Да, сырая петербургская весна, пришедшая за морозной зимою, увы, стала для Александра Горелова безрадостной.
А что же наши героини?
Мы оставили их рядом с Обводным каналом. Рано утром подруги отправились по набережной Лиговского канала, в поисках работы и жилья. Они обошли уже с десяток домовладений, мастерских и доходных домов, но всюду перед ними захлопывали двери. Татьяна протиснулась через чугунный забор одной из арок и протащила за собой Глафиру.
– Чего нам стучаться с парадных? Тут либо швейцары, либо ливрейные, а то и просто слуги сонные. Они разговаривать не станут. Пошли лучше со дворов.
На черную лестницу одного из доходных домов вышла худая пожилая женщина в засаленном длинном халате и смятых чунях. Вся голова ее была утыкана папильотками, скрученными из газеты, в правой руке она держала токую пахитоску. Пыхнув дважды на морозном воздухе табачным дымом, женщина плюнула через перила и закричала прокуренным голосом:
– Работы нет, милостыню не подаем. Ступайте к Крестовоздвиженскому. Там и побирайтесь.
– Тьфу, дура, – зло погрозила ей Татьяна. – Сама иди, побирайся.
В другом доме им открыл усатый толстяк в темном мундире, накинутом прямо на несвежую рубашку. Он внимательно оглядел девушек масляным взглядом и утробно изрек:
– Тебя, смазливенькая, могу на часок приютить, – жирный палец ткнул в сторону Глафиры. – Два рубля заплачу, а худая пущай погуляет? Идет?
– Пошел ты, дядя! – крикнула на него Таня.
– А вот я сейчас околоточного позову. А?
Таня, не выдержав, послала толстяка по матушке. Девушки бросились бегом, подальше от этого дома.
Они снова вышли к закрытым и безлюдным парадным. Мороз крепчал. Они стояли, устало прислонившись к каменной стене одного из домов. Вдалеке послышался топот копыт. К девушкам приближалась санная повозка, запряженная двумя серыми кобылами. Повозка выглядела весьма богато и импозантно. Девушки нечасто встречали на улицах подобные экипажи. В стеклянном окошке отодвинулась шелковая занавеска – мелькнуло женское лицо в аккуратной шапочке. Лошади промчались мимо наших героинь, увозя за собой счастливую пассажирку, но вдруг возница придержал лошадей и спешился.
– Тпру, залетные! – крикнул усатый кучер.
Карета распахнулась, выпустив наружу клубы теплого пара и миловидную даму в собольей шубке. Глаша и Татьяна сразу поняли, что дама эта очень состоятельна. Она изящно тряхнула головой и распрямила плечи.
– Ох, ну и морозец сегодня, – проговорила она.
И голос этот показался Глафире очень знакомым. Дама говорила с легким французским прононсом. Виляя бедрами, она двинулась прямо к нашим героиням. Из-под кокетливой шапки на меховое плечо упали белые локоны.
– Я все-таки не ошиблась! Ба, Глафира Сергеевна! Вы ли это? Какое счастье, что я вас наконец-то нашла.
Глаша глупо улыбалась, будто припоминая эту прекрасную даму.
– Ну? Вы не помните меня? Belle cousine! Месье Махнев! Ну?
– Мари? – с удивлением прошептала Глаша.
– Ну, наконец-то! Господи, я искала вас без малого полгода.
– Вы? Меня? Зачем?
– Еще весной Вольдемар прислал мне взволнованное письмо о том, что вы сбежали от господина Рылофф, вашего супруга, и путешествуете вдвоем с бывшей крепостной Татьяной. Он полагал, что вы непременно окажетесь в столице, и попросил вас разыскать. Но что есть, разыскать двух девушек в Санкт-Петербурге! Ce n’est pas possible!
– Он просил вас обо мне? – Глаша взволнованно прошла вперед и, уронив лицо на руки, горько расплакалась.
– Ну-ну! Не стоит плакать. Я понимаю, вы до сих пор любите этого демона. О, я просила его тогда быть к вам чуточку мягче. Но, увы! В него будто бесы вселялись. Но, поверьте, вы ему не безразличны. Он очень корил себя за свое легкомыслие, – все это Мари говорила скороговоркой, похлопывая Глашу по вздрагивающим плечам.
Глафира же плакала от немыслимого счастья. Внезапного и головокружительного счастья. Он помнил о ней! Он искал ее.
Она повернулась в хмурой Татьяне и прошептала:
– Таня, я знала, я знала. Я ему нужна.
– Надолго ли? – махнула рукой Таня.
– Глашенька, не стоит плакать на морозе. Тут сильный ветер, ваша нежная кожа покроется пятнами, – Мари взяла Глафиру под руку. – Пойдемте, сядем в карету. Вы, верно, замерзли. А где ваши вещи? Вы где живете?
– Покрали все наше барахлишко, – встряла Татьяна. – Платья там были хорошие, кофты, да много чего.
– Ну, это дело наживное, – рассмеялась Мари.
От уголков голубых глаз прорезались лучики мелких морщинок. Глафира заметила, что Мари была все так же хороша собой, хоть и немолода.
Через минуту все трое ехали в карете по набережной Лиговского канала. Затем они свернули в проулок и снова выскочили к Обводному. Таня напряженно сидела на краешке мягкого откидного кресла и искоса рассматривала роскошные стены кареты, обитые парчой и бархатом. Она жмурилась лишь от того, что хоть на время оказалась в тепле. Смертельно хотелось спать.
– Как, все-таки, хорошо, что я вас нашла.
– А что… Володя, Владимир Иванович? – взволнованно обронила Глаша. – Он обещал меня найти? Приехать за мной?
– Нет, он не писал мне об этом. Он лишь просил меня, приютить вас.
Глаша тут же сникла.
– Но, вы зря так расстраиваетесь. Если я напишу ему, что разыскала вас, он непременно приедет за вами. Все дело в том, что последнее письмо я получила от него в конце июля. И вот уже полгода от него нет вестей. Мне даже чуточку тревожно. Я и вас-то не чаяла уже разыскать. Разве он не давал вам мою визитку?
– Давал, – рассеянно проговорила Глафира. – По-правде говоря, у меня даже две ваши визитки лежат в ридикюле.
– Вот как? А кто же вам презентовал вторую?
– Мы с Таней, в самом начале пути, еще в Нижегородской губернии, ночевали на постоялом дворе. В соседнем номере гостила молодая дама. Ее звали, кажется, Викторией. Она сказала, что уже много лет проживает у вас.
– Виктория? – Мари нахмурилась – Я не помню девушку с таким именем. Вы ничего не путаете?
– Нет, – подала голос Таня. – Не путаем. Ее точно звали Викторией. Красивая такая женщина, статная, разодетая вся. Волосы с рыжим отливом. Она нахваливала ваш дом, говорила, что подругу ездила навещать.
– Странно, – Мари пожала плечиком. – И что же? Она тоже вас приглашала вот так, запросто, ко мне?
– Да, – хором ответили подруги.
Мари усмехнулась.
– Ладно, оставим сей казус на волю провидения. Видит бог, я знать не знаю никакой Виктории. Нет у меня девушек с таким именем. Так или иначе, господь привел вас ко мне.
– А как вы оказались на набережной Обводного? И как жили все это время? Mon Dieu, я столько сил потратила на ваши поиски.
Глафира тихим голосом, стараясь опускать подробности, коротко рассказала Мари о том, что недавно приключилось с ними. Рассказала она и об аресте, и о том, что Татьяна едва вызволила свою подругу из тюрьмы.
Мари лишь сочувственно качала головой.
– Ce n’est pas possible! Узнаю я наших взяточников и крючкотворов! Такую нежную девушку и в тюрьму. А что этот господин Горелов? Он что, не понимал, что вы не могли этого сделать?
Глаша недоуменно пожимала плечами.
– Ладно, дайте время, я все разузнаю.
Лошади ехали резво по пустынной набережной Обводного, которая все больше покрывалась тяжким туманом, навевающим скуку и необъяснимую тревогу. Наконец они свернули на Московское шоссе, проехали по 6-й Измайловской, повернули еще раз и выехали к высокому серому зданию – доходному дому Сухомлиной. Дому со странной ротондой на крыше и множеством древнегреческих скульптур и купидонов. Экипаж въехал со стороны двора.
– В этом доме мой салон занимает три этажа, правой половины. Это довольно богатые апартаменты, – поясняла девушкам Мари, выходя из кареты. – Обычно все посетители входят через парадное, а девушки и я сама через второй вход. Пойдемте.
Этот, второй вход, в салоне Мари выглядел не хуже, а, что там говорить, гораздо лучше многих парадных в этом городе. Сразу за массивной дубовой дверью открывались розовые и необычайно блестящие мраморные ступени. Они переходили в довольно обширную мозаичную площадку, походившую на холл дорогой гостиницы. Из-за кадки с пальмой выскочил пожилой и солидный швейцар с роскошной седой бородой, в ливрее и в белых перчатках, и встал по стойке смирно.
– Савелий Иванович, эти девушки со мной, – проворковала Мари, снимая на ходу шубку, которую швейцар принял почти на лету и низко поклонился хозяйке.
Глафира и Татьяна озирались по сторонам. Стены помещения были побелены голубой известью. Но на голубом фоне тут и там красовалась роскошная белоснежная лепнина в виде амурчиков со стрелами, пухлых ангелочков, возлежащих в различных позах. А перед длинным и высоким коридором высилась округлая арка с колоннами, по обеим сторонам которой, статуи обнаженных атлантов поддерживали мощные цветочные капители.
– Глашенька, следуйте за мной, – проворковала Мари.
