– Пей, доктор сказал, что тебе надо сейчас много пить, – Татьяна уговаривала Глафиру пить ягодный кисель.

Глафира морщилась и пила маленькими глотками.

Она откинулась на подушку.

– Таня, не могу больше, – прошептала она, отодвинув стакан забинтованной рукой. – Не лезет.

Таня оправила смятую простынь, подняла Глашину подушку и снова села рядом.

– Расскажи, что было дальше?

– Что дальше? Прибежал ОН, стал расспрашивать, кричать. Я в окно гляжу, а там полиция во дворе. Поняла я тогда, что, что-то случилось с тобой. Стала молиться возле иконы. Смотрю, в салоне переполох. Мари вещи на подводы грузит. Ни с кем не говорит. Девки куда-то бегут, тряпки собирают, ссорятся, дерутся. Поняла я, что кончились наши деньки в этом доме. Думаю, хорошо, что лето на дворе. Глядишь, легче будет нам пробавляться. А что? Самое время бежать. Только, куда я одна? Тошно на душе. Я же еще не знала, голубка моя, на какую муку тебя эта Мари окаянная послала. Не знала, не ведала, – не выдержав, Таня снова залилась слезами. – Кабы знала, сама придушила бы гадину. Я ведь тогда сунулась к ней в кабинет, а она прогнала меня с порога. Сама молчит, вещи собирает. Ну, гляжу, раз такое дело, соберу-ка и я свои пожитки. Три чемодана собрала больших, денежки наши прихватила и деру дала. Хотела комнатенку быстро снять, но меня он нашел и сюда привез.

– Да, кто он-то? – слабым голосом произнесла Глаша.

– Сергеем Юрьевичем его зовут.

– Кто таков? Клиент мой бывший?

– Нет. Он говорит, что знает тебя давно, – шепотом пояснила Татьяна, оглядываясь на белую больничную дверь. – Это он спас тебя. Он! Он едва успел, ты уже умирала. Т-сс, он ходит тут по коридору. К доктору пошел.

Дверь больничной палаты распахнулась, и на пороге появился доктор. Рядом с ним стоял молодой мужчина. На вид ему было около тридцати. Серо-зеленый, сшитый по-военному сюртук, ладно сидел на его стройной широкоплечей фигуре. Роста он был среднего; аккуратно подстриженные короткие светло-русые волосы были зачесаны на пробор; тонкий прямой нос скорее украшала, а не портила небольшая горбинка; из-под темных бровей и ресниц глядели светлые, почти голубые глаза. Во всем облике этого господина чувствовалась военная выправка, взгляд казался смелым и решительным. Но когда его взгляд встретился со взглядом Глаши, он слегка смутился и отвел в сторону глаза.

– Ну-с, – доктор подошел к Глафире. – Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, уже лучше, – тихо ответила она.

– Кисель ягодный пьете? Яблоки, сливки, творог?

Глаша смущенно кивнула. Ей отчего-то стало неловко, что доктор и незнакомый молодой мужчина, оба они, стоят и смотрят на нее во все глаза. Глаша машинально подтянула одеяло – напряжение в руке заставило поморщиться от боли.

– Лежите, я не стану вам мешать. Если будете соблюдать мои рекомендации, тогда быстро пойдете на поправку. Сегодня вам сделают перевязку.

Доктор ушел, а незнакомый мужчина и Татьяна остались.

– Мне надо отлучиться, – вдруг скороговоркой объявила Татьяна и упорхнула из госпитальной палаты.

Глафира и незнакомец остались вдвоем. Повисла неловкая пауза.

– Глафира Сергеевна, – первым начал он. – Мне необходимо объясниться. Меня зовут Мельников Сергей Юрьевич. Я отставной майор.

Глаша напряженно молчала, будто что-то припоминая.

– Мы с вами ранее встречались? – тихо спросила она.

