Глаша все чаще стала оставаться на ночь в квартире у Горелова. Татьяна, на удивление, не перечила ей. Она вообще вела себя немного странно – задумчиво молчала, уходила одна гулять, не мучила Глафиру расспросами и ревностью. И еще Глаша стала замечать, что ее подруга не проявляла в постели прежней активности. Она уже не ласкала Глашу по ночам, а просто ложилась с краешку и тихо засыпала. Но, утомленная бурными ласками Горелова, Глаша не видела или не желала видеть всего того, что происходило с Таней.

На смену золотым осенним дням пришли ноябрьские колючие ветра и свинцовые дожди. На мостовых появилась скользкая наледь. Все чаще шел снег. В такие дни вода в Фонтанке казалась почти черной.

И такими же черными были теперь мысли рыжеволосой Татьяны Плотниковой. Она давно догадалась о связи Глафиры с новым хозяином. Догадалась, но молчала.

Меж тем щедрый Горелов платил Глаше довольно приличное жалование. Все деньги она все также отдавала Танюше, на сохранение.

– Холодно уже стало. Надо тебе пальто теплое справить, капор на меху и ботинки с галошами. Не то простынешь. Я сама-то пальто пошила себе на ватине и шаль старая сгодится. А тебе-то, при твоей службе, не пристало ходить, как замарашке, – сказала как-то вечером Татьяна, не глядя Глафире в глаза. – Не то простудишься, не дай бог. В этом каменном городе ветра больно злые, а люди больные. Слыхала, много чахоточных.

– Спасибо Танечка, за заботу. Ты себе лучше что-нибудь купи. И белья постельного можно нам еще пошить. А обо мне не беспокойся. Александр Петрович, – тут она на минуту запнулась и покраснела. – Словом, он обещал меня завтра отвезти в один магазинчик на Невском и купить мне немного одежды на зиму.

– Какой щедрый хозяин, – снова, не глядя на Глашу, обронила Татьяна. – Его супруга тоже поедет с вами?

– Да, конечно, – врала Глафира. – Они всем своим горничным и прислуге обещали купить зимнюю одежду.

– Дай бог им здоровья за их доброту к людям, – делано подивилась Таня.

– Да, деньги они не считают.

* * *

Александр Петрович и вправду, как и обещал, с утра, поехал с Глашей на извозчике в магазины на Невском. Они обошли несколько и купили Глафире зимнее пальто на беличьем меху, круглую, очень изящную шапочку, также из меха голубой белки, которая очень была ей к лицу, муфту, теплые ботинки, три довольно симпатичных платья. К слову сказать, ткань и фасон этих платьев были очень далеки от тех, что обычно носили горничные. Скажем прямо – это были очень дорогие и модные наряды. Затем они заехали в магазин с дамским бельем. Горелов остался в роскошном вестибюле, поджидать Глафиру Сергеевну, пока она сама выбирала себе чулки, корсеты и батистовые сорочки.

К вечеру они выехали с Невского с полным ворохом свертков, бумажных пакетов и круглых шляпных коробок. По дороге они заскочили в недавно открытый гастроном купцов Елисеевых. И Александр Петрович купил Глаше кулек с крымским курабье, и коробку французского фигурного шоколада. Себе же он прикупил прованской буженины, копченостей и несколько бутылок рейнвейна.

Горелов посматривал на Глашу с гордостью.

– Ты довольна? – смеясь, спрашивал он.

– Да, – кивала она.

Но была ли она довольна? Едва ли… Все, что ныне происходило с ней, казалось ей чем-то зыбким, словно сном. Она чувствовала налет нарочитости и искусственности в происходящем. Нет, Горелов не был ей противен. Она даже получала с ним столь желанное физическое удовлетворение, но при этом душа ее безучастно молчала. Она стыдилась этой связи и, как могла, утаивала ее от Татьяны. Глафира совершенно четко осознавала временность этих отношений. Она словно бы и не жила, радуясь каждому дню, а переживала, пережидала минуты, часы, череды пустых дней. Внешне они были наполнены жаркими объятиями и безрассудной чувственностью. Но внутри…

Она постоянно думала о… Владимире. Даже в минуты страсти ей часто казалось, что на месте Горелова находится ОН. Глаша закрывала глаза и начинала грезить. А Александр Петрович вдруг с удивлением обнаруживал подле себя, пуще прежнего, стонущую и извивающуюся от страсти молодую женщину и, несомненно, приписывал себе источник ее такого бурного и внезапного вдохновения.

* * *

– Глаша, девочка моя, я так хочу, чтобы ты при мне померила то, лиловое платье, что мы купили в салоне у madame Moreau, – говорил он ей за обедом, после того, как они вернулись из магазинов.

– Александр Петрович, право, это вы настояли на его покупке. Я даже носить его не собираюсь. Слишком много оборок и этот вырез… Мне кажется, cette robe est vulgaire.

– Вот еще новости? – фыркнул он. – А я уверен, что платье довольно славное. И потом я согласен, чтобы ты носила его только в моем доме и нигде более.

Он помолчал еще минуту и произнес:

– Vous êtes la femme la plus séduisante![10]

Она покраснела и опустила глаза.

– Я все время думаю о вашей супруге. Она может приехать внезапно, а тут я… В совсем неподобающем для горничной наряде.

– Успокойся, милая. Ты думаешь не о том, о чем следует. Думай о приятном, о нас с тобой. Моя супруга приедет в столицу еще не скоро. А до этого она пришлет письмо. Она всегда так делает. Мы не живем вместе, но вполне уважаем друг друга.

– Мне сегодня надо бы уйти пораньше, – заторопилась Глафира.

– У меня были иные планы. Ты не здорова или устала?

– Спасибо, я здорова. Я просто хотела побыть с подругой, погулять. Я так редко бываю дома последнее время.

– Правильно, ведь у тебя теперь есть я, – он придвинулся ближе. – Скажи, я нравлюсь тебе?

Глаша смущенно пожала плечами, а после кивнула.

– А я хотел бы не просто нравиться тебе, но и стать возлюбленным твоим.

Глаша чуточку переменилась в лице и отстранилась.

– Александр Петрович, давайте не будем об этом.

– Почему, счастье мое?

– Потому, что я не верю в это чувство.

– Ты не веришь в любовь?

– Да, – твердо сказала она. – Я не верю в любовь.

– Да, отчего же? Когда? Когда, сия милая барышня успела разувериться в самом прекрасном человеческом чувстве?

– Я не хочу об этом говорить, – оборвала его Глаша.

– О, я чувствую, что кто-то иной, уже до меня, разбил ваше сердце, дорогая моя Глафира Сергеевна. Кто же он? Признайтесь. Расскажите мне. Я даже завидую этому господину. Видимо, именно он сорвал печать вашей непорочности.

– Зачем вам это?

– Мне интересно все, что касается вас.

– А мне уже нет, – ее глаза неожиданно заволокло слезами, а руки предательски задрожали.

– Да, как он мог? Вы до сих пор его любите??

– Александр Петрович, я умоляю вас, сменить тему разговора. Иначе, я уйду.

– Куда? Ваш официальный рабочий день еще не закончился, – с легкой досадой отозвался он.

– Конечно… – она поспешно вытерла слезы. – Я готова приступить к своим непосредственным обязанностям. Скажите, что я должна протереть, помыть?

– Помыть? Пожалуй… – медленно произнес он. – Сейчас ты будешь исполнять все то, что я тебе прикажу.

Она посмотрела на него вопросительно.

– Как я уже сказал, ты примеришь новое платье и белье, – жестко, в приказном тоне, произнес он. – Корсет, чулки с подвязками и платье с туфлями. Панталоны не надевай. Но перед этим ты примешь ванну. Иди, я распорядился налить горячей воды. Раздевайся и жди меня.

«Вот оно… Что он придумал на этот раз? Эти нелепые платья я должна еще и отработать», – с печалью думала она.

Но и возбуждение нарастало по мере того, как слышала она чуть грубоватые мужские приказы.

«Я точно одержима…»

Глаша отправилась в уборную. Мягкий свет газовой лампы струился на метлахскую половую плитку. Золотистые блики переливались и на воде, доверху наполненной мраморной ванны. От нее шел легкий пар. Здесь было уютно и тепло. Глаша присела на велюровую банкетку и медленно стянула с себя чулки. Ей вдруг стало холодно, и захотелось как можно скорее, окунуться в воду. Она быстро сняла с себя юбки, блузку и расшнуровала корсет. Через несколько минут она уже жмурилась от удовольствия. Рядом с ванной, на деревянной полочке, лежали мочала и фигурные куски французского мыла. Глаша чувствовала его тонкий розовый аромат.

Дверь в ванну распахнулась, пустив полоску дневного света угасающего дня. В проеме показался Горелов. Он был одет в шелковый мужской халат, доходящий ему почти до самых пят. Он стремительно подошел к ванной.

– Сегодня я вымою тебя сам, – сообщил он Глафире.

– Но?

– Никаких возражений. Это доставит мне удовольствие.

Александр Петрович намылил мочалку и заставил Глафиру встать во весь рост.

– Твою прелестную головку мы сегодня мыть не станем, не будем портить прическу.

Глашины волосы были завернуты в небольшую ракушку, скрепленную на затылке черепаховым гребнем.

– Протягивай мне руки, ноги по очереди. Я буду их натирать мочалой и смывать водой.

Глаша стояла вся розовая от горячей воды и нарастающего смущения. Капли воды стекали по плечам и тонкими ручейками огибали большие груди, струясь по животу. Голелов присел на край ванны и стал намыливать мочало. Затем он по очереди натер Глаше руки и ноги до самых пяток.

– Повернись спиной, – скомандовал он.

Глафира почувствовала его жесткие движения по ее лопаткам, талии и пояснице. Ей пришлось ухватиться руками за стену – так энергично Горелов натирал ее тело. Рука нырнула к ягодицам. Настырные пальцы вошли в сжатую расщелину.

– Расслабься! – приказал он и легонечко шлепнул ее по тугому заду.

От неожиданности Глафира ойкнула и в этот же момент почувствовала вторжение скользких пальцев в собственном анусе.

– Зачем ты так сжимаешься? Сегодня я намерен взять тебя тут.

– Нет, этого я не люблю, – горячо зашептала она и попыталась изогнуться.

Он не стал ее слушать. Удерживая одной рукой возле себя, он настырно протолкнул два пальца в скользкий Глашин тоннель и стал ими слегка трясти. Глаша простонала в ответ, а Горелов перехватил этот стон страстным поцелуем. Его язык ворвался в губы, широко раскрывая ее рот, а пальцы протиснулись еще глубже. Глаша пыталась удержать его нахальную руку. Она останавливала ее скользкими ладошками, трепыхалась и мычала. Но он был сильнее.

– Стой спокойно, – приказал он и к счастью вывел пальцы из ануса.

Сердце Глафиры билось возле самого горла.

– Не надо, что вы делаете? Мне жарко. Позвольте, я выйду из ванной?

– Нет, не позволю. Я только начал, – тихо и властно отвечал он. – Посмотри, ma puce, что ты с ним делаешь…

И только тут Глаша заметила, что пола халата приподнялась, упруго торчащим членом. Горелов нарочно отвел полу в сторону и показал Глаше боеготовность своего инструмента.

– Я еле терплю, но все равно не упущу из виду твою главную красоту.

Он взял ее за руку и повернул к себе передом.

– Присядь чуточку. Я хочу намылить твою нежную писеньку, которая, уверен, тоже ждет меня.

Настырные пальцы скользнули во влажную расщелину выпуклого Глашиного лобка. А после он намылил ладонь и провел ею несколько раз – туда и обратно.

– О, тут не только мыло… Ты вся скользкая и без мыла. И секель твой припух. Потерпи, сейчас я его приласкаю.

Глаша закатила от наслаждения глаза. Тело, ее главный предатель, снова содрогалось от приступов всесокрушающей похоти. Теперь ей казалось, что она примет его даже сзади.

Горелов принялся скользить пальцами по припухшему клитору, заходя в обе расслабленные дырочки. От наслаждения Глафира только мычала, хватая ртом воздух. Внезапно он остановился и окатил ее водой. Еще пару чистых кувшинов воды были вылиты на ее руки, плечи, живот и спину. Глаша дрожала и кусала губы от возбуждения. Он отлично видел, что она всем своим телом, каждой его клеткой желает продолжения. Она изнемогала от желания. Руки и ноги сделались ватными, движения плавными. Девушка заглядывала ему в глаза, пытаясь вымолить продолжение ласки.

– Иди я вытру тебя полотенцем, – игнорируя ее взгляды, командовал он.

Почти не видя ничего вокруг, Глаша перекинула стройную ногу через край ванны. Прикосновения пушистого полотенца немного вывели ее из оцепенения. Он, словно усердная нянька, вытирал ей руки, ноги, живот, лопатки. А она… Она стояла, закусив губу, в глазах закипали слезы.

– Ну, все. На сегодня ты свободна, – вдруг сказал он. – Иди, одевайся. Можешь идти домой.

– Домой? – у нее предательски задрожал подбородок

Глафира уже не сдерживала рыданий. Она вся тряслась от плача. Она подхватила одежду и хотела выскользнуть из уборной. Но в самый последний момент Александр Петрович перехватил ее руку и силой удержал возле себя. Глаша дернулась. А он крепко сжал ее в объятиях.

– Дурочка, успокойся. Мне просто нравится тебя мучить. Я просто ревную тебя к тому… кого ты любила.

Она плакала в его объятиях.

– Я хотел еще немного помучить тебя. Но, так и быть – не сейчас. Сядь, – рука махнула на борт ванны. – Сядь и разведи ноги.

Глаша, смущаясь и всхлипывая, исполнила его просьбу.

– Шире! Раздвинь ноги шире… – последние его слова она услышала чуть приглушенней. Черноволосая голова нырнула к ее паху.

Глаша простонала от наслаждения. Несколькими движениями языка он заставил ее клитор вновь пробудиться.

– Прошу тебя, не убирай. Прошу, – шептала она сухими губами. – Прошу. Ну-уу-уу. Да! – кулачки сжали пряди его волнистых волос.

Она вскрикнула и замычала. Он не убирал языка и продолжал ласкать ее до тех пор, пока она не зарычала:

– Все, не надо! А-аа-аа, больно. Нет!

Через минуту она обмякла и чуть не свалилась снова в ванну. Сильная рука Горелова подхватила ее за талию.

– А теперь становись задом и обопрись руками. Выгнись.

Через минуту Глаша почувствовала в себе каменный член Александра Петровича. Но как теперь она сама хотела этих движений. Все ее тело двигалось ему навстречу. Горелов мычал от наслаждения. И снова, перед самой кульминацией, он выскользнул из нее – теплые капли шлепнулись на поясницу.