Девушки шли за ней по широкому и длинному коридору. По правой и левой стороне возвышались добротные полированные двери с начищенными медными ручками. Мари шла грациозной походкой. Ее кудрявые белокурые волосы пружинисто поигрывали на изящных плечах. Корсет бордового платья затягивал тонкую талию, освобождая пышный турнюр в оборках. Все движения этой женщины походили на движения грациозной пантеры. Миновав коридор, девушки очутились в огромном зале. Даже днем здесь царил легкий полумрак. Высокие стрельчатые окна были плотно занавешены бархатными темно-синими шторами. Такими же синими, цвета кобальта, выглядели и многочисленные диваны, банкетки и оттоманки. Были здесь и стулья, тоже синего тона с витиеватыми спинками. Белоснежные пилястры венчали роскошные капители, с лепниной в виде розовых кустов. Глаша успела разглядеть очень высокий потолок с люстрой во множество свечей. Даже днем ее хрустальные подвески мелодично позвякивали от малейшего дуновения ветра. В углу комнаты, лакированным темным крылом поблескивал огромный рояль. При виде рояля Глафира вздрогнула и покраснела. Паркетный пол был начищен до блеска. В нишах томились вазоны с розами. Здесь же стоял старинный шкаф из ореха, под стеклом которого находилась музыкальная шкатулка, сделанная руками прусского механика Иоганна Георга Штрассера. В этом зале сочеталось несколько стилей – ампир, барокко и даже рококо. Но эта эклектика не портила его. Наоборот, здесь было необыкновенно торжественно и, в тоже время, уютно.
«Боже, какая роскошь!» – подумала Глаша, а Татьяна, та и вовсе смотрела на все с нескрываемым восхищением.
– Это наш большой зал, – пояснила Мари. – Сюда, чаще всего и собираются гости. – Но есть еще и три малых зала. Один для представлений и закрытых спектаклей, а два других для разных целей, – Мари улыбнулась. – Сейчас я пока отведу вас в одну комнату. Там вы вдвоем поживете какое-то время. Примите ванну. Я прикажу вам подать завтрак. А после спать, спать. Освойтесь пока, девушки. Я сама эти дни буду в хлопотах. У нас готовится большой прием. Мне надо распорядиться насчет кухни, нарядов для моих цыпочек и прочего. А вы, дамы, пока просто отдыхайте.
Пройдя насквозь весь этот зал, девушки оказались за двумя стеклянными дверями в новом коридоре. Он был чуть шире первого. Всюду царили тишина и порядок. С небольшой стойки Мари взяла колокольчик и позвонила в него. Тут же, из боковой двери, вышла горничная, строгая и миловидная, в крахмальном чепце и переднике, и сделала книксен.
– Жули, отведи этих девушек в седьмую комнату. Приготовь им ванны. А через час принеси завтрак. Вещи постирать.
– Слушаюсь, мадам, – отвечала Жули.
Горничная отвела их в номер, на дубовой двери которого, висел витиеватый металлический номер – семь. Жули отворила дверь, и девушки оказались в просторной комнате с двумя широкими кроватями, парой кресел, двумя комодами, большим окном с шелковыми занавесками, фикусом в кадке, картинками на стенах. Словом, это была довольно уютная и милая комната. Мало того, в боковой стене открывалась дверь в большую уборную. А в ней стояли сразу две ванны и два нужника. Тут же были кресла, полочки, этажерки с полотенцами. Пахло чистотой и мылом.
– Здесь, на вешалке, висят новые халаты, в шкафу платья и белье. Словом одевайте то, что считаете нужным. И давайте свои вещи. Я их постираю.
– Да ты иди, милая. Мы сами вещички-то состирнем, – отвечала ей Татьяна.
– Нет, что вы, мадам не разрешает стирать в нумерах. У нас есть своя прачечная. Она на первом этаже. Там стирают и утюжат. Я заберу несвежее белье чуть позже, когда принесу завтрак. Как примете ванну, так позвоните в этот колокольчик. Я принесу завтрак и заберу грязное.
Как только за горничной закрылась дверь, Таня присела в одно их шелковых кресел и вытянула ноги.
– Ой, ноги, мои ноженьки… Да сколько ж вами еще ходить по дороженькам? Глаша, я там, на Лиговском, так замерзла, что думала, смерть наша пришла.
– Я тоже так думала, – призналась Глафира, стягивая высокие боты. Она растирала руками смерзшиеся пальцы ног под шерстяными чулками. – Таня, я же не мылась еще с самой тюрьмы.
– Ой, и правда. Надо голову твою осмотреть, не завшивела ли? Какое счастье, что мы встретили эту, твою Мари.
– Она не моя. Она подруга Владимира.
– Да, бог с ней, чья она подруга. Лишь бы подольше нам в тепле разрешила быть. Да, говорила я, что холод и голод – самые лютые разбойники на земле. Говорила, а будто и накаркала с языка своего глупого.
Подруги потихоньку раздевались, снимая с себя вещи и аккуратно складывая все исподнее на стул. Затем, босая, в одной тоненькой рубашке, Глаша прошлепала по ковру к двери уборной. Ноги ощутили приятный холодок и ребристость метлахской плитки. В уборной стояли две, наполненные доверху теплой водой ванны. Недалеко от них находились полочки с какими-то флаконами, притирками, и душистым французским мылом.
– О, роскошь-то какая. Расскажи кому из деревенских, что Танька в такой ванной королевской мылась – ни за что бы не поверили.
Подруги долго нежились в теплой воде и, глядя друг на друга, смеялись от наслаждения. Потом в ход пошли мочалки и мыло. Спустя полчаса обе распаренные, в длинных сорочках и теплых халатах, они вышли в номер.
Бледное лицо Татьяны после мытья порозовело, глаза заблестели, а губы казались очень красными. Рыжие локоны мягкими завитушками обрамляли белоснежный лоб.
– Танечка, ты сейчас так хороша. Просто королева английская. Англичанки многие рыжие.
– Скажешь тоже – королева, – Таня захихикала. – Девка я дворовая, а не королева. И тебя, мою погибель, больше жизни люблю. На себя-то посмотри.
Глафира подошла к овальному зеркалу. Скользкий халат упал с плеч. Тонкий батист плохо прикрывал тугую, торчащую розовыми сосками грудь, тонкую талию, нежный живот и длинные ноги.
– Вон, титьки-то как налились. Скажи, как на духу, ты тяжелая?
– Что? Ну, что ты такое говоришь?
– Спускал в тебя этот… Горелов?
– Нет, Таня. Вот тут он молодец. Я только позднее поняла, что поступил он благородно. Он все мимо семя изливал.
Таня усмехнулась и перекрестилась:
– Господи, и то счастье! Дай бог ему здоровья, что он поберег тебя, сироту неприкаянную. А мог бы и обрюхатить вмиг.
– Таня, не говори мне про него. Не хочу вспоминать. И потом у меня именно сейчас кровь пошла. Видно, от теплой ванной.
– Ну и слава богу, – Таня ликовала. – Тряпочек я тебе дам сейчас, тут в комоде они лежат, а ты ложись. Я и волосы твои расчешу. Надо голову осмотреть.
– Нет, вроде, вшей, – с радостью констатировала Татьяна спустя полчаса.
Но Глаша ей не отвечала, она уже спала.
– Глаша, – растолкала ее Таня. – Чистые волосы, говорю.
– Хорошо… Это от того, что я в камере почти не спала, вот и не подхватила вшей, – сонным голосом отозвалась Глафира. – Зато, сейчас спать сильно хочу, – зевота свела намытое лицо. – Хотя, и есть тоже. Ужасно.
– А давай, позвоним той горничной… Как ее?
– Жули…
– Ну, пусть нам завтрак несет, как хозяйка посулила.
Глаша несмело позвонила в колокольчик. В комнату вошла учтивая Жюли.
– Дамы желают завтракать? У Вас есть какие-то предпочтения? Что бы вы хотели? Выпечку? Фрукты? Курицу?
Глафира и Татьяна переглянулись и сглотнули. Жули снова улыбнулась и сказала решительным тоном:
– Если дамы не против, я принесу вам завтрак на свой вкус. Хорошо?
– Хорошо, – кивнули подруги почти одновременно.
Через десять минут Жули вкатила металлический столик, покрытый крахмальной скатертью. Он был изящно сервирован на две персоны. У Татьяны и Глаши разбежались глаза. Здесь лежали свежие, еще теплые пшеничные булки с маком, несколько отварных яиц, веер тонко нарезанной белорыбицы, сливочник, полный желтоватых сливок, сыр, ветка черного винограда и, наконец, фарфоровое блюдо, на котором, переливаясь коричневатой карамельной корочкой, источала ароматы небольшая зажаренная курочка. Рядом стояла бутылка рейнвейна и кофейник с душистым кофе. Жули оставила сей щедрый натюрморт напротив двух подруг и удалилась, пожелав приятного аппетита.
Татьяна, сидевшая на кровати с поджатыми ногами, в одной сорочке, расчесывала мокрые рыжие волосы. Глаша в это время рассматривала вещи в шкафу. Обе они, словно по команде, уставились на столик с едой.
– Мать честна, мне все это снится, что ли? Глаша, это за что такие щедроты? Нет, я и притрагиваться к еде не стану. Не по чину нам такое вкушать. За такие блюда с нас потом денег кучу взыщут.
– Не взыщут, – отмахнулась Глафира. – Мари хорошая знакомая Владимира. Она к нам так из уважения к нему. Видно, он попросил…
– Он попросил… – передразнила Глашу Таня. – С чего ему о тебе печься? И сама, забыла, как эта Мари кудрявая, тогда в Махневе, тебя вместе с Володенькой всю-то ноченьку насиловала? Забыла?