– Нет, судьба не была к нам благосклонна. Когда-то я вместе с другом моего отца Тихоном Ильичем Егоровым приезжали к вашей тете Анне Федоровне. И я искал встречи с вами, но увы. Мне тогда сказали, что вы смертельно больны, и не желаете никого видеть.

– Я? – Глаша удивленно приподнялась. – А, кажется, я поняла. О вас мне написала тетя в прощальном письме.

– Вот как? Значит, она должна была известить вас о цели моего приезда?

Мельников отошел к окну и посмотрел на госпитальный скверик. Было видно, что он сильно нервничает.

– Да, она мне написала. Вы сватались ко мне? – Глашино лицо вспыхнуло.

– Да, это так. Тихон Ильич скончался полгода тому назад. Он был очень хорошим и порядочным человеком, и он мечтал нас познакомить. Мы приходили к Анне Федоровне, но она чудовищно согрешила, оговорив вас. Она сказала, что вы больны чахоткой, и дни ваши сочтены.

– Вот как?

– Мы с Егоровым были безутешны. Я искал встречи с вами, но меня прогоняли с порога. А после, как гром среди ясного неба, меня огорошили новостью о вашем скоропалительном замужестве. Я был тогда возле церкви, и увидел вас впервые близко. Вы были так нежны и прекрасны. Прекрасны и печальны. Я понял, что сие замужество случилось не по вашей воле. И я… Я понял, что не могу жить без вас.

– О, Сергей Юрьевич, я бы не была на вашем месте столь поспешна с выводами.

Лицо майора вспыхнуло, но взгляд стал тверже. Он подошел и сел на стул, недалеко от Глашиной кровати.

– А Тихон Ильич? Да, я помню этого старика. Он дружил с Николаем Фомичем… – задумчиво обронила Глафира.

– Именно.

– Что же, царствие ему небесное, – молвила она.

– Глафира Сергеевна, я долгое время был безутешен, мне предлагали жениться на иных дамах, но я не мог представить рядом с собой никакую другую, кроме вас.

– Сударь, остановитесь. Вы напрасно тратите слова. Разве вы не знаете о той печати, которую я пронесу до конца своих дней? – фиалковые глаза Глафиры потемнели. – Разве вы не знаете о моем ремесле? Три года я работала в доме терпимости. Я падшая женщина. Опомнитесь и избавьте меня от ваших признаний!

Мельников сел на кровать и нежно взял ее перебинтованную руку в свои руки, губы приникли к Глашиным прохладным пальцам. Он принялся их целовать.

– Господи, как я мечтал об этих минутах! Как я страдал. Сначала я думал, что ничего нельзя исправить, что вы замужем, а я? Я состарюсь в одиночестве. Я все эти годы был безумно болен вашим образом. Я всюду искал встречи с вами, стоял сутками возле дома вашего супруга. Но вы так редко выходили на улицу. А когда я видел вас, я крался за вами как вор. А потом вы исчезли. Я узнал, что вы бежали от мужа. Боже, как я ликовал… И лишь позже я понял, что радость моя преждевременна, ибо я навсегда потерял ваш след. Я нанял сыщика, и он установил, что вы уехали в столицу. А там, там я вновь потерял ваш след. Я обращался в тайный сыск и полицию. Узнал, что вы какое-то время были в розыске. Я нашел последнее место вашей службы. Но толком ничего не удалось прояснить, ибо тот господин, его фамилия Горелов, он скончался осенью 1860. А супруга его уехала за границу.

– Горелов скончался? – Глафира побледнела. – А отчего?

– Говорят, чахотка.

– Господи, еще один. Сергей Юрьевич, вы должны оставить меня. Я… я… проклятая. Все те, кто был близок со мной, умирают, – горячечно прошептала Глафира.

– Не говорите глупостей, это жизнь. Они… они сами во всем виноваты. Девочка моя, голубка, – Сергей стал целовать ее мокрое от слез лицо.