Он, пошатываясь, отошел прочь.

– С твоим облачением в новое платье мы чуточку повременим. Его, как и твою заднюю подружку, я оставлю на десерт. Пойдем, немного полежим.

Они вышли из душной ванны, и Глаша тут же упала на кровать. Она сама не заметила, как сон смежил ее веки. Он полюбовался ее обнаженным телом и накрыл его легким покрывалом.

* * *

Проснулись они оба за полночь и почувствовали, что совершенно выспались. Горелов зажег в комнате свечи. Их теплый свет делал тени длиннее. Глафире было так хорошо, сидеть на мягкой перине, поджав под себя колени и смотреть на пламя свечей.

– Здесь стало прохладнее, я разожгу камин, – обронил он.

Глаша посмотрела за окно – оно казалось белым. На улице шел первый снег.

Александр Петрович принес бутылку рейнвейна и копченую говядину – ту, что они купили в Елисеевском. Глаша вспомнила про крымское курабье и достала из сумки кулек с рассыпчатым лакомством. Совсем по-семейному они поужинали вместе и выпили вина.

– Тебе нравится у меня?

– Да, – с улыбкой отвечала она.

Он раскурил трубку и, щурясь от дыма, стал разглядывать плавные линии ее роскошной фигуры.

– Быть может, ты все-таки расскажешь мне о нем?

– О ком? – она сделала вид, что не поняла.

– О том, кого ты так страстно любила.

– Перестаньте, Александр Петрович, я никого не любила, – отмахнулась она.

– Врешь… А меня ты любишь?

– Не знаю. Любовь – это слишком сложное чувство, – лгала она, отводя в сторону глаза.

– Он хорош был в постели? – невозмутимо продолжал он.

– Ну, прекратите, – она закрыла глаза.

За окном выла вьюга, а здесь, в комнате, было так уютно и тепло. Трещал огонь в камине, по комнате плыл аромат вина, сладкого табака и курабье.

– Ну, хватит дремать, – сказал он. – Прислуга вся спит, а потому нам будет очень удобно.

– Что удобно?

– Я приглашаю тебя на свидание в музыкальный зал. Ты должна одеться в новое платье и прийти туда через четверть часа. Я полагаю, тебе хватит времени, чтобы одеться?

– Да, хватит… – немного рассеянно молвила она.

Ей так не хотелось, вставать из теплой и мягкой постели и участвовать в новом представлении, где она, по прихоти хозяина, должна была играть новую роль. Сам Горелов накинул халат и стремительно покинул комнату.

Глаша подошла к шелковой оттоманке, на которой лежали все свертки с покупками, и распаковала пакет с новым лиловым платьем. Платье и в правду выглядело роскошным. Пальцы ощутили жатый шелк и приятную шершавость гипюра в тон к самому платью.

«Вот бы Владимир увидел сейчас меня в этом платье…» – совсем не к месту подумала она. И эти мысли отчего-то заставили ее двигать быстрее руками. Она развернула и другие шуршащие упаковки – в руки упал тонкий фильдекос французских чулок с подвязками, коротенькая рубашка, отороченная рюшами и гипюром. В большом свертке лежал плотный корсет с передней шнуровкой. Такую шнуровку она сама могла завязать, без помощи посторонних. Были тут и ее любимые панталоны с разрезом в шаге. Но их он велел не надевать.

Через четверть часа, как и обещала, она была уже готова. Платье сидело на ней как влитое, подчеркивая изгибы тонкой талии. Низкий вырез открывал полушария волнительно прекрасного бюста.

«Как налиты мои груди, – думала Глаша. – Вот бы сейчас в Махнево, в баню. Я все бы отдала, чтобы он сейчас увидел меня в этом платье».

Касанием пальцев она легонечко приподняла подол и посмотрела на легкие бархатные туфельки на каблучке. Глаша стояла перед зеркалом и в свете нескольких свечей любовалась собственным отражением. Ее фиалковые глазищи искрились от огня, а взгляд казался прекрасным и таинственным. Она улыбнулась собственному отражению. Оправила прическу и решительно вышла из комнаты.

В коридоре тоже горело несколько газовых ламп, а еще белый мягкий свет шел от ночного окна – один из пассажей заканчивался высоким полукруглым окном, за которым летом открывался балкон. Глаша невольно залюбовалась на белые хлопья снега. Вьюга прекратилась, и снег теперь падал медленно. Небо за окном казалось белым.

«Скоро Рождество, – подумала Глаша. – Как я хочу наряжать елку».

На душе стало светло и радостно, радостно от предвкушения зимнего праздника. Ей казалось, что в самый Сочельник должно случиться что-то необыкновенное. Но, что?

И она придумала себе новую сказку: «Владимир Иванович очень тоскует по мне. И должно быть догадался, что я уехала от мужа в столицу. И он… он… приедет сюда и разыщет меня. Вопреки всему. Приедет и найдет. Потому, что не может быть, чтобы его душа осталась безучастна к моей любви. Так не бывает. Просто не бывает. И раз я думаю о нем, то он этого не может не чувствовать. Он осознал свои ошибки. И он… он… скучает по мне» – Глафира в волнении прошла по коридору до большого окна. Лбом она уперлась в холодное стекло. Двор был пустым и белым от снега.

«Вокруг ни души. Хоть бы Александр Петрович заснул. Я хочу побыть одна…»

Но вдруг ей показалось, что в темном проеме коридора раздались тихие шаги. Она вздрогнула. От высокой двери, за которой находились покои супруги Горелова, отделилась высокая мужская фигура. Раздался легкий поворот ключа. А после фигура стала стремительно удаляться прочь. Сноп газового света выхватил широкую ливрею молодого дворецкого. Он явно выходил из покоев госпожи. Но что он там делал? И откуда у него ключи? А, может, ей это лишь показалось? Глаша зевнула – хотелось спать. И в этот момент со стороны зала она услышала два фортепьянных аккорда.

«Господи, он же назначил мне ночное рандеву в музыкальном зале. А я тут разгуливаю». От волнения она позабыла о странной ночной встрече с Яковом.

Глафира устремилась в музыкальный зал. Вход претворялся двумя высокими стеклянными дверями с позолоченными ручками и цветными витражами. Ночью это помещение казалось особенно огромным. Горелов предварительно зажег почти все канделябры, расположенные по стенам этого роскошного зала. Сам он сидел на мягкой сафьяновой банкетке, возле рояля с открытой крышкой. Черный глянец рояля утопал в смоляной бездне. Пламя свечей множилось и играло на зеркале лака. Такими же черными казались гладко зачесанные и напомаженные волосы этого мужчины. Одет Александр Петрович был в строгого покроя фрак, белоснежный тугой воротник подпирал чисто выбритое лицо. Он повернул голову к Глафире. Она снова отметила про себя, что этот мужчина необыкновенно породист и красив. Тонкие кисти ухоженных рук мягко легли на белые клавиши. Хищным всполохом блеснули бриллианты на запонках. Горелов принялся играть. Это была Вечерняя серенада Шуберта. Глаша очень любила эту мелодию. Она во все глаза смотрела на Горелова, на то, как он играл, а в ее сердце закипала тоска. Она знала, кто повинен в этой смертельной боли, которая именно сейчас, после этих прекрасных звуков, решила вырваться наружу. Эту боль звали Владимиром.

Сквозь пелену слез Глафира таращилась на густые тени, роящиеся по углам огромного зала. На секунду ей показалось, что среди тяжелых портьер, рядом со светлым ночным окном, стоит ОН. Он стоял возле стены, скрестив на груди руки и, улыбаясь, смотрел на Глашу. И эта улыбка была полна светлой грусти. Никогда прежде она не видела у него такую улыбку. Глаша чуть не вскрикнула, но призрак обожаемого кузена рассыпался в прах, только слабый сквозняк шевелил тяжелую портьеру. Звуки рояля стали сильнее. Горелов играл с упоением, прикрыв глаза. Как непривычна была эта волшебная мелодия в этом чужом доме, рядом с чужим мужчиной – как ни печально, Горелов так и не стал ей близким.

Она слушала с зажмуренными глазами, чуть покачиваясь на каблучках своих новых туфелек.

«Дожила, теперь мой ненаглядный кузен, мой демон и душегуб, стал мне всюду мерещиться», – думала она, увлекаемая мелодией.

Но звуки наконец оборвались. Горелов опустил руки и посмотрел на нее.

– Mon Dieu, que t’es belle![11]

Глафира едва заметно смахнула со щеки слезу.

– Нет, вы видели себя в зеркале?

– Видела, – кивнула она.

– Вы – настоящая королева. Я немедленно бы просил вашей руки, если бы, увы, не был уже женат, – он взял в свою ладонь ее маленькую ручку и принялся ее целовать.

– Зачем вы об этом? – она одернула руку.

– А о чем я должен говорить, если сильно полюбил вас?

– Я думаю, что о браке нет смысла говорить мужчине, уже связанном его узами. Да и потом я сама, собственно, замужем, – вдруг выпалила Глафира. – А потому мне непонятна ваша самонадеянность.

Несмотря на внешнюю красоту, породу и сильный темперамент, он вдруг стал чудовищно ее раздражать.

«О каком замужестве он может мне говорить? Лишь один человек на этом свете мог бы стать моим супругом. Но он не захотел. А все остальные ему и в подметки не годятся».

Совершенно некстати она вспомнила долговязую фигуру брошенного ей Рылова и неожиданно для себя фыркнула. А потом и вовсе рассмеялась, красиво запрокинув голову.

– Чему вы смеетесь? – спросил ошарашенный Горелов.

– Да, так…

– Не желаете отвечать?

– Не желаю, – с вызовом ответила она.

– Вы меня сильно удивили. Я отчего-то считал, что вы – дама незамужняя. Простите, а где ваш супруг?

– Далеко отсюда. Я не живу с ним. Мы расстались.

– То есть, как так, расстались?

– Обыкновенно, как люди расстаются. Я прожила с ним недолго и … покинула его.

– Вот как?! И он вас отпустил?

– У него не было выбора, – Глафира нервно заходила по залу. – Я это рассказала вам, Александр Петрович, для того, чтобы сразу объясниться толком – я не могу быть ничьей женой, ибо брак мой еще не расторгнут. И потому, оставьте все эти разговоры. Тем паче, что вы и сами женаты.

– Конечно, я не настаиваю и не смею. Я просто выразил то, что у меня было на душе. Я, собственно, вовсе не знал…

– Теперь знаете. Александр Петрович, я исполнила вашу просьбу и надела новое платье. Уже далеко за полночь. Пойдемте спать.

– Разве вы не выспались, – спросил он с вызовом и ухватил ее крепко за руку. – Замужем вы или нет, для меня совсем не важно. Хотя, признаюсь, факт наличия у вас супруга, делает вас в моих глазах еще привлекательней. Люблю, знаете ли, наставлять рога глупым болванам. И уж точно могу сказать, что кем бы ни был ваш супруг, он априори болван.

– Это почему же? Вы ведь его совсем не знаете.

– Да только лишь потому, что он упустил из своих рук такое сокровище. Любой бы на его месте, посадил вас под замок.

– Я ведь не собачка!

– Я знаю, – он сгреб ее в свои объятия и принялся страстно целовать, почти кусать ее в губы.

Она сама не заметила, как жар возбуждения вновь охватил ее чресла.

Горелов подхватил Глафиру на руки и посадил прямо на рояль, опустив крышку.

– Сиди здесь я принесу сейчас вина.

Он сделал несколько шагов в сторону угла – там стоял невысокий столик с бутылкой французского Borderie и вазой с фруктами.

Глаша сидела на рояле, откинувшись немного назад, и прислушивалась к звукам огромного зала. Вот прозвучали широкие и быстрые шаги Горелова, послышался звон стекла, звук открывающейся бутылки, легко булькнуло вино, снова шаги. Прикосновение прохладной руки. Но в этих привычных звуках она вдруг явственно уловила чей-то шепот. Он был похож на шум прибоя – то усиливался, то сходил на нет.

– Пейте, Глафира Сергеевна, – он подал большой бокал вина.

– Хотите, чтобы я еще сильнее опьянела?

– Не скрою, хочу.

– Зачем?

– Вы мне нужны мягкая и податливая.

– Тогда напоите меня водкой или… дайте опия. У вас есть опий? – с вызовом спросила она.

– Есть. Но я не стану вам его давать.

– Да? А вот один мой знакомый своим любовницам постоянно давал опий.

– И что?

– Что? А им потом мерещились змеи и лесные кикиморы.

– Фу, какая гадость. Неужели вы тоже хотите увидеть нечто подобное?

– Ну, почему бы и нет? – безотчетно и зло шутила Глафира.

– Пейте! Пейте пока это вино. Оно довольно хмельное.

Большими глотками она с жадностью осушила бокал.

– Ого! Не так скоро, эдак вы у меня просто уснете на этом рояле.

Глаша рассмеялась и легла на бок, подогнув под себя ноги и слегка запрокинув голову. Черепаховый гребень выпал из ее прически, и русые волосы тяжелым водопадом упали с рояля на пол.

– Вы похожи на ведьму, ma chérie.

– О, когда-то я это уже слышала. От двух джентльменов.

– И где это было?

Глаша перевернулась на спину, запрокинув шею так, что длинные волосы разметались, словно змеи по глянцу рояля.

– Tu as de beaux cheveux[12]

– De quoi tu parles?[13]

– Я спрашиваю тебя о том, где это, двое джентльменов сказали, что ты похожа на ведьму?

– О, – продолжала дурачиться Глафира, – это было очень давно и далеко отсюда. В ле-су-уу, – последнее слово она почти пропела пьяным голосом.

– Хорошо, – Горелов присел на банкетку, ближе к роялю. – Продолжайте. Вы сказали, в лесу.

– Да, в ле-су-уу-уу. Темном и страшном.

– А как вы в нем оказались?

– Я? Ходила по грибы, – рассмеялась Глаша. – А потом я оказалась в дормезе, а там…

– Продолжайте… Прошу вас. У вас было рандеву сразу с двумя джентльменами?

– Было и что с того?

– Глафира Сергеевна, вы сводите меня с ума.

– Они так тоже говорили. Оба! – Глаша хихикала, запрокинув голову к потолку. – А более я вам, господин Горелов, не скажу ни слова. Довольно с вас. А то еще плохо спать будете… Спать! Я хочу спать.

Но в этот момент она более явственно услышала тот самый шепот. Он показался ей таким знакомым. Глаша раскрыла шире глаза – потолок отчего-то потемнел. По нему стали носиться черные тени и клубы дыма. Потолок зажил собственной жизнью. Ей даже почудилось, что часть белой лепнины, ровно на том месте, где висела огромная люстра в сто свечей, вдруг растаяла, растеклась, словно воск, и появилась живая прогалина, идущая в ночное небо. А с неба падали хлопья снега. Она отчетливо почувствовала на губах и щеках холодное касание снежинок.