– Забыла! – огрызнулась Глаша. – После мороза и Обводного канала, после всех этих харь, что посылали нас по матушке, после камеры вонючей с душегубками, хоть что забудешь.
– Забудешь. Ешь, давай. Не то и впрямь чахотка привяжется. Только помни – комнаты чистые, платья дорогие и еда вкусная – будут стоить мзды немалой. Потянем ли?
– А мне теперь все равно, – ответила Глаша. – Надо – в проститутки пойду. Лишь бы не на улицу, и не на мороз с ветром.
– Эх, сладок ли хлеб у гулящих?
– Сладок, как видишь, – вызывающе ответила Глафира. – А ты мне не перечь со своей ревностью. Не терзай меня. И без этого тошно. Сколько отведет господь жизни, столько и проживу. Но хоть в тепле, да в сытости.
Глаша решительно придвинулась к столику и протянула руки к курице. Разломив ее пополам, положила один кусок себе на тарелку, другой, крупнее, пожила на тарелку Татьяне. Разлила по чашкам кофе, а в высокие бокалы красное вино.
– Ешь, давай. И не трави мне душу. Пей и вино. Нам надо сейчас.
Татьяна насупилась, но тарелки не отодвинула. Так же, как и Глаша, начала уплетать вкусный завтрак, который своим обилием походил скорее на обед. В ход пошли ломти ноздреватого сыра, булки, сливки, виноград, казавшийся среди зимы иноземным даром с небес, и, наконец, хрустящую и сочную курицу. Потом они пили кофе и вино.
Обе сытые и осоловевшие, повалились на мягкие перины и сами не заметили, как заснули. Проспали они до самой ночи. Первой проснулась Глаша. В свете луны, идущем через окно, она увидела лежащую на спине Татьяну. Она спала на кровати напротив и тихо посапывала во сне. Столик с остатками еды и посудой куда-то исчез.
– Та-аа-ня, – шепотом позвала Глаша. – Проснись, Таня.
Волна распущенных рыжих волос, казавшихся в ночи черными, потянулась вслед за головой.
– А? Что? Где мы? – сонным, бестолковым голосом произнесла Таня и резво вскочила с кровати. Она посмотрела за окно, в морозную мглу январской ночи. – Батюшки, темень-то какая. В том доме все окна погашены, – она кивнула на дом, стоящий напротив.
– Где мы? Забыла что ли? Мы у Мари до сих пор.
– Глаша, может, пока ночь, сбежим отсюда?
– Куда? На мороз? Все бы ты только бегала. В кармане – вошь на аркане – и туда же.
– Просто на душе как-то тягостно. Понимаешь? Будто предчувствие плохое. Будто случиться что страшное должно.
Глафира только отмахнулась. Где-то вдалеке играла музыка, вальс.
– Слышишь? На фортепьяно играют.
– Слышу…
– Пойдем, тихонечко посмотрим, что там?
Они надели прямо на рубашки новенькие шелковые халаты и туфли с загнутыми по- восточному носками и осторожно выскользнули из комнаты. Дверь открывалась почти бесшумно, а мягкие ковры приглушали звуки шагов.
– Гляди, там, в конце коридора, за портьерами, горит свет. Да, яркий какой, в сто свечей…
– Там зал. Мы его видели с утра.
– Пошли, посмотрим, что там?
– Боязно, вдруг, кто увидит.
– А мы в зал-то сам не пойдем. Схоронимся за толстыми шторами.
Тихонечко, почти на цыпочках, девушки пробежали по мягкому ковру длинного коридора, в начале которого, горел один лишь газовый фонарь, и спрятались в складках толстых бархатных темно-синих портьер.
Музыка усилилась. Играли второй вальс Шопена[18]. Глафира отлично знала эту волшебную музыку. Ее играл опытный пожилой тапер, сидящий за черным роялем. Кроме тапера Глафира с Таней успели разглядеть удивительное по красоте действие: огромный зал был залит светом множества канделябров, в три, пять свечей. Света добавляла и тяжелая люстра, переливающаяся всеми гранями хрустальных подвесок, трепещущих в струях потолочных сквозняков. В этой люстре, на мощных бронзовых подсвечниках, выполненных в виде цветов, горело не меньше сотни толстых белых свечей. Зал светился от сонмища таинственного огня.
Здесь находилась публика. Но, что это была за публика! Несколько роскошных юных дев, хорошеньких и нежных, словно свежие розы, вальсировали с не менее представительными кавалерами. Кавалеры были разных возрастов – от юных, до совсем преклонных лет. Но их объединяло одно – все они были из высших кругов светского общества. Кое-кто красовался золотыми эполетами военных мундиров, были и гражданские, одетые в элегантные фраки последнего писка капризной столичной моды. А дамы… Глаша буквально задохнулась от такого количества красивых женщин. Все они, как одна, были юны и хороши собой. Фигуры, стать, рост, кожа, волосы, черты хорошеньких лиц. Глафира скользила взглядом от одной девушки к другой, и не могла таить в себе восхищения.
– Таня, смотри, какие все красавицы, – шептала она подруге.
– Да уж, нечего сказать. Знатные крали. Где только таких понабрали? Гляди, на диване сидит негра. Вся шоколадная, аж лоснится…
– Да, красивая мулатка… А платья, платья-то какие… И прически, и веера. Гляди, с того входа вошла Мари.
Девушки и вправду разглядели хозяйку этого дома. Она улыбалась гостям приветливой белозубой улыбкой. Ее белокурые волосы были уложены в высокую прическу. Лазоревое ажурное платье, украшенное жемчугом, очень шло к ее голубым глазам.
– Господа, минуточку внимания! – громко произнесла она. В это время тапер приглушил звук мелодии. – Для желающих отужинать, у нас открыт соседний, обеденный зал. Там вас ждут вина, шампанское и закуски. Милости прошу!
После ее слов большая часть пар двинулась в сторону фуршетного зала. Мари подходила ко многим важным господам и лично интересовалась их настроением и тем, все ли им нравится? Один пожилой джентльмен, взяв обе руки Мари, принялся обсыпать их трепетными поцелуями:
– О, несравненная, о, богиня, вы, как всегда, великолепны и ваши девочки – это шик. Брава! Брава! Брависсимо!
– Я рада, князь, что вам у меня нравится, – улыбаясь, ответила Мари.
Князь наклонился к уху Мари и что-то прошептал, нервно хихикая.
– О, непременно, – кивнула Мари. – В желтую комнату Рози и Жизель. Вы уже сейчас, если желаете, можете идти туда. Ключи возьмете у консьержки. Девочки придут туда.
– Я, пожалуй, отведаю ваших устриц и выпью белого вина. А потом … желтая комната, – последние слова он произнес растянутым тоном, залихватски подмигивая Мари.
– Смотри, Таня, – шептала Глаша. – Все девушки совсем юные. Едва ли им больше восемнадцати. А одеты, словно царицы.
– Много ты цариц-то видала? – буркнула, сбитая с толку Таня. – Выфрантились все. Тебя одень в такие платья, так и ты, как королева тут будешь.
– Да, ну тебя. Мне уже не угнаться за ними.
– Ну, пошло-поехало. Схорони себя… ради Володечки.
– Причем тут он?
– А притом, что тоже, поди, по таким домам шастает. Тот своего не упустит. Видала, как богатые тут развлекаются?
– Таня, неужели все эти прелестницы, дамы легкого поведения? Не может такого быть. Больно хороши и благородны. Я их уже двадцать насчитала. А кавалеров и того больше.
Через какое-то время количество пар стало редеть.
– Блахародны, ага! Вишь, по комнатам разошлись все. Пять пар только и осталось. Глянь, мулатку тоже кто-то забрал. Тьфу ты, страсть-то какая.
– Далась тебе эта мулатка! Что, мулаты, не люди что ли?
– Люди, а то как же! Эта сидела глазами хлопала. А глаза, что у коровы – такие огромные, и платье лимонное, и перо в волосах.
– Ну, хватит! – отчего-то разозлилась Глафира. – Пошли в комнату.
– Пошли.
Подруги вернулись в комнату, обе злые и неразговорчивые.
– Да, – вздохнула Татьяна. – Куды нам до таких фиф?
– А может, нас на кухню или в прачечную возьмут работать?
– Да, ты-то уж не прибедняйся. Сама-то ведь не хуже всех этих красоток будешь. А может, даже и лучше.
– Давай-ка лучше спать…
Прошло три дня. На протяжении всего этого времени Мари лишь раз навестила комнату Татьяны и Глафиры, но не стала долго в ней находиться. Она лишь спросила, хорошо ли чувствуют себя ее гостьи, и хорошо ли их кормят?
– Мари, по-правде говоря, нас с Татьяной уже здесь закормили: паштеты, суфле, галантиры, гусиные ноги, рыба, колбасы, супы, эклеры, фрукты, мороженое. Нас кормят, словно на убой. Мы не можем позволить себе так долго злоупотреблять вашим гостеприимством.
– О, отдыхайте, мои дорогие, и набирайтесь сил. Я обещаю, они вам непременно понадобятся, – Мари улыбнулась кончиками губ. – Я сейчас уезжаю на два дня, по делам. Как вернусь, мы обо всем с вами поговорим более обстоятельно.
Почти у самой двери Глаша окликнула Мари.
– Мари, простите, – Глафира покраснела. – Не было ли писем от Владимира Ивановича?
– Пока нет, – сухо отвечала Мари. – Подождем еще немного. Я отписала ему в тот же день, как нашла вас. – До встречи, дамы.
Как только за ней закрылась дверь, Татьяна села на кровать.