От него приятно пахло хорошим табаком и здоровым молодым мужчиной. Глаша не отстранилась. Тогда он решительно обнял ее и поцеловал долгим и нежным поцелуем.

– Не надо, я верно плохо выгляжу. После этого склепа. Это ужасно, что со мной произошло, – Глафира отстранилась.

Майор встал и в волнении отошел от Глаши. Он снова отвернулся к окну.

– Вы даже не можете себе представить, как я был благодарен Господу и судьбе, что мы вовремя успели. Еще несколько минут, и вас было бы не спасти.

– Значит, я именно вас должна благодарить за собственное спасение?

– Если бы не мои друзья, не генерал Гладышев, не отряд гвардейцев, не полицейские Третьего отделения, и не частные сыщики, у меня бы ничего не вышло.

– Спасибо им и вам, – тихо произнесла Глаша.

– Господи, я лишь стократ судьбу благодарю, что вовремя успел. Я ведь с трудом разыскал вас в столице. Мои люди к тому моменту довольно близко подошли к дому Мари Бонне. Уже установили ее связи. Готовился арест. И вот я узнаю, что вас похитил некромант. Мари сама вас отдала ему на откуп.

– Мари? Но она была добра ко мне… Что с ней сейчас?

– Добра, пока ее не поставили пред выбором. А ныне она исчезла. Полиция не может найти ее следов. Как в воду канула. Но ее найдут непременно, – твердо, не без злости, произнес Мельников. – Арестованы и все участники черной мессы. Третье отделение давно искало месье Durand. Его на самом деле зовут Мурашов Александр Львович. И этот мерзавец носит графский титул… Ничтожный чернокнижник, ненасытный паук. За ним числится множество кровавых преступлений. Его место на виселице.

* * *

Забегая веред, мои дорогие читатели, спешим известить вас о том, что во время этапирования месье Durand из одной тюрьмы в другую, он бесследно исчез, будто растворился в пустой карете, оставив на сидении снятые металлические наручники. Зловещий некромант вновь был объявлен в розыск. На этот раз в международный.

* * *

Тем временем Глафира шла на поправку. Она уже ходила по палате в сопровождении Татьяны и даже спускалась в госпитальный сквер. Отставной майор Сергей Юрьевич Мельников целыми днями находился рядом с Глашей. Вся ее больничная палата была ныне заставлена букетами цветов. Таня делала вид, что очень рада наличию нового Глашиного покровителя, но все также, тайком, по ночам плакала, кляня собственную бесприютную судьбу.

Мельников нравился Глафире. Нет, в ее душе не вспыхнуло сильного чувства к этому офицеру. Но она отвечала ему взаимностью по причине его пылких признаний. Она видела, что он ей не лжет. Что он и вправду сильно влюблен. А еще она была благодарна ему за собственное чудесное спасение.

Ее разум старался не возвращаться к той ужасной ночи, из-за которой в ее висках появилась легкая паутинка седины. Она упорно гнала от себя воспоминания о зловещей мессе некромантов, где ее кровь сливали по желобу в большой сосуд. Доктор прописал ей успокоительные капли. И она забывалась глубоким сном, без сновидений. Однажды она забыла их принять на ночь, и прежний кошмар прорвался в ее сновидение.

Она стояла нагая, с раздвинутыми ногами, среди толпы некромантов, а ее теплая кровь струилась ручейком в невидимый сосуд. В этом сне кровью были перепачканы ее белые груди, шея, живот и ноги. Реки крови журчали и по обеим сторонам от жертвенного алтаря. Но дверь падала от напора сильных ударов, и приходил ОН. Но это был не отставной майор Мельников. Это был не Сережа… В дверном проеме, за абрисом высокой мужской фигуры, ярко светила огромная луна, и виднелся край лавандового поля, сияющий в ночи ярким лиловым светом. Это был Володя. Ее незабвенный Махнев. Она трепетала от нежности и любви. Володя протягивал к ней руки, веревки и оковы таяли. Словно стая черных крыс, рассыпалась и толпа некромантов.