Горелов же ровным счетом ничего не замечал. Лихорадочным движением он подвинул на себя Глафиру и раздвинул ей ноги. Ее раскрытая вагина находилась возле самого его лица.

– Послушная девочка, ты надела лишь одни чулочки, и не стала надевать панталоны. Иди ко мне. Ты такая мокрая.

Глашин зад оказался на краю рояля, ровно над самыми клавишами. Горелов нечаянно прикоснулся к ним локтями – раздался резкий диссонансный звук. От этого звука тени на потолке пришли в еще большее смятение – они словно бы порскнули в разные стороны.

Горелов чертыхнулся и захлопнул крышку.

– Иди ближе. Я поласкаю твой сладкий бутончик.

Глафира извивалась от наслаждения. Несколько пальцев мужчина ввел в ее вагину, не отрывая языка от трепетных лепестков плоти. Глаша запрокидывала голову и мычала от наслаждения. В этот самый момент от противоположной стены отделилась чья-то высокая тень и приблизилась к роялю, на котором лежала Глаша. Это был ОН. Владимир! Она сразу узнала его. Он встал возле ее головы и погладил волосы.

«Должно быть, я схожу с ума, – думала Глаша. – Или же это вино…»

Она хотела вслух произнести его имя, но он не дал ей этого сделать. Он наклонился и закрыл рот крепким поцелуем. В это время его рука скользнула ей за вырез платья и нежно сжала сосок. Потом второй. Пальцы теребили оба соска, а губы ласкали ее губы. Этот поцелуй и его дыхание она не смога бы спутать ни с кем. Это был ОН, ее возлюбленный Владимир.

Шум в ушах делался еще громче. Теперь в этом шуме она явственно услышала церковный хор. Когда-то, словно в другой жизни, она уже слышала эти голоса: «Аааааа… Иииии-избави нас от Лукаво-ооо-го-оо… Иииии от нас убо богомерзкое греховное злосмрадие отжени…, да благоприятно Богу вопием: Аллилуия-яяяя».

И как когда-то, сумрак, таящийся по углам и потолку зала, заволновался, задышал, стал пульсировать в такт бьющемуся сердцу. Всюду послышалось шипение, оно – то становилось низким и влажным, то срывалось на визг и вихрилось клубами в высоком белом потолке. То было не просто шипение – в нем различались человеческие голоса: «Хочешшшььь, ты хочешшшььь, ты этого хочешшшььь, грешшшница… Отринь все сомнения. Шагни! Иди к нам, блудница вавилонская… Тебе будет сладко. Ой, как сладко-ооо».

– Я хочу! – последние слова она выкрикнула вслух, охрипшим от волнения голосом.

Призрак, так похожий на Владимира, тихо засмеялся и прошептал на ухо:

– Ваш цветок был чище и красивее других цветов и требовал прозрачной воды, мне слаще было сорвать его без жалости и погубить с особым жестокосердием…

– Нет! – Глаша мотнула головой.

– Да… Да… Вы этакий тип «вечно кающейся грешницы», которая в мыслях кается, а сама подол задирает… – Махнев рассмеялся.

– Нет, я любила тебя, – шептала Глафира, извиваясь всем телом.

Она тянулась губами к призраку.

А после она почувствовала, как твердый и горячий член Александра Петровича вошел в вагину. Она вскрикнула от первомоментной боли. Горелов стал совершать ритмичные движения над раздвинутыми Глашиными ногами. А призрак Владимира в это время держал ее крепко за руки и целовал в губы.

«Я грешница, я вавилонская блудница, – думала она. – Их опять двое! А мне это нравится».

Горелов вынул своего горячего гостя и скомандовал ей повернуться на живот. Глафира лежала теперь в совершенно унизительной позе, подогнув ноги. Она почувствовала, как тонкие пальцы Горелова умащивали вход в сжатое колечко ануса.

– Я смажу тебя маслом, чтобы не было больно, – запальчиво обещал он, торопясь исполнить задуманное. Он словно бы уговаривал Глашу.

– Я не хочу. Я не играю в эти игры.

Она попыталась слезть с рояля, но чьи-то сильные руки – это был не Горелов – задрали кверху нижнюю юбку и подол нового лилового платья. А после крепко легли на талию, прижав животом к скользкой крышке рояля. У Глаши даже не было сил сопротивляться. Она была сжата почти стальной хваткой, от которой не было избавления. Она с трудом оторвала лицо от черного глянца и со страхом посмотрела на то место, где стоял ее ненаглядный Володя. Но он отвернулся и низко опустил голову. Русые кудри, его прекрасные кудри, закрывали полностью лицо. В этот момент ее ануса коснулся горячий член Горелова. Глафира вздрогнула и попыталась увернуться. Попытка была тщетной – невидимые крепкие руки держали ее так, что она не могла двигаться. Ей даже показалось, что стальные пальцы проникли ей в кожу и проросли в само тело, словно лапы гигантского паука. Часть этих пальцев облапила ее ягодицы, с силой разведя их в стороны, навстречу бурному натиску Горелова. В несколько толчков член Горелова оказался в том месте, куда он так стремился. Глафира застонала от боли. Но с каждым толчком ей становилось приятнее. К чести Александра Петровича, он умудрялся ласкать и трепетную горошину, опухшую и влажную от немыслимого желания. Через несколько минут Горелов финишировал, впрыснув семя в чресла Глафиры. Почти одновременно с ним кончила и Глаша, хрипя и извиваясь всем телом. Сразу после этого она почувствовала, что невидимые железные объятия стали ослабевать. Стальные щупальца уходили из ее тела. Ягодицы обмякли. Теперь она могла свободно шевелиться. Она подняла голову на то место, где стоял призрак Махнева. Но с удивлением увидела облик совсем незнакомого мужчины. Это мужчина был одет в плащ, какие носили в мушкетерские времена. Он тоже был красив. А голова его венчалась русыми, чуть рыжеватыми кудрями. Рыжиной отливали и усы с клинообразной бородкой. Он пристально посмотрел на Глашу и неожиданно подмигнул ей. Пока она соображала, как ей реагировать на все это, незнакомец отлетел в сторону, затерялся в плотной портьере и растаял там – будто его и не было.

– Иди, помойся. И можешь отдохнуть, поспи у себя в комнате, – устало проговорил Горелов.

– Нет, если ты позволишь, я пойду домой. Скоро будет светать.

– Когда ты вернешься?

– Завтра, – уставшим голосом пообещала Глаша.

– Обожди, я дам тебе еще денег, – он достал из кармана несколько кредиток.

Она сама не помнила, как омылась в ванной и быстро оделась Лиловое платье она сняла и оставила в шкафу собственной комнаты. Оставила она здесь и туфли и дорогое белье. Только зимнее пальто и шапку пришлось надеть на себя – на улице лежал снег.

Глаша устало брела по утренним пустынным улицам. Небо лишь начало едва синеть. Она долго шла и сама не заметила, как очутилась возле Фонтанки. Глаша стояла на набережной и смотрела на черную воду, в которой исчезали тяжелые хлопья мокрого снега.

«Похоже, я больна, – с горечью думала она. – Сначала мне привиделся Володя, а потом этот рыжий мужчина. Красивый и такой странный. Что он мог делать у Горелова? И кто он? Я совсем его не знаю. Почему я сначала видела Махнева, а потом его? Я, видимо, сумасшедшая? И всегда таковой была, раз меня иногда преследуют видения. Может, рассказать Тане? Она переполошиться. И потом придется ей признаться во всем. Но она не должна знать, что я грешу с Александром Петровичем. Как стыдно! И как больно!» Глаша все стояла возле парапета и смотрела на воду. Улица была пустынна, только несколько газовых тусклых фонарей освещали набережную и дома, примыкающие к ней. Эти серые здания казались ей унылыми великанами – мертвыми и безмолвными, с темными глазницами окон.

«Где все люди? – думала Глафира. – Похоже, я осталась одна в этом холодном каменном городе, где никому нет до меня дела».

Вдалеке, возле парапета, мелькнула сутулая фигура одинокого прохожего. Он, шел, кутаясь в воротник старенькой военной шинели.

«Вот еще один странник, – медленно подумала она. – Куда он идет? Куда здесь вообще можно идти, кроме как на край собственной гибели».

Вернулась Глаша домой очень рано. Таня еще собиралась на работу в швейную мастерскую и завтракала возле печки. Она удивленно посмотрела на Глафиру.

– Ты откуда так рано?

– Так, не спалось. Отпросилась у господ.

Глаша молча стянула теплые ботики и сняла дорогое пальто на беличьем меху. Татьяна лишь покачала головой.

– Это сколько же рублей такое пальто стоит?

– Я не знаю, Танюша. Я очень устала и хочу спать.

– Ложись, ложись, – захлопотала около нее Татьяна. – Уж не захворала ли ты? Сделать тебе чайку с малиной?

– Сделай, если тебе не трудно, – прошептала Глаша.

– Ох, девка, чую, простудилась-таки ты. Ложись, – Таня заботливо раздевала Глафиру и укутывала ей ноги теплым одеялом.

Глафира провалилась в глубокий сон, а когда вечером Татьяна вернулась с работы, то обнаружила у Глаши сильный жар. Ее непутевая барынька металась в бреду, спекшиеся губы шептали несвязанные слова. Татьяна наклонилась и попыталась расслышать то, о чем бредила Глафира.

«Нет, уйдите. Кто вы? Не трогайте меня. Нет, трогайте еще. Да, так, сильнее. Володя? Любимый, иди ко мне. Нет! Вы не он! Во-ло-дя! Во-ло-дя!!!»

– Вот дура, – обреченно прошептала Татьяна и опустила в бессилии руки. – Сколько волка не корми… Как же тебя бесы-то искушают, непутевую. Все ты о Володеньке своем, демоне, мечтаешь.

Татьяна утерла злые горячие слезы, навернувшиеся на белесые ресницы, и пошла греть чай.

«Заварю ей травы и меду дам, – думала Татьяна. – Авось, оклемается»

Глаше казалось, что кто-то невидимый – тяжелый и мохнатый – присел ей всей тяжестью на грудь. Она махала руками и пыталась сбросить это чудище, но все усилия были тщетны. Она хрипела и кашляла. Кашляла она и тогда, когда Татьяна поила ее горячим чаем с медом и малиной.

– Где же тебя так угораздило? – сердилась Татьяна. – Меньше бы по Невскому со своим хахалем шлялась.

Глаша в ответ мычала и мотала лохматой головой. К ночи она забылась сном. Во сне она увидела, как дверь в комнату отворилась, и с улыбкой вошел Владимир.

– Ну, как ты себя чувствуешь? – заботливо спросил он и поправил ее одеяло.

Глафира оглянулась по сторонам и не узнала их новой столичной комнаты. Она лежала в той, девичьей комнатке, в милом ее сердцу Махневе. Из распахнутого окна тянуло свежескошенным сеном, где-то занимался сверчок.

«Боже, как тут хорошо, – думала она. – Он не бросил меня с Малашей. Он пришел, чтобы побыть со мной».

Словно в ответ на ее мысли Владимир наклонился и прошептал ласково:

– Как себя чувствует моя раненная красота? Не сильно большой урон нанес тебе мой дерзкий жеребец?

– Ты вернулся, любимый? – счастливая улыбка тронула ее губы.

– Я отослал Малашу в девичью и решил сам побыть с тобою, – ласково отвечал он и целовал ее в горячие щеки. – Подвинься, я лягу рядом и обниму тебя.

– Володенька, – захлебывалась от счастья Глафира. – Какой ты хороший. Я лежала и все думала: когда ты придешь ко мне? Боялась, что не придешь. Плакала… А ты пришел. Я люблю тебя.

– Как я мог бы оставить тебя, Глашенька? Я же возлюбленный твой. И наша первая ночь. Тебе сейчас более всего нужна моя забота.

– Володя, я люблю тебя больше жизни. Мы… Мы поженимся?

– Конечно, цветик мой.

Он еще сильнее прижимал ее к своей груди. Но Глафире становилось горячо и мокро. Пальцы чувствовали непривычную скользкую влагу. Она смотрела на простыни. Они все были в крови.

– Володенька, мои раны еще не затянулись. Я, кажется, перепачкала постель, – конфузливо поясняла она.

– Нет, любимая, это не твоя кровь, – тихо шептал Владимир. – Это моя кровь.

Глаша садилась в подушки и с ужасом наблюдала то, что вся белая сорочка Махнева была залита кровью. Серые глаза Владимира выражали смесь детского, ничем не скрываемого ужаса и какой-то бессмысленной обреченности. Правой рукой он прикрывал себе горло – сквозь пальцы сочились багровые капли.

– Глаша, меня убили, – шептал он.

Дикий крик разрывал темноту петербургской ночи. Татьяна истово крестилась и читала молитву над своей хворающей подругой.

* * *

На следующую ночь к Глафире пришел тот, рыжий мужчина, которого она впервые увидела в музыкальном зале Гореловского дома. Он отчего-то вышел из-за круглой голландки, а не из двери, как входят обычные люди. Татьяна в это время спала, уткнувшись веснушчатым носом в подушку. На этот раз рыжий был одет в модный английский костюм, в руках он вертел изящную трость.

Без всяческих церемоний этот господин присел на край Глашиной кровати и завел с ней разговор.

– Глафира Сергеевна, разрешите представиться? Меня зовут Викто̀ром.

– А меня Глашей, – смущенно и испуганно отвечала Глаша, к которой внезапно вернулся нормальный голос. – Откуда вы меня знаете?

– О, я знаю вас очень давно, – ухмыльнулся в усы странный гость. – А еще более я узнал о вас из рассказов одного моего друга

– О ком вы?

– С ним вы тоже прекрасно знакомы, если не сказать более. Я имею в виду дворянина Владимира Ивановича Махнева.

При звуках знакомого имени, Глафира невольно вздрогнула, сердце предательски забилось.

– Что с ним?

– С ним? Ровным счетом ничего-с. Жив, здоров. Всем доволен.

Глаша покраснела.

– Я не понимаю тогда, причем тут я?

– Вы-с? Да, очень даже причем. Мой визави вполне доволен своим новым положением, кроме одного – ему очень не хватает вас, Глафира Сергеевна.

– Вы ошибаетесь, – Глаша покачала головой. – Я не нужна ему. Он отрекся от меня.

– О, не говорите так. Когда это было? Он довольно быстро изменил свои взгляды. Видите ли, те места, в которых сейчас находится Владимир Иванович, на многих, к сожалению, наводят легкую грусть, меланхолию и жажду к восстановлению утраченной гармонии.

– Но, причем, же тут я? И о каких местах идет речь? – не унималась взволнованная Глафира.