– Вот, чует мое сердце…
– Таня, это невозможно! Что твое сердце снова чует? Довольно всяческих экивоков и ходьбы вокруг, да около. Прими неизбежное – если Мари сочтет нас внешне достойными, то мы будем у нее работать. Хоть кем. И нечего делать недовольную мину. На улицу, без денег, документов и вещей – мы больше не пойдем.
– Значит, готова ноги раздвигать?
– Готова, – махнула рукой Глаша. – Если честно, мне уже все равно. И прекрати меня изводить своей ревностью и намеками. Надоело!
Вечером этого же дня любопытство вновь погнало наших подруг под чарующие звуки фортепьяно. И снова, как и в первый раз, они могли лицезреть вальсирование нескольких изящных пар по паркету огромного зала. Мужчины в этот вечер были уже другие, а вот среди женщин Глафира узнала все те же лица, что были в прошлый раз.
– Пойдем через коридор, с другой стороны, там тоже есть зал. Чуть меньше, чем этот. Там всюду красная мебель и шторы красные. Я там такое видела, – Татьяна тянула Глафиру за рукав.
– Ну, что еще?
– Сейчас увидишь.
Они миновали полумрак длинного коридора и через небольшой пассаж оказались возле закрытого входа в еще один, бордовый зал. Мебель в этом зале была сделана из дорогого розоватого дерева акажу и обтянута алым бархатом. В этом зале тоже играла музыка. Правда, за роялем сидела совершенно обнаженная пианистка. Это была юная леди, худенькая, с короткой стрижкой черных, вьющихся волос. Из одежды на ней были надеты одни лишь туфельки на каблуках. Длинные пальцы с острыми концами алых ногтей били чуть нервно по клавишам. Рядом с ней, на крышке инструмента, стоял хрустальный бокал, полный темно красного вина. Казалось, она совсем не стыдится своей наготы. В этом зале было полно мужчин, но это обстоятельство совсем не смущало юную пианистку. Она доиграла пьесу и встала, чтобы взять другие ноты. В свете газовых ламп – а в этом зале было больше газового света, в отличие от первого, забелели овальные ягодицы пианистки. Мало того, она решила обойти рояль с другого краю, чтобы поправить темное крыло. Когда она возвращалась на место, перед удивленными глазами Глафиры и Татьяны млечной, откровенной белизной мелькнул безволосый лобок девицы.
– Вот он, богомерзкий разврат! – с видом обличителя констатировала шепотом Татьяна.
Другие дамы этого, зала бордо, тоже были обнажены, либо не полностью одеты. Часть из них была облачена в хорошенькие гипюровые корсеты, украшенные цветами и бабочками. Из корсетов выпирали полушария нежных грудей. Ниже корсетов отсутствовали всяческие признаки белья. Корсеты не скрывали большого разнообразия всевозможнейших лобков. Большая часть из них были бриты, точно так, как и у пианистки. Часть лобков не утратила своей природной растительности. Почти у всех дам были обнажены волнующие полусферы разных по форме ягодиц. Некоторые девушки, напротив, были без корсетов. И их груди колыхались при каждом движении. Низ их, наоборот, был прикрыт пышными юбочками, разных форм и длины. Были и такие прелестницы, у которых из одежды на теле красовались лишь чулки с подвязками и туфельки.
Как и обещала, ровно через два дня, вернулась Мари и навестила подруг в их комнате.
– Глафира Сергеевна, Татьяна, я не люблю никаких двусмысленностей. Pas de malentendus! А потому желаю быть с вами откровенной. Итак, вам давно известно, что я содержу богатый и элитный салон. Салон мадам Бонне. Бонне – это моя фамилия по мужу. О моем салоне знают лишь дорогие клиенты. Это, так называемые, сливки общества. У меня здесь бывают самые богатые горожане и титулованные особы. Салон мой находится в стороне от всех иных злачных мест нашего города. В городе полно борделей, и все они, как вы понимаете, на разный вкус и кошелек. Есть самые дешевые, – Мари нахмурилась, будто припоминая что-то. – Я попробую назвать основные. Первое – это так называемый «Малинник» на Сенной. Четырнадцать квартир, занятых тринадцатью притонами. Там можно снять девушку и за тридцать копеек. Но сложно сказать, что вперед получишь – сифилис или ножом в живот.
Вторая обитель – это «Вяземская лавра» Здесь тоже самые низкие цены, подходит даже нищим и бродягам. Продажную любовь здесь можно купить не только за деньги, но и за миску супа или рюмку водки.
Мари усмехнулась и продолжила:
– Александровский парк, дом Де Роберти. Проститутки здесь стоят дешево, но и качество услуг оставляет желать лучшего. Дом генерала Максимовича. В нем номера подороже, и услуги стоят дороже. Там за проститутками лучше следят, у всех есть желтые билеты. Цена за ночь порядка семи рублей. Есть и представители голубых кровей. Много голубков и в Воронинских банях. На Слоновой, Мещанской, Итальянской, по обе стороны Екатерининского канала есть более элитные бордели. Там цена идет от двенадцати рублей за ночь. Бордель на Потемкинской улице – нечто среднее между дорогим публичным домом и роскошным клубом. Есть и знаменитые Кафешантан и кабаре «Вилла Родэ». Тут любит ошиваться вся богема – поэты, писатели, театралы. Много там готовых на все актрисок, кои после спектакля, за колье из жемчуга, проедут с желающими в нумера.
Это я сделала вам небольшой экскурс, дабы вы имели хоть небольшое представление об этой части столичной жизни. Разбирались немного в ценах. Мой салон стоит обиняком среди этих заведений. Сюда нет ходу мужчинам несостоятельным, или без положения в обществе. Об адресе моего заведения не знает никто. Со стороны салон не отличишь от обычного доходного дома. Мои апартаменты лишь внешне похожи на все другие квартиры в доходном доме Сухомлиной. На самом деле моему салону принадлежат две пристройки с тремя этажами и цоколем. Вы видели, насколько роскошна жизнь моих пансионерок. У нас обильное и дорогое питание, медицинский досмотр, роскошные наряды и многое другое, то чего вы еще не видели. Под своей крышей я собираю самых юных и самых хорошеньких женщин со всей столицы и не только. Есть у меня и иностранки. Все мои девушки грамотные, многие окончили женские курсы или получили хорошее домашнее образование. У некоторых из них есть даже титул. В силу разных обстоятельств эти барышни оказались в сложных жизненных ситуациях, а потому провидение прибило их к брегу моего салона, как прибивает маленькие кораблики к набережной Сены. Больше двадцати лет прошло с тех пор, как я покинула Париж, однако, Париж не покинул меня, – Мари вздохнула. – Как говорил мрачный немец Генрих Гейне: «Парижанки являются на свет со всеми пороками, но чудная фея придает всякому пороку прелесть и чары».
Мари с улыбкой посмотрела на лица Глафиры и Татьяны.
– Ах, я кажется, отвлеклась. Мне так не хватает бесед с моим чудным другом, месье Махневым. Вы меня к нему ревновали, Глашенька, а напрасно. В наших отношениях было больше дружбы, нежели порока. Мы могли часами, да, что там часами, сутками, вести беседы о поэзии, прозе, истории и театре. Он читал мне свои стихи. Вы знали о том, что он великолепный и тонкий лирик, поэт?
– Знала… – чуть севшим голосом ответила Глафира.
– Я на самом деле не понимаю, отчего он не отвечает так долго? – Мари всплеснула руками. – Писать письма его матери я не стану. Я не представлена ей, и потом, она очень чопорна, полна сословных предрассудков и потому вряд ли станет мне отвечать. Игнат? Нет, пожалуй, мы еще подождем. Ну, а пока… Глафира Сергеевна, я еще тогда, при первом нашем знакомстве, сразу сказала вам, что вы сложены поистине божественно. Ваша красота дорогого стоит. Будь вы богата, то слыли бы записной красавицей на всех столичных балах. К слову сказать, несколько моих девочек после работы в салоне вышли-таки удачно замуж. И сейчас это достойные матери и жены. Я не препятствую таким бракам, особенно, если жених готов покрыть мне все затраты, – Мари хохотнула. – И потому, без лишних реверансов и конвенансов я желаю предложить вам у себя работу.
Глафира кивнула, а Татьяна хмуро помалкивала, глядя в заснеженное окно.
– Татьяна, теперь, что касаемо вас. Пока я вам могу предложить работу на кухне, либо в прачечной. Поймите меня правильно, и не обижайтесь. Но я не вижу вас в комнатах моего салона в качестве пансионерки.
– Я и не собиралась, – также хмуро отвечала Татьяна.
– Я – человек крайне гуманный и предоставляю всем женщинам, работающим у меня в качестве прислуги, достойные условия проживания, хорошую еду, одежду и заработок. У меня даже отдых бывает в выходные дни. И рабочий день не дотемна. Вы не будете разочарованы. Причем, я совсем не собираюсь вас разлучать. Днем, до прихода посетителей, а также в те дни, когда у Глафры Сергеевны будут месячные, и она не сможет работать, вы можете ночевать и быть вместе. Но, только в свободное для Глафиры время. Здесь у меня все строго. Во все остальные дни вы будете жить отдельно, в цокольном этаже, вместе со всей прислугой. Вы, Глафира Сергеевна, должны будете перейти в комнату номер восемь, а вам, Татьяна, даст комнату Жули. Все понятно?
– Так-то почти все. Но есть одна забота, – с тревогой глядя на Мари, произнесла Таня. – Вы, верно, забыли, что мы с Глашей в бегах. И Глашу по ложному доносу обвинили в воровстве семейства Гореловых. Где Глафира Сергеевна служила горничной.