– Я спас тебя, любимая, – шептал он. – Ты свободна.

– Мне не нужна свобода, я люблю тебя. Забери меня к себе.

– Нет, – он тихо качал головой и снова удалялся.

Его белая рубашка еще долго виднелась в ночи, пока не превращалась в едва заметную точку. А Глафира оставалась одна, печалясь о том, что он вновь оставил ее. Он снова ушел.

После этого сна она проснулась в слезах и приняла успокоительные капли.

* * *

На утро следующего дня доктор объявил Глаше, что готов ее выписать. И что она должна соблюдать предписанный режим и раз в месяц приезжать на осмотр. Сергей Юрьевич пришел к ней в это утро в военном мундире, с букетом белых роз. Глаша смущенно смотрела на него. Она была уже причесана и одета в свободное летнее платье, без корсета. Корсеты на время запретил носить доктор. Щечки Глафиры покрывал нежный румянец. Бинты на руке были сняты. О порезах напоминал лишь тонкий свежий шрам на запястье.

– Глафира Сергеевна, я пришел, просить вашей руки.

– Сергей Юрьевич, я ведь уже говорила, что…

– Умоляю, молчите. Вы не сможете, не посмеете разбить мне сердце отказом.

– Я вовсе не отказываю вам, – прошептала Глаша. – Я просто призываю вас хорошенечко подумать. Повторюсь, я не та, с кем вы можете связать собственную судьбу.

– Вы, именно та!

– Вы не сможете выйти со мной в свет.

– Глашенька, любимая, – Сергей сел на колено возле ее ног. – У меня есть небольшое состояние, которого хватит нам и нашим детям, но я вовсе не светский человек. И мне совершенно плевать на мнение общества. Я его презираю. Если вы согласны, мы завтра же уедем в деревню, в мое имение.

– Это сейчас я вам люба, а как поссоримся, так вы упрекать начнете за те годы, что я в пороке провела.

– Богом клянусь, что никогда я не посмею упрекнуть вас. Разве вы в том виноваты? Вины вашей нет, это судьба так с вами жестоко обошлась.

– Я не одна. Со мной Татьяна.

– Ну, разумеется. Если вы обе желаете, мы возьмем нашу Танечку с собой. За то время, пока вы лежали в госпитале, мы успели с ней хорошо подружиться. Она очень милая и добрая девушка. Я готов просить ее ехать вместе с нами.

– Это вы, Сережа, очень добры. Я согласна, – Глафира сдержано улыбалась.

* * *

– Ох, опять куда-то ехать, – немного ворчала Татьяна. – Давно ли в Италии разные собирались. И вот на тебе, теперь в Костромскую губернию что ли? И где такая?

– Туда, Танечка. Там у Сергея Юрьевича имение. Костромская губерния граничит с нашей, Нижегородской.

– Глаша, послушай меня, – Таня опускала руки. – Я отдам тебе деньги, они вам пригодятся. А сама уеду.

– Куда это ты собралась?

– В монастырь Псковский поеду. В монахини постригусь.

– Ну, вот еще. Поедет она. Да, кто же тебя отпустит? И слушать ничего не желаю. Собирайся живо. Сейчас приедем, будем обживаться, а Сережа поедет в Нижний, встретиться с Рыловым. И потом в церковь они вместе должны пойти. В общем, будет настаивать на разводе. Он говорит, что все это решит за деньги. Надо, чтобы Сергею выдали «разводное письмо». Он сказал, что в противном случае, мы будем с ним писать ходатайство в Святейший Синод.

– Ой, да пока те ответят, сколько воды утечет, – качала головой Татьяна

– Думаю, что Рылов не станет противиться, если ему хорошо заплатить. А по мне, то пусть причиной развода называет мою неверность. Пусть…

– Вот, покойнички Махневы дел учинили. Их ужо нет, а ты все в кабале. А вдруг Елистратишка заупрямится?