– Полную гармонию наш общий друг готов обрести лишь при вашем ближайшем присутствии. Да, что там, он готов на вас жениться, а ваш покорный слуга даже готов сыграть вам свадьбу. А?

– Вот еще новости? – Глафира с недоверием посмотрела на странного господина.

Рыжий то фыркал, то улыбался ни к месту. А иногда взгляд его темных глаз становился излишне пристальным, и любопытство в них сквозило такое, что Глаша в смущении отводила глаза.

– Я говорю вам истинную правду. Жаль, что у меня нет полномочий, забрать вас из этой комнаты прямо сейчас и препроводить в покои вашего незабвенного любовника. Он ведь был вашим любовником? Так?

Глаша покраснела и ничего не ответила, но, как ни странно, перспектива увидеть своего возлюбленного оказалась настолько желанной, что она внутренне чуть не задохнулась от счастья.

«Неужели этот господин и вправду может отвести меня прямо к Володе? – подумала она. – Полно, а куда? В Нижний?»

– Увы, если бы я мог, – рыжеволосый обескуражено развел руками. – Нижний тут не причем-с…

– А кто может? – глупо спросила Глаша.

– Только вы сами, голубушка.

– Я сама? Но как?

– Очень просто – идите в бордель! С этим подлецом Гореловым каши не сваришь. Жидковат он по части похоти. Все не то… Вернее то, но его одного явно маловато…

– Что вы несете? – Глафира округлила глаза.

Рыжий вскочил с кровати и отлетел в сторону. Он завис между потолком и полом.

– Бордель и только бордель сможет привести вас, Глафира Сергеевна, на дорожку, ведущую к вашему возлюбленному. Не сразу, конечно. Но, нужно, наконец, решиться на первый шаг. И, право, разве вас не убедил тогда рассказ рыженькой Виктории? Той, что вы встретили на постоялом дворе? Мне кажется, она была довольно убедительна. Нет? А впрочем, решать только вам.

Гость покачался в воздухе, рассмеялся и лопнул, словно мыльный пузырь.

* * *

Утром третьего дня своей внезапной горячки Глаша проснулась совершенно здоровая. Она лежала и задумчиво смотрела в сторону потрескавшихся изразцов на старенькой голландке – на то место, откуда ночью появился рыжий господин.

«От всех невзгод и страданий у меня помутился рассудок, – с горечью констатировала она. – Теперь уже нет в этом сомнений. Я – душевнобольная. Если я расскажу обо всем Татьяне, она отведет меня к доктору, а тот, скорее всего, запрет меня в лечебнице для сумасшедших. Нет уж, я не стану никому об этом рассказывать, даже Татьяне».

Татьяны дома не было. Глаша умылась и стала собираться к Горелову.

«Наверное, он давно потерял меня. Сколько дней я отсутствовала? Три или больше? Ну, ничего, я сумею с ним объясниться».

Глафира вышла на свежий воздух. Снег, выпавший за ночь, почти весь растаял. Мостовые были покрыты чавкающей жижей. Она с жадностью вдохнула холодный воздух. Сквозь темные тучи пробивались солнечные лучи.

«Все не так плохо, – думала она. – Теперь у нас с Таней достаточно денег, а я заработаю скоро еще. Главное, что прошла моя горячка. А все остальное… Может, мне просто все приснилось?»

Успокоив саму себя этими нехитрыми рассуждениями, Глафира приблизилась к дому Горелова. Она быстро вошла в парадное, взбежала по ступеням и повернула ручку механического звонка. Курлыкающие звуки раздались в глубине просторной квартиры. Какое-то время ей никто не открывал. Потом лязгнули замки, и дверь отворилась. Сквозь узкий проем на нее хмуро смотрел дворецкий.

– Что вам угодно? – холодно спросил он.

– Позвольте, но я здесь служу, – запинаясь, произнесла Глаша.

– Подождите тут, за порогом. Я доложу Александру Петровичу о вашем приходе.

Ошарашенная такой встречей, Глафира мялась возле дубовых дверей Гореловской квартиры.

«Нет, что себе позволяет этот гадкий Яков? – обиженно думала она. – Будто он не знает, что я служу у Александра Петровича».

Несколько тревожных минут прошли в утомительном ожидании. Дверь снова скрипнула и распахнулась.

– Заходите. Александр Петрович ждет вас в своем кабинете.

Глафира кивнула. Она вошла в прихожую и сняла с себя пальто, ботики и шапочку. А после, ступая по ковровой дорожке, проследовала в коридор и свернула в пассаж, ведущий к кабинету Горелова.

– Здравствуйте, Александр Петрович, – тихо произнесла Глаша, едва переступив порог.

Он не ответил ей. Он сидел спиной к входу и курил сигару.

– Я все объясню, – попыталась оправдаться она. – Я не могла прийти, потому, что…

– Не трудитесь с пояснениями, – оборвал он. – Вы отсутствовали на службе ровно три дня, не соблаговолив прислать мне даже пояснительной записки.

– Но, я не могла, – с вызовом отвечала она.

Сначала ей хотелось просто рассказать ему о своей внезапной болезни, но получив такой странный и оскорбительный прием, она решила ничего не говорить ему о горячке. Зачем? Зачем тратить лишние слова и оправдания на того, кто был ей чужим? Ей надоел этот дом и этот темноволосый господин, который, не смотря на всю щедрость, не снискал в ее сердце ни капли ответного чувства.

– Да, вы правы, – запальчиво отвечала Глаша. – Нет никакой уважительной причины в том, что я отсутствовала на службе.

– Вот как-с?

– Именно так! Я просто не хотела к вам идти и просто прогуляла.

– Отменно! – его колючие темные глаза налились кровью. – Быть может, вы нашли себе более подходящую компанию на эти три дня?

– А как же! Я была в одном их столичных притонов. Все три дня я пила шампанское в компании двух джентльменов. Нет, вернее их было трое. Я очень люблю такие свидания.

– Довольно! Вы – редкостная дрянь.

– А вы, сударь, болван. Я покидаю ваш дом и эту службу.

– Покинешь, только перед этим ты отработаешь все те деньги, которые я дал тебе авансом в прошлый раз.

– Хотите, я вам их верну?

– Нет, я желаю вернуть их другим способом.

Он вскочил со своего места и быстрыми шагами обошел ее. А после выскочил в коридор и замкнул двери на замок.

Вот еще новости! Её возмущению не было предела. Она торкнулась в закрытую дверь. Надавила плечом, но крепкие двери даже не шелохнулись. Кричать не было смысла. Она присела на стул и стала ждать возвращения хозяина.

Его не было около четверти часа. От нечего делать, Глафира взяла со стеллажа томик Пушкинских стихов и не заметила, как увлеклась чтением. В замочной скважине повернулся ключ. Горелов вошел.

– Для вас готова ванна. Примите ее и мы начнем.

– Не стоит, сударь, – холодно отвечала Глафира. – Я не стану более принимать ванну в вашем доме. Я повторяю, если вам угодно, я отдам все ваши деньги.

– Ты отдашь мне не только деньги. Ты снимешь с себя все эти тряпки – все то, что я тебе купил за это время. И я клянусь богом, ты пойдешь домой голая. По морозу. И босая.

В Глашиных глазах закипали слезы.

– Отпустите меня. Я пришлю вам пакет с вещами в этот же день.

Он схватил ее за волосы и, отогнув голову назад, стал целовать жестким и нервным поцелуем. Глафира задохнулась от негодования. Волосы, выпав из прически, разметались по плечам.

– Не трогайте меня, сударь, – зло прошептала она. – Вы мне неприятны.

– Я распустил на сегодня всех слуг. Мы совершенно одни в огромной квартире. Если ты станешь кричать, я ударю тебя. Я буду тебя бить до тех пор, пока ты не станешь покладистой. Он подошел к письменному столу, рука вытянула нижний ящик. Горелов достал оттуда увесистый хлыст и щелкнул им в воздухе. Глаша заткнула уши и со всего духу бросилась бежать в переднюю. В два прыжка он нагнал ее, ухватил за волосы и, пригнув голову, поволок в ванну.

– Иди сюда, непослушная девочка, – тяжело дышал Александр Петрович. – Ты полагала, что я умею только читать Тютчева или играть Шуберта? Нет, с такими дрянями, как ты, я иногда бываю жесток.

– За что? – Глафира больше не сдерживала слез.

– За те три дня, которые я ждал тебя. За все те минуты, которые длились невыносимо долго. За то, что ты провела их в компании чужих мужчин.

– Я обманула вас, я была больна.

– Врешь! Ты все врешь, чтобы оправдаться. Ты только сейчас все это придумала. Ты – блудница.

– Да, я блудница! – крикнула она Горелову в лицо.

Он тяжело задышал и, ухватив ее за локоть, потащил по направлению к комнате. Ногой он распахнул дверь и заволок ее в уборную. Там, прямо в платье, он бросил ее в ванну с водой.

– Прими ванну. Отмойся от грязных лап чужих кобелей. Ты мне сейчас понадобишься чистой.

Глаша вскрикнула. Она стояла в широкой мраморной ванне, и с нее потоками стекала вода. Все платье, белье, плотный шелковый корсет, прическа – все было мокрым – хоть отжимай.

Она в бешенстве стала скидывать с себя мокрые вещи. Они туго снимались, прилипали к телу.

«Неужели он считает меня неряхой? Ну хорошо, я сделаю все, как он хочет. Пусть! Мне не привыкать».

Она сняла мокрый корсет, стянула прилипшие чулки и окунулась в теплую воду. Там она закрыла в неге глаза. А потом намылила себя всю с головы до ног и окатилась чистой водой. Горелов, к счастью, не появлялся на пороге ванной. Его долгое отсутствие тревожило Глафиру. Что он задумал? Она поспешила вылезти из воды и накинула на себя теплый халат. А после она присела на банкетку и стала вытирать мокрые волосы.

«Теперь их придется долго сушить и расчесывать, – с раздражением думала она. – А мне надо уходить. Более я не останусь в этом доме. Лучше я снова устроюсь куда-нибудь в швейный цех. Прощайте, Александр Петрович».

Но Александр Петрович не разделял ее прощальных настроений. Он заглянул в уборную. И судя по запаху, идущему от его захмелевшего лица, он принял на грудь несколько рюмок рома или коньяка.

– Ты готова? – его глаза лихорадочно блестели.

– Александр Петрович, я взываю к вашему благоразумию. Вы порядочный человек, находитесь при государственной службе. Я прошу вас, сохранить все душевное благородство и расстаться со мной, как человек чести. Я готова вернуть вам все ваши деньги и вещи, только позвольте мне обсохнуть и покинуть навсегда этот дом?

– Нет, не позволю ни обсохнуть, ни тем паче, покинуть мой дом.

– О, это невыносимо! Вы пьяны?!

– Да, я пьян. И что с того? Но это не помешает мне совершить с вами любовное соитие.

– О каком соитии вы говорите? Я не хочу более вас. Вы мне противны.

Лицо Горелова покраснело от гнева, он схватил Глашу за руку и потащил из уборной в комнату, а оттуда в коридор. Она хваталась руками за косяки и что есть силы, тормозила. Но он был намного сильнее ее. Одной рукой он сжимал хвост ее мокрых волос, больно выгибая шею. Она кричала и царапалась, но ответом ей была мертвая тишина Гореловской квартиры. Видимо, он действительно отпустил всех слуг. Надеяться на помощь было бессмысленно. Он дотащил ее до музыкального зала и снова подвел к роялю.

– Вам что, мало музыки? – хрипела она.

– Мало. Мне понравилось иметь тебя на Беккеровском рояле. Только сейчас я тебя к нему привяжу.

Глаша не успела понять, откуда в его руках оказалась длинная веревка. Сначала он связал ей руки и подвел к роялю. Одним движением он усадил ее на закрытое крыло и, потянув за веревку, опрокинул на спину. Конец веревки Александр Петрович привязал за ножку рояля. Другими веревками он обвязал ей тонкие щиколотки и притянул ноги к двум другим, передним ножкам инструмента. Глаша только беспомощно охнула и запричитала. Теперь она была полностью в его власти. Он присел к роялю и подтянул ее бедра к себе. Перед лицом Горелова оказалась открытое лоно девушки. Он отошел в сторону и полюбовался этой бесстыдной картиной. Но ему показалось мало. Он вышел из комнаты и вернулся с еще двумя веревками. Каждую из них он продел под ее коленями, разведя ноги так, что Глафира стала походить теперь на распластанную лягушку в прозекторской. Все ее нутро было открыто навстречу насильнику. Мешал лишь халат, но с ним Горелов не стал церемониться. Он принес ножницы. В несколько движений он резанул там, где мешали связанные руки, и сорвал с Глаши остатки одежды. В зале было довольно прохладно, а лакированная крышка Беккеровского рояля и вовсе казалось ледяной. Тело Глафиры вмиг покрылось гусиной кожей, заострив потемневшие соски. Она дрожала от холода и страха, и дрожь эта заставляла стучать зубы.

«Я едва оклемалась от горячки, – сокрушенно думала она, и слезы обиды душили ее. – А после этого холода я подхвачу чахотку или совсем околею».

Она скривилась от плача, голова металась по деревянной крышке. Спина выгибалась в тщетной попытке освободиться от крепких веревок. Горелов смотрел на ее трепыхание, и шумно вдыхал воздух. Он сбросил с себя одежду и подошел к ней. Он вошел в нее резко, больно раздвинув нежные лепестки плоти. Она вскрикнула и застонала.

– Будешь кричать и плакать, я завяжу тебе рот, – пообещал он и стал мерными толчками входить в нее.

Первый раз это длилось недолго. В самый последний момент он обошел ее со стороны головы – теплые капли оросили ей грудь и лицо.

– Мерзавец, какой же ты мерзавец, – хрипела она. – Не-на-ви- жу!

А после он снова пил коньяк и курил сигары, посматривая на ее беспомощную фигуру.

Второй раз он вел себя более обстоятельно. Он присел возле Глафиры и, несмотря на все протесты, принялся энергично вылизывать ее и без того припухшую вульву. Глафира яростно сопротивлялась этому беспардонному действу.

«Я ни за что не стану кончать! Ни за что! Ни за что! Нет! Нет! Да…» – она в истоме закрыла глаза. Сильный оргазм заставил ее сжаться от судороги, свернувшей влажный живот.

– Дурочка! – расхохотался он. – Ты сегодня кончишь у меня раз десять. Я измучаю тебя ласками.

