чем он так тебя приворожил?
– Он, он, он – чудовище, – заливалась слезами Глаша. – Но я так его люблю-юю-юю.
– Что, так был хорош в постели?
– Причем тут это? Доктор, вы же неглупый мужчина. Разве только постель важна женщине?
– Не только, милая, не только, – распаляясь, шептал доктор.
– Я люблю его. Понимаете? А он? Он бросил меня. Он выкинул меня прочь, словно собачонку со двора. А сначала он выдал меня замуж. Замуж, понимаете? Словно я ему безразлична. А муж мой был свинья, – безрассудно тараторила Глафира под действием наркотика. – А еще он делил меня со своим приказчиком.
– Кто? Муж?
– Причем тут муж? – злилась Глаша. – Муж вообще не мужчина. Я говорю о Владимире Ивановиче. Он чудовище. Но я его люблю, – слезы текли по Глашиным щекам.
– Ах, негодяй! Такую нежную девочку, такую лапушку. Как можно? – у Николая Алексеевича твердел свой собственный старый друг.
Он, наконец, незаметно добрался до ее расслабленной вагины. Тонкие пальцы проникли к горошине клитора и принялись нежно теребить и гладить «главного предателя каждой женщины».
– Я знаю, что ты вчера не кончила, – шептал он.
– Доктор и вы туда же? Нет, я не хочу, – слабо сопротивлялась она. – Оставьте все меня в покое, – прерывисто дышала Глаша и беспомощно раздвигала ноги.
Но доктор не стал ее слушать. Мари с удовлетворением услышала в коридоре, что на смену хныканью пришли звуки иного толка. Глафира стонала от наслаждения и бурно кончила.
– Ты такой заботливый, Николя – усмехнулась Мари, увидав доктора в коридоре, в едва накинутом на плечи халате.
– Мари, ты просвещенная женщина, а я – женский доктор. И как никто иной знаю, что женщина должна иметь сношение, заканчивающееся оргазмом и только – оргазмом. Тогда она будет здорова и счастлива.
– Может, ты из чувства христианского милосердия удовлетворишь всех моих горничных, и прачек? А? – красивая бровь Мари лукаво изогнулась.
– Дорогуша, увы, физические возможности одного мужчины не безграничны. А число дам, проживающих под этой крышей, так велико. Как говорит наш мудрейший современник, Козьма Прутков: «Нельзя объять необъятное». И потому я помогаю лишь самым страждущим.
– Ах ты, старый плут!