– Итак, я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие…
После этих слов демон лукаво улыбнулся и подумал: «Надо бы меньше читать русской прозы». Однако невозмутимо продолжил:
– Да, да, господа, именно за этим. Я был немного занят все последние дни. Имеет же право и начальство на свой законный отдых. Так вот. Я просмотрел новые уроки каждого из моих слушателей. У Худовой, Травина и Булкина все идет почти по плану. Ученики огребают свои шишки по-полной. Там снова слезы, разочарования, обиды, и как следствие – короткий, но бесценный опыт. Но это я перечислил лишь троих. У господина Махнева, любимчика фортуны, опять все сложилось не так, как у нормальных людей. Я определил нашего горе-ученика в тело молодой девушки. Приставил к нему жуткого развратника, имеющего гарем из наложниц в сто пятьдесят душ. Напустил всевозможной мистики, страхов и, бог знает, каких несуразностей, могущих вогнать в смятение не только юную девицу, но и даже зрелого духа, каким и является, на самом деле, господин Махнев. И что вы думаете? Там, совершенно на пустом месте, возникли такие нелепые лямуры, что гарем распущен, а тиран стал послушным и влюбленным Ромео. Как вам, господа, подобное?
Демон прошелся по кабинету, приблизился к окну и с нескрываемой любовью посмотрел на небо. Казалось, что лик Селены зацепился за саму золотую решетку. Луна светила дьявольски ярко.
– Разумеется, я даю себе отчет в том, что все эти короткие экскурсы в маленькие, искусственные воплощения чреваты непредвиденными сюрпризами, ибо, чем старше дух, тем быстрее выходит на свет его истинная природа, независимо от обстоятельств жизни и тела, данного ему во временное пользование. Однако я немного отвлекся, ибо, не смотря на сюрпризы, эксперименты будут продолжаться. Они приветствуются моим начальством, ну а ошибки… ошибки будем исправлять.
Овидий и Рукомойников оба серьезно смотрели на магистра и изредка кивали с совершенно важными минами.
Виктор подошел к столу и взял с него невесть откуда появившиеся бумаги.
– Эту бумагу я взял со стола станового пристава, в ведомстве которого находится село Большое Михайлово. Здесь отчет полицейского дознавателя. Я не стану перечитывать целиком эту полуграмотную пачкотню. Однако зачитаю вам лишь свидетельские показания госпожи Гречкиной, которая, не смотря на полученные увечья, оказалась под следствием.
– Так… – демон бегло пробежал глазами вступительные строки. – Ага! Вот… «любовница и содержанка моего брата, Михайлова Романа Алексеевича, бросилась на меня с кулаками, и силу при этом имела не женскую. Она толкнула меня с лестницы. И голосом при этом говорила мужским….» Ну, и так далее. Видите, какая дичь. А вот, что свидетельствует некий господин, по фамилии Рыбин: «… в комнату, где проживала крепостная Курочкина Мария Васильевна, каким-то образом пробрался молодой высокий мужчина. Ранее я не был с ним знаком. Именно он и избил нас троих. А потом этот мужчина куда-то пропал…» Читать все это далее, нет никакого желания. Скажу одно: в настоящий момент Мария Курочкина с младенцем, а равно и ее сожитель, господин Михайлов, взяты под стражу. Курочкиной вменяется убийство и нанесение тяжких телесных повреждений. А это, скорее всего – суд и каторга. А ее любимого Михайлова обвиняют в устройстве гарема. Официально, кроме скандала и разборок с супругой, ему ничего не грозит. Таковы наши законы. И его скоро отпустят.
– Патрон, а может, ну его? Пусть наш жеребец и далее глотнет по-полной? Пусть его в Машкиной личине отправят на каторгу. Там бы эту спелую Машку использовали по назначению каторжане. А ребенка бы отдали Михайлову. А? – мечтательно произнес Овидий.
Поручик нервно сжал кастеляну узкое плечико и тихо прошептал:
– Овидушка, ну, право, это уж слишком будет… Жалко Машку. То бишь, Владимира нашего.
– Какой же ты, ангел мой, кровожадный, – усмехнулся Виктор. – Каторга кормящей матери? Впрочем, было бы неплохо. Однако боюсь переборщить. В итоге получим вконец сломленную судьбой личность. А я, признаюсь, этого бы не хотел. У меня были иные планы на моего le favori.
Демон плюхнулся в кресло. Листочки из полицейского документа испарились сами собой.
– Итак, мои голуби. Я полагаю, что главное – вовремя остановиться. Я позвал вас, чтобы отправить в тот предел, где сейчас мается в полицейском участке наша кормящая мать и ее любовник. Кстати, они сидят в разных камерах. Вы представитесь комиссией из жандармского управления и вызволите нашего дворянина. Не позднее завтрашнего утра господин Махнев должен завершить свой урок и оказаться в собственном доме. Я приду к нему и проверю. Судьба Михайлова мне не интересна. Пусть его и дальше маринуют в полицейском участке. Он все равно откупится. Наше общество охраняет интересы состоятельных господ.