Она мотала в ответ головой и, закусив нижнюю губу, тоненько скулила. Он уходил на несколько минут и возвращался уже с арсеналом каких-то кисточек и деревянным дилдо. Она и не видела ранее у него этих вещей. Он аккуратно обсушивал полотенцем ее срамные губы и вновь принимался терзать клитор, который к этому времени распух, словно вишня. И вновь Глафира, вопреки здравому смыслу, а лишь по приказу плоти, корчилась в пароксизме страсти и кончала раз за разом еще сильнее. После пятого раза, она стала впадать в легкий полутранс. Ей казалось, что еще немного, и у нее остановиться сердце. Но Горелов все продолжал щекотать ее разными перышками и вставлять в нее толстый дилдо. Это изуверское сочетание взрывало ей мозг. Потом он насиловал ее сам, глубоко входя в обе, открытые и расслабленные дырочки. Тело изгибалось от ударов, немилосердно ныли руки и ноги.

Глаша облизывала сухие губы и смотрела на Горелова с мольбой. Он принес их кухни графин и, приподняв голову, заставил ее выпить сразу два стакана воды. Спустя время, глаза Горелова горели от похоти.

– Таз! Нужен таз… – шептал он на ухо, шумно вдыхая воздух.

Ладонью он надавил на низ живота… Пальцы, его дерзкие пальцы, ныряли в ее лоно… Пальцами он выделывал такое, что Глаша задыхалась от стыда.

– Ну вот, видишь, только я могу быть твоим хозяином, – говорил он, вытирая полотенцем мокрые руки. – Теперь ты даже мочишься по моей команде. Ты такая беспомощная, и это меня сводит с ума.

– Александр Петрович, отпустите меня, я вас умоляю.

– Отпустить тебя? Ты в своем уме? Нет, еще очень рано.

И он продолжал насиловать обездвиженную Глафиру. Потом он садился и играл Бетховена, Брамса и Шопена. Крыло закрытого рояля вибрировало под ее спиной, а по щекам Глафиры текли слезы. Но музыка тоже утомляла Горелова. Он садился у нее в изголовье и принимался нежно целовать ей щеки и мокрые глаза.

– Твои волосы давно высохли. Сейчас я принесу гребень и расчешу их.

Он аккуратно расчесал Глашины волосы. Теперь они разметались по полным Глашиным плечам и груди, струились водопадом до пола.

Глафира забылась тяжелым сном, а когда очнулась, за окном уже лежала густая тьма. Александр Петрович зажег по стенам канделябры. В комнате стояла гулкая тишина. Она скосила глаза в сторону – Горелов, запахнувшись в халат, спал на оттоманке, стоящей возле стены. Она тихонечко позвала его, но он не услышал. Она снова хотела помочиться. Но таз стоял на полу. Глаша завозилась и захныкала.

В этот момент она услышала знакомый шепот – потолок над ней давно уже был в движении – темные тени носились по нему, как облака в ветреную погоду. Из-за камина вышел недавний Глашин знакомец. Теперь он был одет в новомодный черный фрак. Глаша вздрогнула, увидев его. И если накануне, она успокоила себя тем, что рыжеволосый господин, вышедший из-за печки, мог ей просто присниться в бреду, то теперь всем своим холодным и спокойным рассудком она понимала, что господин этот настоящий и сделан, как и она, из крови и плоти. Он, посмеиваясь, подошел к ней вплотную.

– Ба, Глафира Сергеевна, какие позы!

От стыда она зажмурила глаза.

– Не смущайтесь меня, голубушка. С вашими-то формами… В мой вотчине хватает обнаженных див. Ничто в женской анатомии меня уже не может поразить, лет эдак пятьсот. А потому, расслабьтесь. Не стоит стыдиться моих взглядов.

– Развяжите меня, пожалуйста, – жалобно попросила она.

– Нет, что вы. Я не утруждаю себя подобными вещами. И потом ваш насильник вскоре проснется и сам вас развяжет. А после еще будет просить у вас прощения. Да-да!

Он обошел Беккеровский рояль.

– Какая тонкая эстетика: Бетховен, ночь, веревки и море похоти. А я недооценил нашего Алексашку. Каков шельмец! Думаю, что Махневу бы понравились его идеи. Я расскажу ему, при случае, как вас тут мужчины любят. Какими порывами одержимы при виде ваших статей. Всему виной ваш необыкновенный аромат – нежной, на все готовой самочки. Аромат возбужденной женщины – это главный афродизиак для мужчины. Ваш взгляд, полный томной неги. Уж, насколько я гурман женских прэлестей, а и то, отдаю вам должное – ну, очень уж вы аппетитны, ma chérie!

Господин во фраке подлетел к Глаше и лизнул ее сначала в живот – от лобка до начала грудей, а потом горячий, словно лава язык, обжег ее щеку. В этот миг она почувствовала такое волнение, что не сдержалась и застонала.

– Эх, кабы я мог, я тут же бы, вас похитил. И все-таки, Глафира Сергеевна, я настоятельно прошу вас, подумать о борделе. Надо закрепить эффект, – он наклонился ниже и прошептал: – Мари давно ждет вас. Ступайте к ней завтра же.

Глаша зажмурила глаза и замотала головой.

– Крикните громче, – посоветовал рыжеволосый. – Еще минута, и вы испортите великолепный инструмент. Яков Давыдович Беккер не одобрил бы ваши игрища…

Он захихикал и удалился через высокий проем темного окна.

– Алексанлр Петрович, я хочу… – крикнула она.

Сонный, чуть протрезвевший взгляд Горелова в непонимании уставился на нее. Горелов помешкал минуту и тут же, все сообразив, схватил таз.

Когда она помочилась, он аккуратно обтер ей промежность и уткнулся лицом в ее пах.

– Простите меня, Глафира Сергеевна, – шептал он и целовал ее влажный живот, – простите. Я мерзавец, но я люблю вас. Я не сделаю вам более ничего худого. Это же просто игры и моя страсть. Только не бросайте меня. Я не смогу жить без вас. Я умру.

– Я не люблю вас, сударь, – холодно отвечала Глафира. – Отвяжите меня, и мы с вами попрощаемся.

– Нет! – кричал он, и уходил из комнаты.

Глаша вновь забывалась коротким болезненным сном. Немилосердно болели затекшие руки и ноги, веревки докрасна натерли кожу. Перед рассветом он вернулся во хмелю и вновь взял ее силой.

Потом он наконец-то развязал веревки. Глаша не могла стоять. Он подхватил ее на руки и унес в спальню. Там, на кровати, он заботливо укрыл ее мягким одеялом и повалился рядом. Проснулась она уже днем, запястья и щиколотки оставались красными и припухшими. Глафира отодвинулась от Александра Петровича, брезгливо отерла руки и щеку, перепачканные его слюной. Затем она тихо оделась в сухие вещи, лежавшие в шкафу – ей пришлось надеть на себя злополучное лиловое платье, ибо ее собственное платье до сих пор мокло в мраморной остывшей ванне. Пошатываясь, она вышла из комнаты и быстрыми шагами направилась к выходу. Там она надела боты и схватила в охапку пальто и шапку. К счастью, связка ключей лежала на комоде. Пальцы лихорадочно сделали несколько оборотов, и она оказалась на свободе. Одеваясь на ходу, она бежала по стылым улицам, навстречу холодному ветру, а редкие прохожие с удивлением смотрели ей вслед – слишком непривычным был подол лилового платья на фоне серых городских стен.

Случайно она пробежала мимо поворота на Щербаков переулок, свернула чуть дальше и оказалась совсем на незнакомой улице. Глаша растерялась – она не поняла, куда попала. Все вокруг было чужим. Много раз она ходила мимо этих мест и, казалось, знала наизусть уже все дома на этой улице. Но не сейчас. Она словно бы очутилась не в милом ее сердцу Санкт-Петербурге, а в совсем незнакомом городе. Пробежав несколько пустых, грязных дворов, она уперлась в высокую стену. Оглянулась – позади тоже была высокая стена. Она оказалась зажатой глухим каменным мешком, выход из которого темнел узкой аркой. Глаша задрала голову – серое небо кружилось над ней в бешеном вихре, поднимая охапки сухих листьев, вместе с начинающимся снегом. Стая черных ворон сорвалась с ржавых крыш. Их крылья закрыли небо. Глаша пошатнулась и упала в грязь, измазав подол лилового платья. Она с трудом встала на ноги, отирая платком испачканные ладони, и бросилась в арку. Та сузилась так, что Глафира еле протиснулась через нее. Потом она снова бежала по темным дворам и видела перед собой чужие черные выходы, ржавые лестницы, кучи мусора и стоки помоев. Всюду пахло гнилой картошкой, кислой капустой и тухлой рыбой. В одном из дворов пьяная компания мужиков чуть не схватила ее за руки. Она едва вырвалась и побежала далее. На черной лестнице желтого дома, она увидела знакомую фигуру рыжего, во фраке. Он сидел на грязных ступенях, курил толстую сигару, улыбался и подмигивал ей. Она оглядывалась назад и вновь видела его лицо, только уже в окне первого этажа, за портьерами чужой квартиры. Его силуэт мелькал между домов, протискивался в щели некрашеных сараев, раскачивался на трухлявых досках забора. Глаша запыхалась от бега, холодный воздух обжигал горло. В отчаянии она преодолела еще один проулок и, к счастью, выскочила на набережную Фонтанки. Тот же господин, элегантный, в модном фраке и плаще, теперь садился в пролетку, запряженную тройкой вороных, и махал ей на прощание белой перчаткой.

Когда она бледная и запыхавшаяся прибежала домой, Татьяна набросилась на нее с бранью и упреками:

– Где тебя носило, бисово ты дитя? Будь проклят тот день, когда я связалась с тобой. Жила бы, как и ранее, у господ, и горя не знала. Всю ты мою душеньку уже вымотала! Нет никаких сил. Уеду, брошу тебя в твоем Бурге, будь он неладен вместе с тобой! Пришла домой, а ее нет. Больная и куда ты умотала? Непутевая! И дела тебе нет до моих переживаний. Сердца у тебя нет, вот, что я тебе скажу. Брошу я тебя, так и знай.

* * *

Татьяна помогла ей раздеться. От внимательных глаз рыжеволосой проныры не ускользнули красные полосы на запястьях и щиколотках Глафиры. И новое платье, измазанное в грязи.

– Кто это тебя?

– Ничего не спрашивай. Я туда более не вернусь.

– Что они сделали с тобой?

– Кто?

– Горелов… с женой.

– Это не они. Не спрашивай у меня ничего!

– А кто же? – Таня с недоумением смотрела на Глашу.

– Разбойники с улицы.

– Ох, горе-горе. Вот твоя столица! Да где ж ты шлялась-то? Хворая. Поди, изнасилили тебя?

– Нет, я сбежала, – врала Глафира, лихорадочно поблескивая глазами. – Можно, я немного посплю?

– Да спи, кто же тебе не дает? Сегодня в баню тебя отведу. Знахарку я тут нашла толковую. Мариванна зовут. Рядом с Чернышёвым переулком живет. Она обещалась полечить тебя от сглаза и порчи.

– Полечи, Танечка. Мочи нет, как тошно! – Глафира залилась горючими слезами. – Может, через лекарку отойдет от меня бесовство?

– Конечно, отойдет. Знахарка-то она знатная, хоть и не деревенская. Но народу к ней полно идет. Я заплатила ей хорошо.

Таня обижено посопела, но все же обняла Глашу и стала, словно девочку, гладить по русой голове:

– Все пройдет, дитятко. Милая моя, голуба непутевая, – жалела ее Татьяна.

* * *

В этот же вечер Татьяна незнакомыми улицами, задними дворами, повезла Глафиру на извозчике по мосту через Фонтанку, в Чернышёв переулок. Там, за двухэтажными особняками находилась небольшая улочка из одноэтажных деревянных домов. От дороги они долго плутали в поисках нужного адреса, пока не уперлись в покосившийся деревянный забор. За ним стоял дом местной знахарки Мариванны.

«Порченных и сглаженных» Мариванна лечила, как правило, не в доме, а в собственной баньке.

Впотьмах, с одной толстой церковной свечой, Глафира, как и было велено, вошла к знахарке в пахучую парную. Знахарка сидела на полатях, в окружении тазов и шаек с водой. Вокруг нее висели пучки разных трав, а в руках поблескивал большой православный крест. Это была немолодая, полная и розовощекая лопариха с внимательным взглядом чуть раскосых саамских глаз.

– Ну, проходи, девка. Покрутись вокруг себя. Я посмотрю – ка на тебя.

Глаша исполнила ее просьбу.

– О, вовремя ты ко мне явилась. Порча на тебе большая лежит, и сглазов с дюжину висит. Ох, не жилица ты на этом свете, могила сырая тебя тянет уж давно, – выпалила тетка.

Таня, стоявшая позади Глафиры, охнула.

– Что ты такое говоришь, матушка? – испуганно перекрестилась она. – Не пугай ты нас за ради бога.

– Я не пугаю, – важно ответствовала толстомордая Мариванна. – Как вижу, так и говорю.

– И что нам теперь делать? – запричитала Таня, а Глаша молчала с побелевшим от страха лицом.

– Помогу я вам, женщины. На то я и стою у бога в ногах, у бесов на рогах. На то и призвана, помоществовать при делах лихих. Ничаво, исправим мы это горе. Скинем с тебя, девка, порчу бесовску. Она грузно поднялась с полатей.

– Иди, садись, на табурет деревянный. Сейчас я воском отливать тебя стану. Я сильная знахарка. Мне и Христос и Торден помогают, и наши, саамские духи, сайво. Всех я уважаю, а они мне силы дают.

Глаша, дрожа, присела на табурет. Знахарка развела в очаге огонь и нагрела в ковше воск, читая про себя молитву. Потом поднесла к голове Глафиры широкую миску с водой и стала лить в нее горячий воск.

– Да воскре́снет Бог, и расточа́тся врази́ Его́, и да бежа́т от лица́ Его́ ненави́дящии Его́. Я́ко исчеза́ет дым, да исче́знут; я́ко та́ет воск от лица́ огня́, та́ко да поги́бнут бе́си от лица́ лю́бящих Бо́га.

Глаша слушала эту молитву, и с каждой минутой ей становилось лучше. Ей нравилось ощущать то, как над головой льется воск – казалось, что от нее отходят все грешные думы, снова захотелось спать.

Знахарка читала молитвы и время от времени сокрушалась от того, какие криволапые чудища выливались на воде. Она бросала их в ковш, который снова жгла на огне. После отливания знахарка велела Глафире раздеться донага и хорошенько пропарила ее с веником, приговаривая на воду заговор:

– Как мать рабы божьей Глафиры на свет произвела, как от невзгод и хворей защищала, как от злых взглядов уберегала, так и сейчас сила воды святой от болезни избавит, сглаз, порчу снимет. Больше нет на рабе божьей Глафире злого наговора, навета опасного. Все худое с неё, как вода стечет, здоровье вернётся. Да будет так. Аминь.