– Таня, да он за деньги маму родную продаст.

– Ну, дай бог, – Таня перекрестилась.

* * *

Имение Сергея Юрьевича Мельникова находилось в Варнавинском уезде, Костромской губернии. Двухэтажный каменный особняк и множество хозяйственных построек находились в довольно уютном месте, недалеко от реки Ветлуги.

Стояла середина августа. Ночи были уже прохладны, а днем все также жарко. Сергей Юрьевич вел себя немного сдержано. Прилюдно он не оказывал Глафире знаки внимания. Казалось, что к нему в гости приехала ближайшая родственница или сестра. Немногочисленная прислуга смотрела на Глашу с интересом. Удивлена была и тетка отставного майора, проживающая в соседней деревне.

Сергей водил Глашу по просторным и залитым солнцем комнатам особняка. Смущенно краснея, он показывая ей три пустых спальни на втором этаже, гостиную и множество других комнат. В одном из залов стоял светлый рояль. Глаша присела к нему и сыграла какую-то легкомысленную детскую песенку, а Мельников подошел к ней сзади, оглянулся на двери и поцеловал украдкой в пухлые губы.

– Мы оба здесь будем счастливы, милая Глашенька. Я люблю тебя, – шептал он на ухо. – Как только ты получишь развод, я тотчас объявлю тебя невестой.

На следующее утро карета Мельникова, запряженная парой гнедых, увезла его в Нижегородскую губернию, благо, что путь туда был недолог. Сергей Юрьевич обещал вернуться через несколько дней, как только утрясет все дела по Глашиному разводу.

В имении Мельникова всюду царил порядок и чистота, но не хватало женской руки, чтобы навести уют.

– Глаша, давай повесим сюда занавески новые? – предлагала Татьяна. – Помнишь, как у Мари, в сборках.

При упоминании Мари, Глафира вздрагивала и уносилась мыслями в столицу, в салон мадам Бонне. Она недоумевала, отчего Мари послала ее на верную смерть.

– А сюда я свяжу салфетки беленькие, с ленточками и цветами, – Танин голос вырывал Глашу из сумрака кладбищенской часовни.

– Таня, как ты думаешь, мертвецы и правду умеют вылезать из могил?

– Ну, чего она спросить удумала! Опять вспомнила, – Таня перекрестилась. – Сергей Юрьевич сказал, что то были лишь припуги чернокнижника. Что не бывает такого, – последние слова Татьяна произнесла не столь уверенно. – Хотя, нам бабка Мелентьевна рассказывала, что есть на свете упыри. Свят! Свят! Вот те точно существуют. Их чтобы убить, нужен кол осиновый.

– Таня, не пугай ты меня…

– Я не пугаю, – оправдывалась рыжая умница. – Те упыри давно жили, и не у нас, а в деревнях Муромских, лесах далеких. И не вспоминай ты про тех иродов, а вон Сереженьку благодари, что спас – поспел вовремя. Он хороший. И мужем тебе хорошим будет.

– Таня, ты давно меня не трогаешь, не обнимаешь. Я соскучилась, – горячо шептала Глаша.

– Хватит уж, по норкам нам ласкаться. Ты скоро мужниной женой станешь, детей будешь ему рожать, – Таня отстранялась от объятий Глафиры, но оставшись наедине, ласкала Глашу так истово, будто прощалась.

– Таня, я всегда найду возможность, приходить в тебе на ночь, – сбивчиво обещала Глаша.

– Ну, вот еще… Как же! Все Глаша, кончилась наша любовь.

– Зачем ты так? Я не смогу без твоих ласк.

– Эк, тебя расперло. Привыкнешь, – хмыкала Таня, сердясь. – Игрались, было дело. Было, да прошло. Как обвенчаетесь, так я к тебе больше не притронусь.

– А что же у Рылова-то трогала? – язвила Глафира. – Тоже же венчана я была.