– Ах, вы об этом. Смею вас успокоить: я не теряла зря времени эти дни и заглянула в Главное полицейское управление. Благо, что у меня там работают знакомые. Да, в картотеке по розыску, действительно, числиться некая Глафира Сергеевна Рылова. Но, благодаря вашему следователю, внешние приметы составлены так бестолково, что по ним подойдет любая молодая особа, имеющая светло русые волосы. Каково? Я на время постараюсь заказать вам чужие паспорта. Но торопиться с этим, не вижу особого смысла. Как бы там ни было, лучше год, другой, не пытаться выезжать за границы Петербурга. Надеюсь, вы не собираетесь от меня бежать? – Мари улыбнулась.
Татьяна мотнула головой.
– Только вы это…, госпожа, вы уж не выдавайте нас полиции, – заискивающе глядя на Мари, попросила Таня. – Я все наши деньги на взятку следователю отдала. Он же хотел Глашу на каторгу сослать.
– Oh, они сатрапы! Танечка, Mon Dieu, разве я способна на подобное? Глафира Сергеевна дорога мне не только как будущая пансионерка, но более потому, что нас познакомил Владимир Махнев, мой лучший друг. А я не способна причинить зла его близкой родственнице. И потом, у меня половина девочек живет по подложным документам, – Мари рассмеялась. – Открою вам секрет: у меня самой есть несколько паспортов.
Таня кивала с глупой улыбкой, а Глаша смотрела в окно – каждое упоминание имени незабвенного Владимира выбивало ее из привычной канвы любого разговора.
Краем уха она слышала беседу двух женщин – их разговор журчал, подобно лесному ручью. Мари не к месту сыпала французскими словами, а Таня лишь соглашалась и подобострастно хихикала. Когда Мари обратилась к Глаше, она совсем не услышала вопроса.
– Глафира Сергеевна, очнитесь, – обратилась Мари с улыбкой. – Вы снова в эмпиреях парите?
– Да?
– У вас закончились месячные?
– Что? – Глафира покраснела до самых ушей.
Она никак не могла взять в толк, зачем ей задают такой прямой и неприличный вопрос. Ведь только что они говорили о Владимире. Она стояла в полном замешательстве.
– О, не удивляйтесь. Я знаю все о своих девочках. Мне положено знать о вас все.
– Кончились, кончились, – ответила за нее Татьяна. – У нее редко больше трех дней идет.
Пальцы Глаши сжали до боли край холодного подоконника.
– Вот и замечательно, – проворковала Мари. – Три дня – это очень хорошо в нашем ремесле. Итак, сегодня, ровно в три часа вас примет доктор. Он осмотрит вас. Даст необходимые рекомендации. Потом вы отправитесь к портнихам. К ним вас отведет Жули. Все остальное узнаете постепенно. Сначала я буду давать вам задания полегче, вводить в курс дела. Постепенно привыкните. О, я забыла о самом главном. Жалование Татьяны будет в два раза больше, чем она получала на последнем месте работы, в качестве швеи. А ваши услуги, Глафира Сергеевна, будут оцениваться по индивидуальной таксе. Начальная ставка – от тридцати рублей за одно свидание и выше. Здесь все будет зависеть от вас. От вашего желания понравиться нашим клиентам и от темперамента. Вы от своей работы будете получать ровно половину. Вторая половина идет в счет заведения. Да, да. Ставки у нас очень высокие, мы не скупимся в тратах, как вы поняли. Открою и маленький секрет: кроме клиентов, у нас есть трое постоянных попечителей. Это очень состоятельные люди. Один из них проживает в Париже. Двое других здесь, в Петербурге. Ну, вот, пожалуй, все. На сегодня. Переезжайте в свои новые комнаты. И в три часа к доктору. Не забудьте. Жули отведет.
Через четверть часа Глафира открыла собственным ключом дверь под номером восемь. Это была намного более роскошная комната, чем та, в которой они жили несколько дней с Татьяной. Посередине стояла огромная кровать с шелковым балдахином. Высокая перина была покрыта парчовым покрывалом, в тон всей обстановке. Здесь же находились два кресла, пара стульев, шкаф, комод красного дерева, и диковинная оттоманка с изогнутым корпусом. При виде этой странной конструкции, Глафире пришли на ум мысли о возможном предназначении этой вычурной мебели, но она постаралась до поры не думать об этом.
На полу был постелен дорогой персидский ковер. В углу висела клетка с двумя канарейками. На трюмо стояло множество флакончиков с духами, несессеры, пудреницы из жемчужных раковин, гребешки и множество других дамских предметов. В самом комоде лежали стопки чистого белоснежного белья, французские сорочки всевозможной длины и фасона. Целый ящик был заполнен тоненькими чулочками и подвязками с цветами и атласными бантами. В шкафу висело несколько вечерних и пара дневных платьев, шляпки с перьями, ридикюли и множество туфелек – разных фасонов и высоты каблуков.
– О, это еще не весь гардероб, – из-за спины раздался голос Жули. – В течение месяца вам сошьют еще несколько платьев. Вы сами выберете ткань.
– Жули, скажи на милость, куда столько?
– О, что вы?! Все девочки у нас очень дорого и модно одеты. Наряды, ткани и белье нам везут из-за границы. В основном из Парижа.
– А птички? У вас в каждой комнате есть канарейки?
– Не у всех, но в доме мадам Бонне есть и попугаи и рыбки, кошки, и даже два шпица. Но эти канарейки остались после Риты, – Жули чуть осеклась, – канареек я сегодня же заберу.
– Риты? Здесь до меня жила другая девушка?
– Да, мадам. Здесь жила Маргарита Демьянова.
– И где теперь она?
– Должно быть, вышла замуж.
– Да? А она навещает своих подруг? Рассказывает о собственном замужестве?
– Увы, нет, мадам. Рита здесь более не появляется. Мадам Бонне сказала, что наша Риточка вышла замуж за грека и уехала в Афины. Должно быть, ей там очень хорошо. Она все время мерзла в столице.
– А что у нас тут? – Глафира показала на боковую дверь.
– Здесь у нас уборная. Проходите.
Глафира толкнула белую дверь и очутилась в довольно обширной комнате, стены и пол которой были отделаны синеватыми изразцами. В углу уборной стояла полукруглая голландка. Недалеко от нее располагался еще один комод и деревянная этажерка. Полки на этажерке были заполнены разными флакончиками, коробочками, бутылочками с жидкостью. Под крахмальной салфеткой, в чистой кювете, Глафира узрела белый, керамический сосуд для клистиров и множество трубок. Рядом с этажеркой располагалась кушетка, накрытая белой тканью. Под ней находился таз. Все убранство этой комнаты скорее напоминало собой медицинский кабинет, если бы не огромная фаянсовая ванна и комод с мылом и полотенцами. Взгляд Глафиры дольше всего задержался на клистирной банке и трубках.
Жули перехватила тревожный взгляд Глаши.
– Вам все потом подробно объяснят. Часть процедур с вами будет производить наш доктор, Николай Алексеевич. А часть ухода доверяют производить горничным. Я приставлена к вам и еще одной пансионерке. Ее зовут Раечка Швабауэр.
– Немка?
– Что? Да, пожалуй, – рассмеялась Жули.
– А это что?
– Это новая конструкция нужника. Открою вам секрет: ремонт салона делался по проекту одного французского архитектора. И здесь не требуется вынос ночной вазы в сточную канаву, на улице. Сбоку от нужника вмонтирована педалька, и все нечистоты падают в трубу, а из трубы попадают в отдельный резервуар. Вот его иногда чистят, – Жули поморщила веснушчатый носик. – К нам приезжают золотари с бочками и все выгребают. Но таких нужников нет почти ни у кого в столице. Только в самых богатых домах. А еще у нас прямо из кранов, в стене, течет и горячая и холодная вода. Ее греют в отдельном баке. Не надо греть голландкой и таскать ведрами. Не работа, а мечта. До мадам я работала прислугой в обычном доме. И… натерпелась всякого, – поделилась с Глафирой Жули.
– А вы сами, вы француженка? – спросила Глаша.
– Нет, что вы! – горничная рассмеялась. – Это Мари зовет здесь многих на французский манер. А на самом деле, меня зовут Юлией. Я Юлия Бородина. Окончила пять классов гимназии. Родители у меня умерли рано, а родственники живут очень далеко. Вот Мари и приютила меня. В пансионерки я не гожусь. Мари считает, что я не столь красива, и ноги у меня короткие, – Жули вздохнула. – Но я не жалуюсь. Работа не слишком тяжела, и еда хорошая. Считай, я вытянула счастливый жребий. Думаю, что ваша подруга тоже будет довольна.
– Татьяна? Возможно. У нее сложный характер, – Глаша улыбнулась.
Легка на помине, после короткого стука, в комнату вошла Татьяна. Она была переодета в форменное коричневое платье с передником, и в белый чепец. Точно такое же платье, что было у Жули.
– Ну, у тебя прямо здесь настоящие хоромы, – фыркнула она. – У нас попроще будет, но тоже ничего. Меня с какой-то Капитолиной поселили вместе. Все смеется и с причиной, и без. Я ей говорю: чего ты скалишься без нужды? Глупая что ли?
– Ну, у тебя, командирши, все по стойке смирно должны стоять, – фыркнула Глафира.
– Смирно может и не надо, а только смеются зря либо блаженные, либо дуры.
– Месдамочки, я вас пока оставлю. Глафира Сергеевна, не забудьте, что в три часа вас ждет у себя доктор. Его кабинет находиться в цокольном этаже. Перед тем как к нему идти, примите нижний туалет, – она замялась и покраснела. – Подмойтесь, пожалуйста, с французским мылом.