А после Мариванна схватила в руки шаманский бубен и пошла вокруг Глафиры с гортанным камланием, призывать в помощь саамских духов. Глашина голова загудела, словно медный чан.

В предбаннике ждала ее Татьяна. Спустя час, распаренная и разомлевшая Глафира присела на лавку возле своей подруги.

– Ну что? Полегчало? – с участием спросила Таня.

– Кажется, да, – ответила Глаша, прислушиваясь к самой себе. – Таня, здесь душно, у меня голова кружится.

– Пойди вон, к шайке. Там вода колодезная. Обрызгай лицо, не то все жаром обметало.

Глаша послушно встала с лавки и пошла к шайке с колодезной водой. Как только она наклонилась к воде, по ней пошла странная волна, вода будто бы вскипела и опала в стороны, а в середине, прямо на чистой поверхности, показалась счастливая физиономия рыжего. Он приподнял в почтении модную шляпу и игриво подмигнул Глафире.

* * *

После посещения Мариванны Глафира ходила тихая и подавленная. Справедливости ради, теперь она вообще мало ходила, а все больше лежала, уткнувшись носом в подушку. Татьяна, как всегда, хлопотала возле своей изнеженной барыньки. Читала над ней молитвы из Псалтыря, пела заунывные деревенские песенки, окая больше обычного, кормила шаньгами и пирожными, купленными в кондитерской.

Прошла неделя. Казалось, что Глаше становится лучше. Она все чаще стала выходить на воздух. То ли помогли знахарские манипуляции ведуньи, тол и молитвы верной Танечки, но рассудок Глафиры становился яснее, сон крепче, аппетит лучше, а господин с рыжеватой шевелюрой, пока не докучал ее своими внезапными визитами.

На Петербургские улицы пришла настоящая зима. Татьяна с Глашей ходили вместе на прогулки. В выходные они гуляли по Невскому и набережной Невы или Фонтанки. Подруги подолгу смотрели на живорыбные садки, стиснутые толстым льдом. В них серебром переливалась живая рыба, трепещущая на ветру и засыпающая от мороза. На деревянной барже из возведенной кирпичной трубы валил дым. В торговом помещении стояли чаны с живой рыбой, навалом на рогожах лежала мороженая рыба – судаки, лещи, сиги, окуни и корюшка. По бокам от входа стояли дыбом громадные замороженные белуги, в два аршина и более. В бочках тугим кольцом блестела соленая рыба, рядом в окоренках – икра всевозможных сортов. Садки стояли на Неве против Сената и на Фонтанке у Аничкова моста. Татьяна долго торговалась возле икорных прилавков. Ей быстро уступали. Фунт паюсной икры, завернутый в промасленную бумагу, и фунт белорыбицы Танюша бережно несла домой. А вечером подруги пили чай с кренделями и французскими булками и ели рыбное лакомство.

Танюша часто покупала окорок, колбасы и сыр в лавке, возле дома или в Елисеевском. Ей хотелось накормить Глашу как можно вкуснее.

А на следующий день они снова шли в центр, на площади и бульвары.

Смотрели на санные упряжки богатых господ в сопровождении кавалергардов на лошадях. Знатные дамы кутались в дорогие шубки и смотрели на гуляющую публику с легким презрительным прищуром.

– У, отожрались барыни-барские, – ворчала Татьяна и толкала Глафиру в бочок.

Глафира в ответ лишь тихонько хихикала, притопывая ногами в теплых ботах.

Зимой оживлялась ледовая переправа через Неву. Для пешеходов и переездов на лошадях у берегов строились деревянные сходни и съезды на лед, засыпаемые снегом. От набережной Зимнего дворца, прямо по льду, бедный люд возил на коньках двухместные деревянные повозки. И девушки, заплатив пятак, с радостью катались по скользкой глади Невы. Тане нравилось чувствовать себя барыней в санях, а Глаше было жалко пыхтящих и тяжело дышащих двуногих гужевых, запряженных в веревочную упряжь. Глафира спешила покинуть места катания.

Потом подруги шли на перекрестки, греться у больших костров или заходили вместе в чайную. Пару раз девушки посетили и катки. Правда, сами они не катались, но с удовольствием смотрели на розовощеких барышень в теплых пышных юбках и их кавалеров, с легкостью фланирующих по скользкому льду. Катки на Фонтанке около Аничкова моста и на Мойке сооружались на днищах барок. Чтобы вокруг катка не собирались толпы зевак, хозяева ограждали каток забором из парусины, натянутой на высоких столбах. Но Глашу с Таней не гнали, приглашая покататься. Подруги смущались и убегали со смехом.

Один раз они даже посетили Мариинский театр, купив недорогие билеты на балкон. Татьяна была в театре впервые, а потому важничала и супилась, глядя на внутреннее убранство Мариинки. А вечером этого же дня плакала от умиления, дивясь тому, «какие в свете есть распрекрасные голоса, поющие аки херувимы небесные, и какая в театре лепота».

– Прямо как в храме, – вздыхала она, утирая слезы.

* * *

Они решили, что Глафира более не пойдет на службу к Горелову. Глаша упорно молчала о причине своего отказа работать в доме у Горелова, а Татьяна старалась не докучать Глафире досужими расспросами. Рыжая умница была итак на седьмом небе от счастья, только потому, что ее ненаглядная барынька стала целыми днями просиживать дома.

– Таня, ты не думай, я на следующей неделе пойду искать себе новую службу.

– Обожди чуток. Пусть морозы сойдут. Куда спешить? Деньги у нас есть пока, отдыхай.

– Тут морозы, а потом Рождество. А дальше весна. Нет, Танюша, я не могу спать в постели мягкой, пока ты рано утром в мастерские ходишь.

– Тю-юю, не может она. Да, по мне хоть весь век нежься в постели, лишь бы со мной была, – Таня пристально смотрела Глаше в глаза и от волнения не дышала в эти минуты.

Глаша же в смущении отводила взгляд.

* * *

Но недолго продолжалось Глашино dolce far niente.

Все эти дни она почти не вспоминала Горелова, а если он и приходил ей на память, то она в легком недоумении пожимала плечами и корила саму себя за беспечность и уступчивость. Александр Петрович же думал о ней постоянно. После своей пьяной выходки и долгого издевательства над Глашей, он отлично понимал, что теперь она ни за что не согласится вернуться к нему в дом. Однажды он собрался с мыслями и написал Глафире письмо, полное отчаяния и любовных признаний. Но письмо это перехватила бдительная Татьяна. И хоть она почти не умела читать, однако, догадалась по аромату табака, от кого это письмо и решила сжечь его от греха подальше.

Горелов не находил себе места. Больше всего его бесило то, что Глафира, не смотря на высокое жалование, с легкостью покинула его. И, похоже, это было безвозвратно. Навсегда. Вот это-то «навсегда» и приводило его в такое уныние и панику, что он позволял себе снова и снова напиваться и плакать от жестокой безысходности.

К Рождеству из Италии вернулась супруга Горелова, Татьяна Тарасовна.

– Как ты, дуся, тут жил без меня? Много ли актрисок соблазнил?

Горелов лишь морщился в ответ.

– Ну, ладно-ладно. Не кисни. Что-то я смотрю, видок у тебя безрадостный. Куришь целыми днями, пьешь, вон… Весь кабинет в пустых бутылках. Что, какая-нибудь дива разбила твое сердце?

– Прекратите, это невозможно слушать.

– И, кстати, где Матрена?

– Я ее в деревню отослал.

– С чего это?

– Она стала стара, грузна, неповоротлива.

– А мне докладывали уже, что ты себе новенькую взял. Молодую. Зови, хочу лично на нее посмотреть.

– Ваши сплетники хорошо вам служат. Только что же, не донесли они, что нет ее теперь в моем доме. Ушла.

– О, какое горе! Так вот, откуда твое минорное состояние?! – женщина рассмеялась. – Ну, дуся, ты теряешь форму. Стареешь, mon cher. Когда такое было, чтобы ты убивался по очередной юбке? И по кому?! По горничной. Хотела бы я посмотреть на эту особу. Жаль, что уже сбежала.

– Замолчите! Замолчите. Я умоляю.

– Эк, тебя разобрало! Я пойду разбирать вещи. Позови мне хоть Якова. Пусть поможет с чемоданами. Завтра же начну подбирать новую прислугу.

К вечеру это же дня Татьяна Тарасовна вошла в комнату супруга с красным от гнева лицом.

– Нам надобно обратиться в полицию, – заявила она.

– Что такое?

– Из моей комнаты украдены украшения – несколько колец, брошей и два ожерелья. Все это лежало в комоде, под замком, в малахитовой шкатулке. И вот шкатулка пуста.

– Этого не может быть! В доме не было посторонних.

– Не было посторонних??? Дуся, да ты тронулся умом. У тебя несколько месяцев работала чужая девка, гризетка с улицы. А сейчас где она? Она сбежала. Срочно иди в полицейский участок. Пусть ее объявят в розыск.

– Что ты такое говоришь! Она не могла. Она девушка порядочная! – возмутился Горелов.

Сама мысль о том, что его нежную любовницу, кроткую и пылкую красавицу Глашеньку, могут обвинять в таком гнуснейшем пороке, привела его в жуткое возмущение. В эти минуты он ненавидел свою супругу. Как она смеет возводить поклеп на его ангела?

Но вдруг он понял, что это событие может послужить некоей зацепкой, шансом вернуть Глафиру назад. Он дорого бы отдал за то, чтобы Глаша вернулась в его полное распоряжение.

– Ты уверена, что не перекладывала никуда свои драгоценности? – уже спокойнее спросил он.

– Конечно! Они исчезли. И, кстати, где спала эта мерзавка?

– В розовой комнате, – ответил Александр Петрович, изрядно смутившись.

– Отлично! Ты дал прислуге одну из лучших гостевых комнат! Не слишком ли жирно?

Татьяна Тарасовна выбежала в коридор.

– Яков! Яков! Берите свечу. Пойдемте смотреть розовую комнату. Нам надо найти следы кражи, хотя это и смешно – наверное, негодяйка давно все перенесла домой.

В бывшей комнате Глафиры Татьяна Тарасовна вывернула наружу ящички у комода, залезла в платяной шкаф, обошла уборную и хотела было уже уходить прочь, как слуга Яков подошел к кровати, на которой так недолго спала Глафира Сергеевна, и одним махом перевернул матрас. Под ним лежала маленькая золотая шпилька с жемчужной головкой на конце. Это была шпилька из шкатулки с украшениями!

– Ну вот! Что я говорила! – Татьяна Тарасовна вбежала в комнату к супругу, потрясая перед его носом злополучной шпилькой.

Пришло время удивляться Александру Петровичу.

«Неужели Глафира действительно обокрала мой дом? – с напряжением думал он. – Я ведь не жалел для нее ничего. Она ни разу не входила в комнату жены и даже не интересовалась ею. Нарочно? А может, она лицемерила? Мне все равно. Пусть она даже воровка. Лишь бы снова обнять ее».

* * *

Сразу после Рождественского Сочельника Глашу и Таню рано утром разбудил стук. Таня с ворчанием распахнула дверь. На пороге стояла обескураженная домовладелица в халате и чепце, а рядом с ней грузного вида околоточный надзиратель и еще два офицера.

– Рылова Глафира Сергеевна тут проживает?

– Да… – почти хором отвечали перепуганные насмерть подруги.

– Собирайтесь в участок. Вы арестованы.

– За что?! Что же это делается? – запричитала Татьяна.

– Собирайтесь девушка, не вынуждайте нас применять силу. Вас обвиняют в краже.

* * *

Лишь только в полицейском участке Глафире сообщили о том, что чиновник по особым поручениям при губернском архиве Горелов Александр Петрович и его супруга графиня Горелова Татьяна Тарасовна обвиняют Рылову Глафиру Сергеевну в краже фамильных драгоценностей на N-ю сумму прописью, в скобках – тысяч рублей.

Когда Глаша услышала сумму кражи, то чуть не свалилась в глубокий обморок.

– Чем быстрее вы вернете все назад, тем быстрее вас отправят в суд, Глафира Сергеевна, – втолковывал судебный следователь, убитой горем Глафире.

– Но я ничего не крала! – горячо возражала Глаша, глядя на следователя глазами, полными слез.

– Голубушка, я бы вам охотно поверил, но все улики, как раз, говорят об обратном. У вас в комнате, под матрасом, найдена шпилька из шкатулки.

– Но я не крала, честное слово, – не унималась Глаша. – Я совершенно не понимаю, как эта шпилька могла попасть в ту комнату, где я жила. Очевидно, мне ее подбросили. Я ведь там отсутствовала уже больше месяца.

– И все равно, я настоятельно прошу вас, Глафира Сергеевна, быть благоразумнее и во всем признаться.

– Да, как же мне признаваться в том, чего я не делала?

Глафиру взяли под стражу и отправили в тюремную камеру. Как только с отвратительным лязганьем за ней закрылась железная дверь большого полуподвального помещения, Глаша почувствовала невыносимую вонь и духоту. Едва глаза освоились в полумраке, Глаша увидела, что ее поместили в камеру, в которой находилось около пятнадцати женщин разных возрастов. Где-то в углу хныкал грудной ребенок, несколько женщин, закутавшись в грязные лохмотья, спали на жестких, плохо обструганных кроватях, напоминающих деревенские полати. Двое из них резались, словно мужики в карты, одна молодая женщина, на вид крестьянка, стирала в корыте белье. Всюду пахло сажей, папиросным дымом, грязными телами, мочой и протухшей едой. Глашу замутило.

– Ну, что встала, как истукан? Проходи в хату.

– Здравствуйте, – тихо ответила Глафира.

– И тебе не хворать, – отвечала ей невидимая собеседница, лежащая за холстинковой тряпицей в углу.

Глаша мялась на пороге.

– Ха, бабоньки, смотрите какую к нам кралю в камеру кинули! Иди сюда, лапуля.

Говорившая вышла из-за шторки. Это была высокая и полная женщина, лет сорока, одетая как мужчина – в штаны, сапоги и рубаху навыпуск.

– И за что ты сюда угодила?

– Ни за что, – со слезами в голосе ответила Глафира. – Оговорили меня.

– Ох, не мельтеши. Я вранье-то за версту чую. Здесь все такие невинные сидят. Чисто мадонны. А, Милка? – баба развязано засмеялась и толкнула локтем свою товарку, худую, бледнолицую женщину с огромными синяками под каждым глазом. – Милка, вон, тоже не виноватая. Ейный мужик сам себе топором башку-то оттяпал, – грузная мужичка, тряся сальными патлами, смачно затянулась папиросой. – Так что, ты тут, голуба, как на исповеди у попов, говори как на духу: мол, черт попутал, своровала я, тетя Маня.

Глафира поняла, что разбитную бабу, одетую по-мужицки, звали Маней.

– Нет, я не воровала.