– А потому и трогала, как узнала, что он у тебя по мужской части несостоятелен. Да и не любила ты его. А этот-то, видать по-всему, мужчина видный, да ладный.

– Ой, Таня, я знаю, что Сергей хороший, но вот так, как…

– Как с демоном Володей, у тебя ни с кем не будет. Заруби себе на носу.

– Ты думаешь?

– Я знаю, потому, что Володенька наш знался с нечистым, а Сергей Юрьевич – обычный, православный человек.

– Да, никакой он не демон, – тихо возражала Глафира. – Просто, заблудшая душа. Он ведь не злой был, просто любил женщин. Какой в любви грех? Я скучаю по нему до сих пор.

– Перестань, слушать тошно. Никого твой Володечка не любил. Пойдем лучше на речку. Там свежо…

И подруги шли на Ветлугу. Купальный сезон давно прошел, но Таня и Глаша любили посидеть на мостках деревянной купальни, возведенной еще отцом Мельникова. В воздухе кружили стрижи. Кусты ракиты шевелились от легкого ветра, и Глаше казалось, что она находится в милом сердцу Махневе. Что вот, закроет она глаза, а позади раздастся голос Владимира.

– Таня, как это место похоже на купальню Махневых…

Но Таня будто не слышала ее.

– Вот, будешь тут деток своих купать, – мечтательно рассуждала она. – У вас будут красивые дети. А про Махневых забудь. Умерли они все.

– Не могу я, – шепотом возражала Глаша. – Я всегда о нем помнить буду.

Через неделю вернулся Сергей Юрьевич. По его счастливым глазам Глафира поняла, что дело слажено. Он показал ей «разводное письмо».

– Покуражился надо мною Ефрем Евграфович ровно пару дней, а как больше заплатил и припугнул его, так и сдался. Сам к священнику ездил. На прощание больно Махневых бранил. Ну, да бог с ним.

– Он еще служит? – спросила Глаша.

– Говорит, что служит. Хвастался, что ценят его по службе. Говорит, что в секту какую-то ходит. И там, мол, браки не приветствуются. Дескать, сам бог велел ему жить без супруги. И чего куражился?

– Так ясно чего. Денег хотел больше содрать, – встряла Татьяна.

* * *

Свадьбу назначили на середину октября. Гостей позвали немного, ибо у Сергея родни почти не было. Были приглашены лишь несколько полковых друзей, старая тетушка и пара дальних родственников.

До свадьбы жених вел себя сдержано. Он старался всячески очаровать и влюбить в себя Глафиру. Они гуляли по близлежащим лесам и рощам, ходили вместе на реку. Сергей знал много стихов и, как всякий влюбленный мужчина, декламировал их Глаше. Вместе они ездили в Кострому, заказать подвенечное платье. Сергей не жалел для Глаши денег, но она выбрала себе очень скромный и элегантный подвенечный наряд с тонкой газовой фатой.

– Что, так и не было меж вами ничего? – интересовалась наедине Татьяна.

– Нет, не было. Он слишком порядочен, – Глаша пожимала плечами, – поцелуи, прогулки. А на прощание целуют мне руки, – Глаша улыбалась.

– Эк, тебя, матушка, в борделе-то развратили. Привыкла к бесстыдникам. Тебе бы Гринберга сюда.

– А что? Гринберг был хорош, – Глаша краснела и смеялась.

– Любила скоромное, а теперь попостись. Вон зад-то как раздался у тебя от мужичья. Разъебли тебя, милочка.

– Таня, я толстая? – Глаша подбегала к большому зеркалу и, изогнувшись в талии, смотрела на отражение.

– Не толстая ты, а ядреная. Самый сок. Только трудно тебе с одним жить-то будет, коли вкусила сто кобелей.

– Привыкну, – злилась Глаша. – Приласкай меня, пожалуйста. Сил нет, терпеть. Он на поля уехал.

Глафира откидывалась на подушки и задирала подол.