– Вот оно, началось, – проворчала Татьяна, как только за Жули закрылась дверь. – Тут и доктора-то только по пё*дам.
– Таня, перестань! Думаю, что им небезразлична работа всех органов моего тела.
– Да, да. В задницу он тоже к тебе залезет. Непременно. Содомитов в этой твоей столице хоть отбавляй. Еб*ть будут так, что глаза на лоб полезут, – злобно шептала Татьяна.
– Содомитов не только в столице хватает, – Глафира дернула плечом.
– Иди, подмойся. Может, и доктор тебя заодно оприходует.
– Таня, это не-воз-мож-но! Если ты и дальше станешь меня изводить, я пойду и утоплюсь в Обводном канале.
– Беги, топись… Дура. Я же за тебя переживаю. Ну что, тянешь? Уже начало третьего. Иди, мойся.
Через пять минут Татьяна зашла в уборную к Глафире. Та, сняв все юбки, в одном корсете, вытирала пушистый лобок. Глафира почувствовала, как по-мужски сильные руки Татьяны легли ей сзади на обнаженные бедра.
– Иди сюда, я тебя приласкаю…
Глафира послушно поддалась на зов рыжей командирши. Та потянула ее за тонкое запястье и велела сесть на кушетку.
– Откинь голову и раздвинь ноги, – горячо шептала она.
Глафира исполнила просьбу подруги и с наслаждением развела колени.
– Я всегда говорила, что твой аромат слаще всех ароматов Махневских полюбовниц. Ни у кого нет слаще п**ды, чем твоя.
Ловкий Танюшин язычок двигался по лабиринтам сочной Глафириной вульвы. Не прошло и трех минут, как Глаша застонала от наслаждения, а Татьяна ввела ей в алчущее лоно сразу несколько пальцев.
– Перевернись на живот, встань задом, я тебя как мужик раздвину. Даже лучше…
Глафира корчилась в неописуемом экстазе – острый кулачок Татьяны двигался в ней, распирая ее естество и доводя до острого блаженства.
– Я и ночью хочу тебя снова е**ть, – шептала рыжая распутница. – У тебя в комоде лежат такие толстые дилдо. В самый раз для тебя.
– Не-е-ет! – для порядку хныкала Глафира. – Толстые не войдут…
– Не только войдут, влетят. Тебя драть надо, как сидорову козу.
Они сами не заметили, как стрелки часов приблизились к трем. Глафира наскоро обмылась, оделась и побежала в цокольный этаж к доктору.
Возле белой двери с надписью «доктор» пахло йодом, касторкой, спиртом и какими-то мазями. Глафира едва отдышалась и робко постучалась в дверь.
– Войдите, – раздался приятный баритон.
Глаша вошла. В глаза ударил дневной свет, а также свет от нескольких газовых ламп.
– Вы новенькая? – спросил мужчина.
– Да, – чуть охрипшим голосом ответила Глафира.
Яркий свет не давал рассмотреть облик говорящего.
– Проходите, – голос звучал буднично и чуть устало. – Раздевайтесь за ширмой догола и садитесь в кресло. Меня зовут Николаем Алексеевичем. Я здесь служу доктором. Мы будем с вами встречаться каждую неделю на плановых осмотрах и почти через день на клистирах. Я постепенно все объясню.
Наконец Глаша привыкла к яркому свету. Перед ней стоял довольно высокий худощавый мужчина, лет сорока, с бородкой. Приятной наружности. В пенсне. Одет он был в белый халат с завязками на спине.
Глаша жутко смутилась, увидев довольно привлекательного доктора.
– Рылова Глафира Сергеевна? Так? Девятнадцать лет?
– Да. Скоро двадцать.
– Раздевайтесь за ширмой и садитесь в кресло.
Глафира, смущаясь и путаясь в завязках, раздевалась за ширмой. Спустя некоторое время, босая и беззащитная, она ступила на холодные плитки пола. Одна рука прикрывала груди, другая пыталась закрыть выпуклый лобок.
– Садитесь на кресло, бедра вперед, ноги широко раздвинуть.
И только тут Глафира увидела странного вида конструкцию. Это было кресло, какие она часто встречала у дантистов. Но это кресло было выше. И у него имелись специальные держатели для ног.
Глаша неловко присела. Доктор что-то дописал в карточку, а после спросил, не поднимая головы:
– Аборты, выкидыши были?
– Нет, – отвечала Глафира.
– Сыпь, горячка, чахотка, сифилис, тиф, холера, оспа?
– Нет, – мотнула головой Глафира.
– В детстве чем-то болели?
– Горло простужала.
– Зубы удаляли?
– Нет.
– В каком возрасте потеряли невинность?
– В восемнадцать, – ответила Глафира и покраснела.
– Первый раз был с супругом?
Глаша не отвечала.
Николай Алексеевич повернулся к ней.
– Я просто знаю, сударыня, что вы дама замужняя. От того и спрашиваю. Вы должны быть со мной предельно откровенны. Гораздо откровеннее, чем на исповеди. Иначе, у нас с вами не сложатся доверительные отношения. Вы поняли меня?
– Нет, в первый раз у меня было с моим троюродным кузеном, – охрипшим голосом отвечала Глафира.
– Муж был второй?
– Нет.
– Так-с, а кто же был второй?
– Приказчик Игнат.
– Хм? Сколько еще было половых партнеров?
– Еще один.
– Угу… Супруг Рылов?
– Нет… Это был другой мужчина. Надо назвать его фамилию?
– Желательно.
– Его зовут Горелов Александр Петрович, он служит чиновником по особым поручениям при губернском архиве. Я работала у него горничной.
– Угу, хорошо-с. А что же Рылов? Отчего не с супругом?
– У нас не получался с ним коитус.
– Вот как? – глаза доктора округлились.
– Преклонный возраст, половая слабость или увечность супруга?
– Да, что-то в этом роде.
– Хм, печально. Вы потому сбежали от него?
– А это так важно?
– Нет, это скорее частное любопытство. Ну-с, вы ложитесь. Не стесняйтесь. Руки у меня теплые, я все делаю аккуратно. Я осмотрю вас так, чтобы вам не было больно.
Глаша сидела вся пунцовая и не решалась раздвинуть ноги.
Доктор подошел к креслу.
– Пяточки кладите на эти желобки, я должен видеть вашу вагину. Это кресло Мари доставили из Германии. В России мало таких. Кресло это называется гинекологическим
и служит оно для осмотра пациенток, diphros paredros[19]. В обычных клиниках доктора до сих пор осматривают своих пациенток вслепую. Разработано сие волшебное кресло было по чертежам одного немецкого доктора. Прошу любить и жаловать. На нем вы будете, словно жрица приапического культа, восседать каждую неделю, – доктор хитро улыбнулся.
Глафира вся взмокла, прежде, чем решилась раскинуть ноги, именно так, как того требовал хитромудрый эскулап. Она почти ненавидела его за этот вальяжный и спокойный тон, за поднятые от удивления брови и легкую ухмылку.
Он подкатил к креслу металлический столик на колесиках, откинул белую салфетку, защипленую специальными ножницами, и взял из металлической кюветы какой-то предмет, похожий на лопатку. Он помахал им в воздухе.
– Инструменты только из прожарочного шкафа, очень горячие. Я буду смотреть вас с помощью этих приспособлений. Этот предмет называется зеркалом Куско, а это расширитель Симса. Употребляя эти инструменты, я смогу, как следует, рассмотреть то, что скрыто от постороннего глаза. А именно ваше влагалище и матку.
Глаша зажмурила глаза и почувствовала вторжение теплого металла. Ей не было больно или неприятно – скорее наоборот. Но от стыда и необычности процедуры, от чавкающего звука, сопровождавшего это действо, она вся сжалась… Потом в нее входил другой прибор, раздвигающий стенки вагины. Спустя время она ощутила внутри себя и пальцы Николая Алексеевича. Он водил ими внутри ее лона, и одновременно надавливал на живот.
– Угу, угу. Все хорошо-с. Зев чистый, матка маленькая. Все так, как и должно быть у нерожавшей женщины. Вагина у вас, Глафира Сергеевна, узкая и короткая. Это очень хорошо в вашем ремесле. А скажите мне на милость, вы всегда так обильно течете?
– Я не понимаю вас, сударь.
– Такое ощущение, что незадолго до визита ко мне у вас был половой акт, либо стимуляция.
– Можно, я встану? – прошептала Глафира, сгорая от стыда.
– Нет, пока нельзя. Что вы так засмущались, голубушка? Ваша обильная смазка повышает вас в цене, поверьте. Скажите, вас так возбудил мой осмотр? – спросил он и посмотрел на нее сквозь пенсне.
Глаша решительно мотнула головой.
– А, впрочем, это неважно. Я вот, что вам, сударыня, скажу: вы непременно должны испытывать пик сладострастия. Ежедневно! Вы слышите? Только тогда у вас не будет женских болезней, вызванных застоем крови. Наши клиенты, в своей основной массе, люди эгоистичные, и не заботятся о том, получила ли женщина полную разрядку. К тому же, довольно часто Мари использует различные афродизиаки, типа шпанской мушки. Есть средства, вызывающие еще большее вожделение. После сессий с мужчинами девочки сами доводят себя до оргазма с помощью пальчиков, дилдо или с помощью подруг. Но бывают и такие случаи, когда не помогает даже это. И они идут в мой кабинет. Я провожу специальный массаж вагины, и мастурбирую их так, что они получают хорошую разрядку. Очень важно в вашем ремесле, чтобы кровь вовремя отлила от малого таза.
Глаша смотрела в лицо доктору и таращилась от изумления.