– Упорствуешь, значит? Ну-ну. Твое дело. Я тебе не следователь. Только, если следствие докажет, что ты виновата, тетя Маня с тебя за враньё три шкуры сдерет и кунку наизнанку вывернет. Я хоть и не поп, а справедливость во всем люблю. За враньё я тебя хуже тюремщиков накажу, – она снова пыхнула папиросой, мутный взгляд желтоватых глаз скользнул по Глафириному лицу. – И кто ж на тебя донес?

– Не знаю, кто донес. Но обвиняет меня мой бывший хозяин. Я у него горничной служила. Месяц как ушла, а они говорят, что я у его жены драгоценности украла.

– Сожительствовала с ним? Правду говори!

– Да, – тихо отвечала Глаша.

– Громче.

– Да!

– О, вот, вижу, не врешь теперь. А говоришь, шо безгрешная. Блядствовала, значит? Так?

В камере повисла тишина.

– Ты ведь хорошенькая, любишь, верно, красиво одеться, вкусно поесть. Так? И подумала, дай украду. Вдруг, никто не хватится? Так?

– Нет, не так! Я никогда чужого не брала.

– Ну, ладно. Поживем-увидим. Сидеть тебе, дева, долго. Виновата ты, или нет – все одно на каторгу осудят. Видно, вместе по этапу пойдем. А мне жена хорошая нужна. Ты как раз сгодишься.

– Как так, жена? Вы же женщина.

– Ох, насмешила, дура. Мне на каторге десять лет срок мотать, так что же, я без ласки должна быть? Ты – бабенка чистенькая, ладная. Тихая. Я таких люблю. Видно, что и воспитана хорошо. А я и на воле только с бабами сожительствую. Разве не слыхала ты про таких? А?

– Слышала, – Глаша покраснела.

– С хозяином-то хорошо спать было? Хрен здоровый был? – Маня рассмеялась.

А вместе с ней засмеялись, заблажили все женщины в камере. Громче всех, со скулящим высоким дискантом, хихикала тощая старуха, которая вылезла из-под ветхого одеяла, чтобы поглазеть на новенькую. Хохотала и Милка с фингалом, и маленькая лопариха с плоским желтым лицом, обутая в оленьи чуни. И все другие женщины, чьи лица слились перед Глашей в одно, хохочущее нечистыми зубами, мерзкое и жалкое существо.

«Господи, за что мне все это? – с ужасом подумала Глафира. – Я лучше руки на себя наложу, чем стану ласкаться с этой сальной жабой».

Меж тем, «сальная жаба», по имени Маня, наклонилась над Глашей, колыхнув пудовой грудью сквозь ворот рубахи, и дыхнула на нее дымом и перегаром:

– Скажи, мужицкие уды в рот брала?

Глафира решительно мотнула головой.

– А что так? Не давали? – Маня снова принялась хохотать. – И снова ты мне врешь, – крепкая потная ладонь Мани схватила Глафиру за подбородок. – Смотри мне в глаза! Как пить дать, сосала. А теперь у меня будешь сосать. У меня секель большой, как у мужика хрен. Тебе понравится. А уж я-то тебя во все дыры вы*бу. Дрочить буду тебя по три раза на дню. Ты не работать будешь, а только в постели орать. Я баба горячая. Так то! Так что, тебе, красотуля, не каторга, а малина будет. Но! Только если покорная будешь и смышленая. Поняла? Я не слышу?!

Глаша зажмурила глаза и не отвечала. Широким горячим языком Маня облизала Глашино лицо.

– Ух, сладкая какая. Звать я тебя буду Леночкой.

– Меня Глафирой зовут.

– А мне это без разницы. Всех своих ковырялок я всегда Ленками кличу. Через два дня мы здесь свадебку сыграем. Все, как положено, со сватовством и венчанием. А на третий день ты ко мне в дом войдешь на правах жены.

– Вот потеха-то будет! – заблажила тощая старуха, раззявив беззубый рот и показывая грязным пальцем на Глашу.

– Цыть, Капитоновна! – одернула ее Маня. – Не посмотрю, что ты старая – на метлу посажу.

Бабка надсадно закашлялась, но ржать перестала.

– Манечка, я же шуткую. Чаю хочешь? Я мигом сварю.

– И все остальные, слухайте сюда. Готовтесь к свадьбе. Мотька, ты чтоб закуски и полугара достала у охраны. Денег я дам. А ты, Груня, простыни стирай. Да, шибче. Мы на белых простынях с женой миловаться хотим. Понятно?

Как только Маня отошла в сторону, Глаша украдкой отерла рукавом лицо – запахло кислой слюной и псиной.

«Видно, мое помешательство продолжается и дальше. Господи, сделай так, чтобы я немедленно умерла!» – обреченно думала Глафира.

Сокамерницы отделили Глафире отдельную кровать. Тонкий матрас был сплошь забит клопами. Серая парусина вонючего наматрасника была щедро испещрена бурыми пятнами застарелой крови и раздавленными насекомыми. В углах, где хранились припасы и тряпье, шуршали тараканы. Тут же бегали жирные и наглые крысы, в которых Маня швыряла сапог.

Вечером, от избытка любовных чувств, Маня напоила Глафиру травяным чаем с кусками колотого сахара и поделилась с ней щедрой краюхой хлеба, копченой олениной и вяленой корюшкой. Маня ухаживала за Глашей, как ухаживает жених за своей будущей женой. Ходить «незамужней» в камере воровок и убийц Глаше оставалось лишь три дня.

* * *

Судебный следователь Иван Иванович Студнев, будучи нечистым на руку любителем взяток, слыл, однако, далеко неглупым чиновником. Он сразу понял, что в деле о краже драгоценностей не все чисто. Мотив супруги Горелова, упечь хорошенькую горничную на каторгу, был ему очень понятен. А вот каким был мотив самого Александра Петровича? Избавиться от любовницы? Но, для чего? Может, она в положении или просто надоела ему? Но обойтись со своей, хоть и бывшей любовницей, подобным, подлым образом – было бы очень уж… Хотя, за свою двадцатилетнюю практику Иван Иванович встречал и не такие случаи.

Он догадывался, что в этой краже замешан кто-то иной, и думал о том, что надо бы опросить всех остальных работников, служащих у господина Горелова. И даже намеревался ехать к Гореловым с визитом, если бы его секретарь не доложил о том, что сам господин Горелов прибыл к нему с разговором.

– А, проси, проси.

– Здравствуйте, Александр Петрович! Рад видеть вас. Как поживайте дражайшая графиня?

– Спасибо, вашими молитвами, – ответил Горелов, не скрывая озабоченного выражения лица.

За эти дни он заметно изменился – некогда холеное лицо его осунулось, под глазами нависли мешки, он давно не был у цирюльника, и от него пахло коньячным перегаром.

– Иван Иванович, я могу надеяться на то, что наш разговор останется конфиденциальным?

– Да, разумеется.

Горелов нервно кивнул и в напряжении присел на предложенный стул. Сначала он с минуту молчал, поигрывая желваками на скулах, потом откашлялся и начал:

– По-правде говоря, я совсем не знаю, кто украл у моей супруги драгоценности. Я буду с вами откровенен, Иван Иванович. Я уверен наверняка, что Глафира Сергеевна сию кражу не совершала. Я готов за нее поручиться. Более того, я готов вам, Иван Иванович, заплатить ту сумму, которую вы назовете, дабы вы передали мне эту женщину на поруки.

– Простите, Александр Петрович, но, похоже, вы совсем не представляете всю процедуру следственных действий и уголовного расследования. Есть заявление от вас и супруги, и я не имею права, не отреагировать на него.

– А если я откажусь от своих притязаний, напишу отказ?

– Хорошо, вы напишете, а Татьяна Тарасовна как?

– Вот же. С ней не все так просто. Но я как-нибудь улажу и этот вопрос. Мне главное увезти Глафиру в деревню и спрятать ее там. Вы должны мне помочь. Я дам вам приличные деньги.

– Во-первых, Александр Петрович, при всем уважении к вам, вы нарушаете закон, предлагая мне, государственному лицу, взятку.

Горелов покраснел:

– Простите, я же сразу сказал, что этот разговор останется между нами. Дело чести. Я откровенен с вами, и вы, как человек благородный, мужчина, должны меня понимать: я безумно люблю эту женщину, но между нами стоит моя супруга.

– Заметьте, законная супруга! – Студнев отодвинул стул, встал из-за стола и нервно заходил по кабинету. – И потом вы забываете о том, что факт кражи остается без изменений. Ну, хорошо, я договорюсь с вами, а разве вы можете дать мне гарантии, что ваша супруга не уличит меня позднее в должностном преступлении? Насколько я знаю, у нее полно связей в высшем свете. Вы даете отчет в том, насколько это будет для меня большим риском? Я рискую карьерой и своим честным именем.

– Назовите, пожалуйста, сумму, ради которой вы готовы были бы рискнуть, – настаивал обескураженный Александр Петрович. – Может, вы поспособствуете ее тайному побегу? И тогда Татьяна Тарасовна ничего не узнает. У нее не будет оснований, обвинять хоть в чем-то вас.

– Хорошо, сударь. Я подумаю до завтрашнего вечера и дам вам знать. В противном случае, я все-таки готов провести в вашем доме дознание и опросить всех свидетелей. Может, вы сами кого-то подозреваете?

– Я грешен, Иван Иванович. Но более всего мне бы хотелось, чтобы в этой краже была повинна сама Татьяна Тарасовна.

– Ах, шельмец! – следователь рассмеялся. – Ну, хорошо. Я обещаю, подумать. До свидания, Александр Петрович.

* * *

До «свадьбы» Глафиры с коблой Манькой оставалось два дня. Манька охаживала свою невесту, неуклюже ласкалась и одаривала ее местными дешевыми побрякушками – чьим-то снятым или краденым перстнем из серебра, на внутренней стороне которого шла сакраментальная надпись: «люби меня, как я тебя», янтарными бусами и атласными ленточками. Она даже угощала ее, переданными с неволи конфетками, леденцами Ландрин.

Глаша смотрела на сальные пряди волос, обрамляющие вечно лоснящееся от жира и пота лицо будущего «мужа», и раздумывала о том, как ловчее, расстаться с жизнью. Чтобы зарезаться, нужен был нож. Но единственный в камере нож, а вернее самодельная заточка, хранилась у Маньки под подушкой.

«Может, разбежаться и удариться головой об стену? – думала Глаша. – А если я не смогу убиться насмерть? Может, повеситься?»

Соседка по кровати, худосочная Милка, зарубившая своего мужа, бывшего при жизни горьким пьяницей и драчуном, будто угадав ее мысли, прошептала:

– Ты девка, лучше смирись. Тех, кто Маньке перечил, давно в мертвецкую унесли. Только она перед этим их изнасилилила дюже страшно, – Милка перешла на шепот: – На кол сажала.

– Какой кол? – в страхе отшатнулась Глафира.

– Есть у нее метла с острым концом. Она сама ее обстругала, – Милка перекрестилась. – Троих уже так порешила. А охране хоть бы что. Они даже дознаваться не стали, отчего те бабоньки померли. Из камеры ни звука. А Манька им в рот тряпья натолкает и того… на кол… Страсти такие! Она же всю жизнь по каторгам и острогам пробавляется. Человек тридцать загубила. Так что, лучше смирись. Глядишь, живой выйдешь. Авось, когда-нибудь.

Глаше казалось, что она поседеет за эти несколько дней.

* * *

Поздним вечером того же дня, возле здания полицейской управы, когда Иван Иванович Студнев возвращался пешком домой, закрываясь воротником от метели, его путь преградила высокая женщина, одетая опрятно, но без особого лоска. Так ходили горожанки мещанского сословия. Женщина буквально бросилась под ноги Ивану Ивановичу, умоляя выслушать ее.

– Встаньте, сударыня! Зачем на колени? Что вы себе позволяете?

– Я умоляю вас, выслушайте меня, пожалуйста, – сбивчиво просила незнакомка. – Это дело о жизни и смерти. И только вы, Иван Иванович, сможете мне помочь. Поверьте, я щедро вас отблагодарю. У меня есть деньги, – и в доказательство женщина достала из-за пазухи перевязанную лентами, внушительную пачку кредитных билетов. – Здесь две тысячи, – скороговоркой проговорила она.

– И что вам угодно? – уже мягче произнес Студнев.

– Пойдемте в чайную, здесь недалеко. Я хочу с вами поговорить. Мне очень нужно.

– Ну, хорошо-с. Пойдемте.

Они свернули за угол и оказались у входа в подвальное помещение, которое держал купец Ибрагимов. Чайная была обустроена на восточный манер. Здесь подавали несколько сортов чая и татарские сладости. Незнакомка выбрала столик в углу, Иван Иванович сел подле нее. К ним подбежал лысый приказчик:

– Что угодно господам?

– Принеси-ка нам, голубчик, для начала чайку. И баранок маковых.

– Есть пахлава, курабье, халва пяти сортов, – затараторил приказчик с татарским говором.

– Нет, просто баранок.

Худощавая женщина сняла с головы козью шаль. Иван Иванович узнал ее. Это женщина проживала в одной комнате вместе с арестованной Рыловой.

– Я вас узнал. Ваша фамилия, кажется, Плотникова?

– Да, меня зовут Татьяна Плотникова, – женщина опустила рыжеволосую голову и шмыгнула носом. – Я ближайшая подруга Глафиры Сергеевны Рыловой. Да, что там, я ей почти родственница.

– Ну, да. И что с того? Слушаю вас внимательно.

– Иван Иванович, я караулю вас уже два дня. Мне говорили о вас, что вы очень хороший следователь и человек вы хороший, – Татьяна заискивающе смотрела на Студнева.

– Ну, положим, что так-с. А в чем, собственно, дело?

– Дело в том, что Глаша, – Татьяна запнулась. – Глафира Сергеевна Рылова не воровала. Она даже с мостовой алтына не поднимет. Она вообще не способна украсть.

– Охотно верю, что всю свою жизнь Глафира Сергеевна не посягала на чужое. Но, времена-то меняются. Захотелось купить что-то красивое. Она дама видная – к нарядам вкусы имеющая. Дай, думает, возьму. У хозяев-то добра много. Авось не заметят. А? – въедливо спросил Иван Иванович.

– Да, нет же! Я вам говорю, что она не способна на такой грех. Вы вообще понимаете, она – ангел небесный.

– Ну-ну! Мне этих ваших высокопарностей не надо. Я такого не люблю. Даже стихов по этой причине не читаю. Ангелы, херувимы… А меж тем, все улики и свидетельские показания – против вашей подруги. Под ее матрасом нашли булавку с жемчужиной – из той шкатулки. И потом она съехала тут же. Слишком быстро. А? Ведь явно краденое хотела сбыть? Может, вы вместе с ней и сбывали? – Иван Иванович ухватил Татьяну за тонкое запястье. Та со злостью вырвала руку.