* * *

В середине октября играли свадьбу. Гости ахнули, когда увидели невесту. Даже в скромном платье Глафира смотрелась красавицей.

– Да, Сережа, – дивилась старая тётушка. – Какую красавицу ты отхватил. Смотри, за такой женой глаз да глаз нужен.

– Ничего, тетушка, совладаем. Я люблю ее сильно. Она очень хорошая.

– Ну, дай бог, дай бог, – тётка в умилении утирала слезы.

И второй раз в Глашиной жизни было венчание. Новенькая чистая церковь встретила молодых колокольным звоном. А венчание проводил молодой и приветливый батюшка с коротенькой бородкой. Он благословил молодых на долгую и счастливую жизнь. А после был свадебный стол со множеством вкусных закусок. Были здесь и хорошие немецкие вина, и серебристые бутылки французского шампанского. И осетры, и белуга, и поросенок с хреном. Фрукты и мороженое им доставили из лучшего городского ресторана.

И вновь звучали крики «Горько». Но в этот раз Глаша охотно подставляла лицо и губы для смелых поцелуев Сергея. Татьяна тоже им кричала «Горько», а после свадьбы, ушла в свою комнату и долго молилась, а после плакала и снова молилась возле образов.

Их первая близость не разочаровала Глафиру. Молодой супруг был с ней нежен и одновременно страстен. А после он быстро заснул, а Глаше не спалось. Она освободилась от горячей руки Сергея, накинула шаль и спустилась вниз. Холодный ночной воздух пах первым заморозкам, дождем, рябиной, ароматом пожелтевшей листвы и горечью костра. Из-за облака выскользнула большая луна. Глаше было хорошо и одновременно грустно. Так грустно, что она сама не заметила, как щеки намокли от слез. Она стояла и вдыхала ночной воздух. А грудь была полна сладкой тоски.

«И в этом имении пройдет вся моя жизнь? Здесь я когда-нибудь состарюсь и умру. Сережа любит меня, да. И я должна быть счастлива. Но, почему так сильно ноет сердце? Отчего ему нет покоя? Что я ищу? Кого жду? Он ведь уже никогда не придет».

Послышался легкий шорох, она присмотрелась к кустам сирени, на краю поляны. Листья сирени еще были в зеленой листве. И ей показалось, что на темном фоне мелькнуло что-то светлое. Светлая тень. А ухо услышало едва заметный шепот. Казалось, ее кто-то зовет: «Глаша»…

«Это Володя, я знаю, что это он», – сердце затрепетало от восторга.

Она сбежала вниз со ступеней крыльца и помчалась навстречу тихому шепоту. Теперь она четко видела, что на противоположном конце поляны стоит мужской силуэт. Это был ОН. Ноги скользили по желтой листве, припорошенной кругами легкой изморози. Шаль упала, длинные волосы рассыпались по плечам, глаза с жадностью вбирали в себя темноту. Светлый призрак трепетал меж деревьев. Она ясно увидела ЕГО лицо.

– Глаша! – тревожный голос Сергея заставил ее остановиться.

Она оглянулась на дом. Сергей стоял на крыльце и всматривался в темноту сада:

– Глаша, ты где?!

– Я тут. Я вышла воздухом подышать, – ответила Глафира и снова посмотрела туда, где минутой ранее трепетал призрак Владимира. Но кроме деревьев и старой беседки она ничего более не увидела. Призрак растаял. А Глаша вернулась к дому.

– Ты что меня так пугаешь? – он обнял ее за плечи. – Какие прогулки среди ночи? Боже, ты вся дрожишь! Ты же простудишься.

Он наклонился и поцеловал Глафиру долгим поцелуем. Они вернулись в дом.

* * *

К концу весны Глафира поняла, что беременна. Ее стало тошнить и тянуть на соленое. Сергей был счастлив. Из города был приглашен доктор, который подтвердил предположение супругов. Сергей окружил Глафиру заботой, лаской и вниманием. Он покупал ей сладости, фрукты и… детские игрушки.