– Только ханжи и неучи полагают женский оргазм менее важным, чем мужской. А есть и такие, кто умышленно считает женский оргазм прерогативой лишь распутниц. А самих женщин считают чуть ли не ведьмами. Диапазон ханжества и предрассудков, увы, очень широк. Наши женщины воспитаны в традициях постыдности естественных проявлений физиологии. Слышали ли вы о том, что во многих странах Азии и Африки всем девочкам ампутируют клиторы и сшивают наглухо половые губы?
– Как так?
– О, как мало вам известно о половых обычаях в мире. Я скажу более – наш извечный соперник, просвещенная и чопорная Англия, до сих пор практикует подобные операции. Есть даже целые научные школы, исследовательские труды и клиники, где подобные операции столь же часты, как ушивание грыжи или удаление аппендикса.
– Но зачем?
– Зачем? – доктор рассмеялся. – Я и сам бы хотел до конца это понять. Часть врачей считает, что ампутация клитора, а иногда и матки с яичниками, избавляет женщин от дурного характера и приступов истерии.
– Может, лучше женщин избавлять от никудышных мужей? Дикость какая!
– Да, вы правы, – Николай Алексеевич рассмеялся. – Хочу сразу предупредить, чтобы у вас позднее не возникло бестактных вопросов. В салоне у Мари проживает одна такая девушка. Ее зовут Софи, она прибыла вместе с хозяйкой из Парижа. Но ее родичи оскопили ее в угоду религиозным представлениям. Так вот, именно у нее, произведена самая отвратительная форма подобной операции. Которая называется инфибуляция или «Фараоново обрезание».
– Это как?
– Как? Я думаю, что скоро вы сами это увидите. На месте прекрасной вульвы у девочки совершенно гладкое место. Клиенты чаще всего ее имеют в анус. Мари никогда не дает ей афродизиаков, ибо бедняжка итак мучима жестоким желанием, которое не в силах ничем удовлетворить. Нет, она, конечно, испытывает какое-то сладострастие, но не полную разрядку. Увы… Но я должен был вас предупредить, чтобы вы не таращились потом на половые органы этой чернокожей девушки.
Глаша вздохнула.
– Ну-с, мы отвлеклись. Чисто визуально вы вполне здоровы, к счастью. Я так и запишу в вашу карточку и поставлю в известность Мари. Давайте, я ощупаю ваши груди.
Доктор обошел вокруг кресла. Волосатые руки легли Глафире на грудь.
– О, как тут все хорошо и полно, – констатировал он и нажал на соски. – Кушайте больше молочного. Груди должны быть белы и обильны.
Он с неохотой оторвал от Глашиной груди свои прохладные пальцы.
– Теперь, остановимся на анусе. Пододвиньтесь еще ближе, – доктор наклонился и посмотрел анус Глафиры в увеличительное стекло. – Хорошо-с, трещин и узелков нет, анус чистый. Это, знаете ли, очень хорошо. А теперь скажите, у вас был когда-нибудь анальный коитус?
– Да, – опустошенно ответила Глафира. – Но нечасто.
– Вам было больно?
– Да…
– Хорошо-с, но ткань у вас довольно эластична. Ладно, об этом мы поговорим с вами чуть позже. Скорее всего, завтра вам назначат клистиры. И еще – Мари не велела вам брить лобковые волосы?
– Пока нет, – рассеянно отвечала Глаша.
– Угу, я уточню ее рекомендации на дальнейшие дни. И наконец, один из самых важных вопросов. Это вопрос контрацепции.
– Что? – переспросила Глафира.
– Контрацепция – это предохранение от нежелательных беременностей. Глафира Сергеевна, абортирование в российском государстве запрещено по закону. И закон этот суров. В случае аборта женщину ждет – по букве закона – лишение всех прав состояния и тюрьма, а проводившего операцию – также лишение всех прав и ссылка в Сибирь на поселение.
– А что же делать?
– Не допускать, по возможности, подобного. Конечно, в столице можно найти повивальных бабок и даже врачей, рискующих за деньги, преступить закон. Однако я этим самолично не занимаюсь. А потому, сразу после полового акта, вы должны удалиться в уборную и ввести себе в вагину тампон, смоченный в лекарстве. Это лекарство разлито во флаконы, имеющие красную этикетку. Я сам готовлю состав этой смеси и лично поставляю ее всем своим пациенткам каждую неделю. Если сделать все быстро и правильно, то беременность почти исключена. За десять лет моей практики лишь две девочки умудрились-таки забеременеть, несмотря на все предупредительные меры. Но, согласитесь, это не так много. А половых сношений у нас еженощно происходит от пятидесяти, до ста. Ах, если бы собрать в одном резервуаре все то семя… – доктор странно ухмыльнулся. – Простите, я шучу…
Глафиру тошнило от очевидных, едких и скабрезных признаний доктора. Тошнило от его внимательных, масляных глаз, от его прерывистого дыхания. Противны были и его назойливые касания. Ей казалось, что он чуть дольше необходимого задерживался на участках ее обнаженного и беспомощного тела.
– Слезайте с кресла Завтра снова придете ко мне, но уже в шесть вечера. Все поняли?
– Да, – обреченно отвечала Глаша.
Сразу после доктора Глашу отправили в маленькую мастерскую, также находящуюся на цокольном этаже здания. Там две портнихи сняли с нее мерки и показали журналы с фасонами новых платьев.
– Мари велела сшить для вас сразу три вечерних платья. Посмотрите, пожалуйста, эти ткани.
Портнихи развернули перед Глафирой несколько рулонов с шелком, барежем, атласом, дымкой, люстрином, шине и прочими очень дорогими тканям, привезенными из Англии, Франции и стран Востока. Тут же лежали коробки с разноцветным бисером, пайетками, стразами и перьями. Пестрели мотки разноцветного кружева. От такого немыслимого богатства у Глаши разбежались глаза.
– Мари сказала вам сделать одно платье чуть строже, но по фигуре, из бархата и кружева. А два других из китайского шелка и дымки, с оголенными руками, спиной и низким декольте.
Глаша только кивала, увидев разнообразие вычурных фасонов.
– Какие цвета вы предпочитаете?
Она нерешительно молчала.
– Если вы позволите, то бархат мы возьмем черный. К нему подойдет жемчуг. Такое элегантное платье с небольшим турнюром. А два открытых мы сделаем из красного и белого шелка. Вы согласны? Тут будет отделка из кружева, а тут небольшая драпировка и белые перья.
Глафира только кивала в ответ, широко распахнув глаза.
Да, мои дорогие читатели, при всей возвышенности натуры, нашей героине было не чуждо желание красиво и дорого одеваться. Как и любой хорошенькой женщине. А, впрочем, хорошо и модно одеться не прочь любая женщина.
– Ваши платья будут готовы через три-четыре дня, а сегодня примерьте это платье. Оно готовое, и как раз вашего размера.
Глаше помогли надеть удивительное платье. Оно было синего, кобальтового оттенка, и фасон его поражал изяществом. Овальное декольте, отороченное мелкими цветами с алмазами, в середине каждого, подчеркивало нежную форму Глафириной груди. Талия затягивалась узким корсетом, а длинные руки были обнажены.
Когда Глафира вышла к портнихам, они ахнули:
– Bellissimo!
– Vous êtes la femme la plus séduisante[20]
К ним в примерочную заглянула сама хозяйка, Мари.
– Ну-ка, ну-ка, покажись, – она обошла Глашу. – Они правы. Tu es une femme sublime[21]
– Merci madame, – Глафира в смущении потупила глаза.
– Ты была уже у доктора?
– Да.
– Я осведомлюсь у него о результате. Чуть позже я зайду к тебе.
Ближе к семи часам Мари пришла в комнату к Глафире.
– Со стороны медицины у тебя все в порядке. Глаша, сегодня твой первый день. Я выпускаю тебя на работу в салоне. Для первого раза у тебя будет несложное задание. Обычный мужчина, скорее всего, молодой. Чтобы тебе не возиться с эрекцией. Не бойся, я все устрою. Я подберу тебе мужчину с традиционными пристрастиями. Это будет обычное половое сношение, без изысков. Без анального секса. Пока ты будешь лишь привыкать. Старайся быть веселой, немного томной. Старайся понравиться, чтобы клиент был всем доволен. Если он кончит в тебя, сразу же ступай в уборную. Доктор сказал, в каком пузырьке находится контрацептив?
– Да.
– Он всегда находится под красной этикеткой. На этажерке, в ванной, в стеклянной банке лежат марлевые тампоны. Ты должна присесть на корточки и глубоко ввести тампон, смоченный в этом лекарстве. Держать его там надо не менее пятнадцати минут.
– А если клиент снова захочет соития?
– Тампон не помешает. Но вообще, мы заранее обговариваем время и количество актов. Сегодня у тебя будет, скорее всего, один акт, максимум два. Все понятно?
– Да, мадам.
– Сейчас к тебе придет мастер куафюры и мастер по удалению волос и правке ногтей. Ровно через два часа я введу тебя в салон на знакомство с клиентами. Да, волосы на лобке пока не брить.
Мари удалилась.
В комнату к Глафире пришли две женщины, одетые в платья горничных. Обе, без лишних разговоров отправились в ванну и вернулись уже оттуда с тазами, кувшинами и ванночками для рук. Одна женщина завивала густые Глафирины волосы горячими щипцами и укладывала их в прическу, другая полировала бархоткой ногти на руках и ногах. В ход пошли бритвы, пемза, множество щипчиков и прочих предметов дамского туалета.
В довершении всего Глаше припудрили носик и щеки, а также накрасили сурьмой ресницы. Легкое розовое масло легло на пухлые губы.