– Да, вон, как нажились-то мы с кражи. В хоромах барских живем, да рябчиков жуем. Что хотите думайте, а я побожусь перед вами, что не крала она тех драгоценностей!

– Мало, что ли я божбы видел? Иной раз так божатся и слезы льют, что любой театр позавидует. Посмотришь, сам прослезишься. Возьмешь, да и поверишь. А спустя время понимаешь, враки все были бесчестные.

– Да, поймите вы, осудив Глашу на каторгу, вы душу невинную загубите. Она ведь не выдержит каторги – изнежена сильно. Умрет тут же.

– Я не понимаю, что вы от меня-то хотите? Закон суров. Aequĭtas sequĭtur legem.[14]

– Я девушка простая, из крестьянок. И ваших французских не изучала.

– Темнота, это латынь. А, впрочем, с кем я разговариваю… – Студнев махнул рукой и приподнялся со стула. – Все, барышня, разговор окончен. Будет еще следствие, и если ваша подруга виновна, в чем я, собственно, почти не сомневаюсь, то пойдет она на каторгу, как и прочие воровки.

– Не уходите. Я дам вам много денег. Много. Я все сбережения наши отдам, а после стану молиться о вашей душе по гроб жизни. Что вам с того, что Глафиру безвинно осудят? Какая выгода? А тут деньги. Я прямо сейчас вам отдам – две тысячи, – Татьяна снова достала пачку, перевязанную ленточкой.

– Уберите с глаз долой. Не то вас ограбят. Вон, татарчонок увидал…

– Я уберу ее только в ваш карман. Умоляю, помогите!

В душе Ивана Ивановича шла упорная борьба. Он давно решил организовать этой девице побег, во время этапирования ее из одного участка в другой. Он давно понял, что на этой красавице, случайно попавшей в жернова судейской машины, можно неплохо заработать. Днем ему предлагал за нее взятку сам Горелов. И все бы ничего, если бы не наличие у Горелова скандальной супруги. Студнев сильно рисковал. А тут немалую сумму предлагала рыжая худая бабенка, которая не может быть ему ничем опасна. Ее и слушать-то никто не будет, и донести она на него не вряд ли сможет. Мозгов не хватит. И вот они деньги-то. Только руку протяни. А уж побег-то этой дурехе он организует без каких либо последствий. В его охране работали давно прикормленные люди, которые делали для него куда более сложные вещи.

– А чем ты докажешь, что эти деньги не краденые?

– Да, хоть чем докажу, батюшка. Мы с Глашей полгода тут работали.

– И где это так у нас платят?

– Так тут не только заработанные деньги, а еще наследство Глашино. Ейный кузен, Махнев Владимир Иванович, с собой в дорогу дал.

– И где ж этот ваш кузен? Пришел бы, да поручился за свою сродственницу.

– Где же ему прийти, ежели он в Нижегородской губернии проживает?

– Ага, ага. Значит, здесь у вас нет более никого?

– Нет, батюшка, одни мы, сироты.

– Ну, хорошо. Уговорила, – Студнев воровато оглянулся по сторонам, дождался, когда в чайной не стало ничего подозрительного. – Давай сюда. Только тихонечко, под столом. Пересчитаю дома. И коли там меньше, так не стану ничего делать. Поняла?

– Поняла, батюшка. Не сумневайся. Там ровно две тыщы.

– А теперь слушай сюда. Завтра я буду заседать в городском полицейском управлении и прикажу твою Глафиру везти из тюрьмы ко мне на допрос. Ровно в полдень. По дороге казенная карета свернет в Банный переулок и встанет. Твоя задача ждать ее там. Охранники сделают все так, будто на них напали неизвестные, а арестантку Рылову похитили. Только уговор – еще до этого ты должна съехать с вашей квартиры, с небольшим скарбом. Это, чтобы внимания не привлекать. Возьмите только теплые вещи и съестного чуток. Сразу же после побега Рылову объявят в розыск. Я потяну лишь до вечера. За город соваться не советую. Все заставы будут оповещены, и даны приметы сбежавшей. А потому, схоронитесь в городе. Где – не моя забота. Думай, ты баба смышленая. В мастерской какой, может, спрячетесь. Лучше езжайте на Лиговскую набережную[15]. Там много таких, беглых, по притонам прячется. Но за Обводной не ходите. Там каторжников и гайменников полно. Пропадете ни е за понюшку табаку.

И на Горячее поле[16] не суйтесь. Там воры и босяки. Схоронитесь подальше от центра. Целый год и носа не высовывайте, а лучше – все два. Через год – обещаю, что потихонечку уберу твою Глафиру из документов по розыску. В билетные или бланковые проститутки вам нельзя, там документы потребуют. Короче, выкручивайтесь, как бог даст. Все поняла?

– Все, – зеленые глазищи Татьяны сияли от счастья. – Спасибо тебе, батюшка. Век буду за тебя молиться.

– А, это пустяшное. Будьте в следующий раз осторожны. Это вам, дурам, столица. Здесь ухо востро надо держать. Не то, пропадете не за понюшку табаку. Тут ворья, да башибузуков[17] больше чем в других городах во сто крат.

На этом они расстались.

* * *

На следующий день, в половине двенадцатого, дверь в женской камере со скрипом отворилась.

– Рылова Глафира, с вещами на выход, – зычным голосом произнес надзиратель.

– С чего это? – встревоженная физиономия Мани появилась на пороге.

– На допрос! – крикнул надзиратель. – Посторонись.

– Ты это смотри, Ленок, к вечеру не опаздывай. Помнишь, свадебка у нас. Я тебя шибко ждать буду, – с толстой физиономии Мани не сходило озабоченного выражения.

Глашу вывели на тюремный двор и посадили в черную казенную карету.

* * *

Иван Иванович не обманул Татьяниных ожиданий. Свою насмерть испуганную, готовую на все худое Глашу, Таня встретила в Банном переулке и заключила ее в крепкие объятия. До самой ночи подруги хоронились и мерзли по чужим дворам и сараям. Когда на улице совсем не стало прохожих, голодные и измученные, они взяли-таки ямщика и велели ему ехать на набережную Лиговского канала, ближе к Обводному. Подальше от центра и полицейских.

Мороз крепчал, у обеих девушек стучали зубы. Уставшие и измученные они не вынесли ледяного ветра и холода, и зашли в одну из малоприметных чайных. Там подруги попили горячего чая и съели по черствому пирожку с творогом. А после Татьяна расплатилась за все с хозяином и, растопырив ладони, кинула перед Глашей на стол несколько монет.

– Это все, что у нас осталось, – с горечью призналась она.

– Как так? А наши сбережения?

– Все деньги я отдала следователю, чтобы он устроил тебе побег. Торговаться было бессмысленно. Или ты хотела сгинуть на каторге?

– Спасибо тебе, Танечка, – повторяла Глафира и плакала горькими слезами. – Я сама во всем виновата.

– Знаешь Глашенька, когда я узнала, что тебя могут сослать на каторгу, то села вдруг и начала сама с собой разговаривать: «Что она тебе? Пусть пропадает. А ты бери все деньги и тикай. Купишь двор постоялый – заживешь, как вольница. Сама себе хозяйка. Она-то ведь тебя много раз предавала. Вот и в этот раз…»

– Таня… – Глафира плакала, уронив голову на руки.

– А что, Таня? Таня! Ты думаешь, что я не знала, что ты с Гореловым этим спишь? Не знала, что один он живет? Да знала, с самого первого дня, как ты солгала мне, что ночевать тебя господа оставляют. Дескать, гости должны приехать. И жена, мол, просит. Так вот, в тот же вечер я ходила к парадному Гореловской квартиры и видала, что светло было лишь в одном окне. А в зале темень. Да и экипажи в тот вечер не подъезжали. Как и в другие тоже. А еще я разузнала у дворника, кто проживает в этой огромной квартире. И выведала, что один барин живет, а супруга еще за границей. Порознь живут супруги Гореловы. Во как! И видела я ни раз, как провожал он тебя самолично и целовал на прощание. А я бежала дворами, чтобы раньше тебя домой прийти и сделать вид, что не знаю ничегошеньки. Как ты думаешь, легко ли мне было?»

– Прости меня, Таня.

– Это ты меня прости, – иступлено отмахнулась Татьяна. – Я все тебя с дороги сбиваю, путаю греховной любовью своею, которая богопротивна, по сути. А ты что? Ты – правильная женщина, и тебя к мужику здоровому тянет. Я холопка твоя, холопка, отбившаяся от рук. Меня бы высечь и саму в острог. А я все природу твою, под свою пытаюсь кроить. И вот тогда-то, поняла я, что хоть и обида мне все сердце выжгла, однако, не смогу бросить тебя в тюрьме. Жить дальше не смогу, зная, что госпожа моя, лебедушка белая, пропадать на каторге осталась.

– Та-аа-ня…

– Что Таня? Слухай, пока говорю. Помнишь, я как-то, еще в Махневе, сказала тебе, что ежели на твоем пути приличный мужчина повстречается, так я сразу в сторону уйду, навсегда сгину. Хоть в монастырь, а хоть и в реку головой.

– Та-аа-ня… Прости меня, непутевую. Из-за меня теперь по миру пойдем. Как жить-то станем?

– Не знаю пока. На все воля божья.

Они еще долго сидели в теплой чайной. Глафира, измученная слезами, холодом и тюрьмой, уронив голову на стол, внезапно задремала. И тут же ей приснилась мужичка Маня в стоптанных сапогах. В ее руках развевалась серая простынь. Она ловко стелила ее на тюремную постель, призывно подмигивая заплывшим глазом. Глафира вздрогнула и проснулась.

Ночью они вышли на перекресток дороги, недалеко от Обводного канала. Там горел высокий костер, вокруг которого грелись нищие и бездомные. Глаша смотрела на белый настил льда на канале и черную полынью возле берега. От полыньи шел туман, просачиваясь сквозь чугун и гранит ограды. Этот туман всегда наводил тоску на жителей близлежащих улиц. Ветер забирался под подол некогда теплого пальто, ноги стыли в новеньких ботах. В полынье мелькнуло что-то светлое. Она присмотрелась и увидела плывущую по воде мертвую женщину. И женщина эта показалась Глаше такой знакомой. О боже, это была она сама.

Татьяна не заметила, как Глаша тихонечко отошла от костра и двинулась в сторону канала. Минута, и густой туман поглотил ее зыбкий силуэт. Глухонемой нищий, стоящий напротив Татьяны, вдруг вскинул руку и замычал, показывая вперед, перед собой. Татьяна оглянулась – Глаши рядом не оказалось. Она кинулась к реке. Поймала она Глафиру за шиворот, почти у самой воды. А после были упреки и слезы. Глаша божилась, что не помнит, как оказалась возле канала. Она повторяла одну и ту же фразу:

– Она звала меня.

– Кто!?

– Я сама. Там в воде…

Когда они вернулись к перекрестку, то не обнаружили уже возле костра своих чемоданов с вещами. Пропал и немой нищий с товарищем. Возле кострища оставалась одна лишь толстая баба с мальчиком, лет семи, и старый моряк. Бежать в поисках пропажи не было никакого смысла.

Таня растирала Глафире снегом побелевшие щеки. Глафира хотела спать, говорить не было сил.

– Ну, потерпи чуток. Завтра сыщем место для ночлега, – обещала ей Татьяна.

В Глашином сердце поселилась доселе неведомое состояние, имя которому апатия. Она стояла, словно деревянная, и ей все время казалось, что все это происходит вовсе не с ней.

* * *

А что же господин Горелов? Забегая вперед, дорогие наши читатели, мы готовы поведать вам в нескольких словах, что сталось с этим персонажем нашей истории.

На следующий день он стоял перед следователем Студневым, а в глубоком кармане плаща лежал конверт плотной бумаги, пухлый от банковских билетов. Горелов слушал следователя и не верил своим ушам.

– То есть, как так, сбежала? Куда?

– Помилуйте, Александр Петрович, да кабы я сам знал. Лошадей остановили трое разбойников, в собачьих шапках и военных мундирах без знаков отличия, прямо на улице, днем. Все они были с оружием. Одному из наших охранников досталось крепко. Ему прикладом разбили все лицо. Поверьте, он защищал арестантку, как мог. Но разбойники отбили ее, посадили в свои сани, в кибитку, и были таковы.

– Но кто?! Кто посмел?!

– А вот это мы выясняем. Рылова Глафира повторно объявлена в розыск. И как только мне станет что-то известно, я сразу же вам доложу. А пока, не смею задерживать, – Иван Иванович сухо кивнул.

Александр Петрович вышел из полицейского участка и долго шел куда-то без цели. Он даже не заметил, что забыл надеть на голову шляпу. Черные волосы покрылись снегом. Он вышел к набережной Фонтанки и стоял возле чугунной вязи перил, смотрел на белую мертвую реку. Так же, как и на Глафиру, на его душу спустилась полная тоска. Он понял, что потерял свое сокровище навсегда.

Ему показалось, что на противоположной стороне улицы, ближе к разноцветному, плотному ряду доходных домов, мелькнул знакомый образ того господина, который тогда, летом, был у него в гостях, и который так счастливо свел его когда-то с Глафирой. Неужели это был он? Он силился, но не мог припомнить его имени. Горелов даже сделал шаг по направлению к этому человеку, одетому в темный плащ на меху и черную шляпу. Но незнакомец сделал сочувствующее выражение лица и развел руками.

– Подождите, господин… я запамятовал, как ваше имя, – крикнул Горелов.

Бывший знакомец приподнял в приветствии шляпу, отвернулся и быстрым шагом пошел прочь.

Весной этого же года, в одной из ювелирных мастерских, занимающихся скупкой, был задержан некий Яков Лудилов при попытке продажи кольца из коллекции украшений, украденных в доме чиновника по особым поручениям при губернском архиве, Горелова Александра Петровича.

Графиню Горелову Татьяну Тарасовну пригласили на опознание кольца и человека, задержанного при попытке продажи оного. В нем Татьяна Тарасовна узнала своего бывшего дворецкого, который не так давно уволился со службы, сославшись на роды собственной жены, проживающей в деревне. При обыске у него была изъяты почти все украденные драгоценности.

* * *

Перед уходом Татьяны Тарасовны судебный следователь по уголовным делам Иван Иванович Студнев поинтересовался здоровьем ее супруга.

– Плох Александр Петрович, совсем плох. Зимой подхватил инфлюэнцею. Долго болел. Доктор сказал чахотка, – Татьяна Тарасовна делано всхлипнула и поднесла платок к сухим глазам. – Вот собираюсь забрать его в Италию. Не знаю, довезу ли? Он почти уже не ходит.