– Таня, он перестал со мной спать, – жаловалась Татьяне Глафира. – Доктор ему сказал, что это опасно. А я… Я изнемогаю от желания.

– Раз доктор сказал, значит так и надо.

– Ну, что ты такое говоришь? Потрогай! – Глаша брала в руки худую Танину ладошку и тянула ее к горячей налитой груди. – И тут все болит. Танечка, я хочу безумно.

Глафира легла на кровать и стала расстегивать просторный халат.

– Он уехал. Я прошу тебя…

– Нет, раз доктор не разрешил, значит, и не будем, – Татьяна резко одернула руку и отошла к окну.

– Ну, что ты, глупая? Это же совсем другое…

– Глаша, уходи…

– Таня, ну, что ты!

– Уходи я тебя прошу, от греха.

Глаша вспыхнула от обиды и убежала в слезах.

Татьяна стала молчалива и редко выходила в гостиную. Отказывалась она и от общих обедов. А однажды утром Глаша зашла в ее комнату, но Тани в ней не оказалось. На столе лежал тугой кожаный кошель, полный золотых монет и банковских билетов. В этом кошельке было целое состояние. Рядом с кошельком лежала записка, написанная корявым печатным почерком (Танюша научилась грамоте и письму в салоне мадам Бонне):

«Дорогая моя Глашенька, не поминайте меня лихом. Танюша твоя уехала в монастырь. Не ищи меня, так надо. Буду по гроб жизни молиться за тебя, Сергея Юрьевича и ваших деток. Здесь лежат все твои деньги. Они вам пригодятся. Я взяла только на дорогу. Прощай».

* * *

В конце мая, в имении Мельниковых все зеленело. Свежая трава тянулась к солнцу, а в рощах цвели первоцветы, и заливались трелями соловьи. Яблони в саду гнулись от кипельно белых и чуть розоватых цветочных гирлянд, а свежий ветер гнал волны дурманящего аромата. Сергей почти постоянно находился рядом. И оставлял ее лишь в редкие часы, когда отлучался по хозяйственным делам. Он все также был ласков с ней и предупредителен. Глафира чувствовала себя любимой, она и была таковой.

Иногда она прогуливалась в одиночестве по саду. Там, вдали от пешеходных аллей, она облюбовала себе старую скамейку. Напротив скамейки росла старая раскидистая яблоня. Порой она засиживалась на скамейке до самых сумерек, пока муж или горничная не звали ее на ужин.

Она вспоминала всю свою прежнюю жизнь, скучала по Татьяне – ей так не хватало верной подруги.

– Эх, Таня – Таня, зачем ты оставила меня? Именно сейчас… – Глаша разговаривала сама с собой. – Ты помнишь, Танюша, как я приехала впервые к Махневым? Тогда стоял такой же теплый май. Ты помнишь, как цвели яблони в махневском саду? Целое море белых цветов и… Володя. Он очень любил свой сад. А я любила его. Таня, я и сейчас его люблю…

Вдруг ветер пробежал по верхушкам деревьев. Пахнуло ароматом табака и запахом Фарины. Рядом с яблоней стоял Владимир, словно живой, и улыбался ей. Она не поверила своим глазам.

– Володя, ты?

– Да, любимая, это я. Я пришел попрощаться.

– Нет, не уходи.

– Глашенька, ты проживешь долгую и счастливую жизнь. Испей ее до дна. Ты должна, обязана стать счастливой. Ради меня. Я люблю тебя, милая. И всегда буду любить. Мы обязательно встретимся. До встречи, любовь моя! – он с грустью помахал ей рукой и растворился в белых ветках.

Глаша долго сидела на лавке, пытаясь на веки запомнить его родное лицо.

ПРОДОЛЖЕНИЕ (ОКОНЧАНИЕ) СЕРИИ СЛЕДУЕТ.