Через два часа в ее комнату заглянула Мари. Глафира стояла в новом синем платье, на высоких каблучках темных изящных туфелек, с высокой прической из подвитых локонов и казалась такой немыслимой красавицей, что Мари невольно воскликнула:
– Какой твой братец все-таки болван! Упустить такое сокровище!? Душка, видел бы он тебя сейчас…
Мари взяла Глафиру за запястье и, проведя по длинному коридору, вывела в огромный, залитый светом, зал.
– Messieurs, je veux vous présenter notre belle. Elle s'appelle Glafira Sergeevna!
Мари сделала почетный круг со своей новой пансионеркой. Глаша от смущения плохо видела вокруг. Она слышала звуки музыки, чувствовала ароматы немыслимых духов, шуршание тканей, щелканье лорнетов. Перед затуманенным взором плыли чьи-то мужские и женские лица. Среди них мелькнуло чуть вытянутое лицо африканской дивы в желтом платье и эгретой в высокой прическе. Она слышала цокающие возгласы «Charmant!», чувствовала призывные мужские взгляды и завистливые женские. Ее тонких пальцев касались влажные поцелуи чьих-то губ, усы щекотали ладони.
И в этой пестрой карусели, в которой она плохо осознавала происходящее, к ней подлетел тот элегантный красавец с легкой рыжиной на русых кудрях, которого она впервые повстречала в доме Горелова, тот пересмешник, что снился ей ночами в бреду их маленькой комнатки в Щербаковом переулке, тот странный и нахальный гаер, чье лицо она увидала в тазу с колодезной водой у знахарки Мариванны.
И именно его сейчас она различила явственнее всех остальных. Казалось, что лучи софитов, выделяют лишь его фигуру на фоне безликой толпы. Он улыбался и протягивал ей алую, словно кровь, розу. Глаша пошла на его зов, будто завороженная. Он был настолько красив и элегантен в новомодном черном фраке и белоснежной сорочке с небольшим жабо, и настолько в эти минуты похож на Махнева чертами безупречного лица, что Глафира охотно приняла от него цветок. В зале повисла тишина, и вдруг тапер заиграл Лунную сонату. Глаша узнала эту мелодию по первым аккордам. Сильные мужские руки подхватили ее, и они медленно закружили в танце. Остальной зал уплыл куда-то и свернулся в маленькую точку. Вокруг отсутствовали люди, звучала лишь музыка, а напротив было лицо этого красивого господина. Его глаза темнели двумя бездонными колодцами.
– Глафира Сергеевна, вы забыли, как меня зовут? – с улыбкой спросил он.
Он не размыкал губ, его слова сами лились ей в голову.
Глаша растеряно кивнула.
– Я напомню вам. Меня зовут Викторо̀м. Но это не главное. Главное то, что вы – божественно прекрасны. И этот синий цвет. Цвет кобальта. Он так вам идет. Это – мой любимый цвет. И прав был мой Le Favori, вы стоите огромной любви. Сначала мне хотелось с вами только шутить. Я гаерствовал и лукавил. Но, похоже, мое лицедейство исчерпало себя. Мне не хочется более дурачиться. Вы достойны лучшей участи. О, ваш тонкий дух, как он прекрасен. Я чувствую его теперь за сотни верст и миров. Похоже, я сам влюблен в вас не на шутку. Я, старый демон… Меня разрывают противоречивые чувства: с одной стороны, я очень рад, что вы наконец-то оказались здесь. Я сам вас вел сюда, ибо желания моего Le Favori для меня – закон. Но, в тоже время, увидев вас, я готов забыть обо всех обязательствах, похитить вас и сложить свои темные крылья у ваших ног, – глаза мужчины полыхали смолой, в зрачках проносились молнии.
Сквозь ткань платья и толщину корсета она чувствовала жар его пальцев, ее губы тянулись к его губам. Но в этот момент острый шип розы проколол ей до крови палец. Маленькая капля медленно и пухло ударилась о зеркало паркета. Глаша вскрикнула и чуть не лишилась чувств. И разом вернулось все – звуки, запахи, лица.
– Простите меня, Глафира Сергеевна. Я не должен был, – упругие губы коснулись раненного шипом пальца.
Викто̀р слизнул капельку ее крови.
– Я забываюсь, что вы для меня лишь мотылек, легкий и прекрасный, способный сгореть от одного моего касания. Как бы там ни было, теперь я ваш покровитель навсегда, – мужчина галантно поклонился и отпустил ее руку и талию.
– Глафира Сергеевна, – ее тормошила за плечо Мари. – Что с вами? Господа, откройте окно. Нашей красавице стало дурно. Здесь сегодня сильно натоплено.
– Кто он? – прошептала побледневшая Глафира.
– Кто?
– Этот мужчина, Викто̀р?
– У нас нет сегодня посетителей с этим именем. Ты вышла в зал, и тебе стало дурно. На тебя сегодня столько желающих. Дают баснословные деньги, – горячо шептала Мари. – Но я помню, сегодня лишь один мужчина. Я обещала. Иди к окну. Смотри, как все кобели смотрят на тебя, ma chérie. Ты сегодня произвела фурор. На тебя целая очередь.
Глаша промолчала. Она поднесла к глазам уколотый палец. На нем не было раны. Не было в ее руках и розы.
В этот же вечер один из молодых и внешне приятных мужчин, графского роду, светский щеголь и ловелас, увел ее в собственную комнату. А далее Глафире показалось все слишком обыденным. Мужчина гусарил, старался ее рассмешить, заказывал в номер шампанское и фрукты. Смущался сам и смущал Глашу. И, наконец, припал к ее губам страстным поцелуем.
– О, как вы прекрасны! – повторял он, обнимая и прижимая ее к себе. – Вы здесь недавно?
– Да…
– Я сражен вашей красотой, Глафира Сергеевна. Можно я стану вашим единоличным любовником? Я очень богат. Или, я готов жениться.
– Простите, эти вопросы решаю уже не я, – с безразличной улыбкой отвечала ему Глафира.
Граф был молод и хорош собой, но отчего-то совсем ей безразличен. Она спокойно разделась перед ним догола и легла на кровать. При виде ее роскошного тела, граф задохнулся от страсти. Он тоже быстро разделся и навалился на нее всем телом, осыпая страстными поцелуями.
– Вы позволите? – тяжело дыша, он показал глазами на ее лобок. – Я очень люблю там ласкать дам.
– Да, конечно, – отвечала она.
Сильные руки подвинули ее на край кровати и развели ноги. Глафира почувствовала, как язык мужчины принялся вылизывать лепестки влажной плоти. Мужчина, имени его Глафира так и не запомнила, мычал от наслаждения.
«Ну, доктор, что вы на это скажете? – думала Глафира. – Не все мужчины эгоисты…»
Через несколько минут Глафрира бурно разрядилась – ее полные ляжки сжали черноволосую мелкую голову мужчины, а пальцы впились в его волосы.
– О, как быстро ты кончаешь, – шептал он в восхищении.
Когда Глафира содрогнулась в последней судороге, сжимающей ее вагину, граф вскочил на ноги и направил совсем скромный член в ее тесное лоно. После нескольких коротких движений он очень быстро финишировал, облив Глафиру доброй порцией семени.
Помня слова Мари и доктора, Глафира, не мешкая, отправилась в уборную и сделала там все, чтобы предотвратить нежелательный приплод. Она даже понюхала лекарство из красного флакона. Удивительно, но оно отчего-то сильно пахло лимоном и какой-то смолой. Глаша не удержалась и лизнула пальцы. Так и есть – жидкость была кислой на вкус.
Спустя полчаса ее клиент ожил и предложил ей снова заняться любовью.
– Понимаешь, я снова должен тебя полизать, – попросил он. – Иначе мой друг не встает. Повернись, пожалуйста, попочкой. Я оближу тебе ее и писю тоже. Можно, а? Ну, пожалуйста…
Глаша готова была глупо рассмеяться – граф казался ей удивительно смешным, в те моменты, когда он говорил об интимности. Смешным и нелепым, с вытянутыми в трубочку, мокрыми губами. Но сдержала себя. Она просто повела себя так, словно была королевой. Она и чувствовала себя таковой.
– Только лижи лучше, мой верный песик, после попочки ты вылижешь еще раз мою писю. Но вставишь туда это дилдо, – она подала ему внушительного размера деревянный член с большой круглой шишкой на конце и встала задом, широко раздвинув ягодицы.
– О, несравненная, я твой верный пес и сделаю все так, как ты хочешь.
Он с наслаждением исполнил задуманное, а когда она перевернулась на спину, он с трудом протиснул ей в скользкое лоно деревянного молодца.
– Шевели им лучше, – хрипела Глаша от наслаждения. – Шевели быстрее и лижи…
В этот раз ее оргазм совпал с его. Но любовник кончил ей на ногу.
– Она лениво поднялась с кровати и пошла в ванну. Перед уходом она холодно обронила ему:
– Ваш визит на сегодня исчерпан, господин Н. Я более вас не задерживаю.
Она интуитивно подобрала тон и роль госпожи в этом свидании. Граф был от нее без ума и тут же записался в конец длиной очереди из клиентов, расписанной на весь месяц.
Позднее Мари сообщила ей о том, что он заплатил за ночь с Глафирой двести рублей и пообещал еще столько же, если Мари поставит его вне очереди. Мари обещала подумать.
Утром Глаша проснулась довольно поздно, ближе к полудню. На столике возле кровати стоял завтрак, прикрытый крахмальной салфеткой, а весь пол ее комнаты был уставлен огромными вазонами, полными роскошных букетов. В каждом букете таилась визитка с признаниями в любви.
А на подоконнике, в одинокой бутылке из темного александрийского стекла, стояла та самая, яркая, словно кровь, роза.