– А может, накапать становому приставу, что он не только насиловал своих девиц, но и нескольких уморил до смерти? – не унимался Овидий.
– Во-первых, нам нет дела до этого господина, а равно и той реальности, в которой он проживает. А во-вторых, по «ревизским сказкам» у него полный порядок. А в-третьих, он все равно выкрутится.
– А если рассказать о проделках его сестрицы? О том, что она и тетку Машкину уморила.
– Овидий, помилуй, ну, кому интересна какая-то старая тетка? Притом, крепостная? Угомонись. Исполняйте мой приказ без обсуждения. Вызволяйте Махнева.
– Слушаемся! – ответил за двоих поручик Рукомойников и шаркнул ногой.
Неожиданно, рядом со столом демона, прямо в воздухе, закрутилось огромное огненное колесо. По его контуру побежали кровавые мистические знаки. Эти знаки были похожи на странные иероглифы. Рядом с ними появилось изображение черепов, костей, стрел, звезд и прочей чепухи. Вся эта свистопляска кружилась ровно до тех пор, пока на месте огненного круга не появились контуры казенных серых стен полицейского участка. Послышались стуки и крики заключенных. Рука демона придержала этот просвет иной реальности. Туда со свистом рвался воздух. Другая рука схватила нерешительных слуг, Овидия и Рукомойникова, и с силой втолкнула в огненный круг. Как только оба недотепы с грохотом и криком исчезли в сером коридоре, круг перестал светиться красным, побледнели и растаяли очертания всех мистических знаков. Потом раздался хлопок, и вся конструкция свернулась в одну маленькую точку. Точка повисела с минуту в воздухе. А после с монетным звоном опала на мраморный пол кабинета. Виктор крякнул, наклонился и поднял с полу заветный алтын. Сдул с него пыль и положил в карман мантии.
Два тюремных надзирателя резались в карты и вели неспешный разговор.
– А жалко все же эту молодую бабеночку, – вздохнул толстый пожилой страж с круглым и добрым лицом.
– Чего ее, преступницу, жалеть? Говорят, она человека убила, известного поэта. И десятерых покалечила, – возразил ему тощий верзила.
– Да, ну? Брехня! Или наговоры… Откуда у нее сил-то столько? Десятерых покалечить! Она же мать кормящая, а не силач из цирка.
– Не скажи, бабы иногда очень даже сильные становятся, когда у них дите пытаются умыкнуть.
– А барин-то этот, Михайлов, как изводится. Словно коршун стены готов порушить. Вчера к нему даже доктора приводили. Капли давали. Веришь, он плачет из-за этой Машки.
– А чего бы ему не плакать? Хороша девка. И дите его, хоть и прижитое.
– Ну, так ему-то недолго здесь сидеть. Начальник сказал, что скоро выпустят. А ее по этапу, на Владимирку. Эх, в кандалах.
– Может, откупится барин за нее?
– Не думаю. Слишком много свидетельских показаний.
За поворотом длинного коридора послышались гулкие шаги.
– Кто это? – надзиратели разом бросили игру.
В тусклом свете лампы в темном коридоре появились две фигуры. Впереди шел очень низенький господин во фраке, почти карлик. На шаг от него важно ступал высокий мужчина в мундире жандармского штаб-офицера. В темноте на широких синих плечах красовались роскошные золотые эполеты.
– У нас приказ Третьего отделения, от самого Шефа жандармов, генерала-адъютанта Его Императорского Величества, князя Алексея Федоровича Орлова.
Тюремные надзиратели открыли рты и вытянулись в струнку. Карты веером разлетелись по каменному полу.
– В виду сложности представленного дела, наличии злоупотреблений, и жестокого отношения с крепостными, его исполнение взято на контроль Третьим отделением. В связи с этим нам приказано конвоировать крепостную по фамилии Курочкина в специальный штаб при корпусе жандармской экспедиции. И там она будет допрошена.
Пока оба стражника приходили в чувства, суетились и искали ключи от камеры Маши Курочкиной, Овидий успел шепнуть Николаю Степановичу:
– Эк, ты братец, хватил! Чтобы сам Шеф жандармов занимался таким пустячным делом?
– Да, не говори… Брякнул первое, что на ум пришло. Зато они лишних вопросов задавать не станут.
Дрожащими от страха руками толстый охранник открыл камеру с арестанткой. Звякнул железный засов, скрипнула деревянная толстая дверь с окошком. Бедная Машенька сидела на арестантской кровати и качала в руках сына.
– Ваше превосходительство, как прикажете, арестантку конвоировать с младенцем?
Рукомойников посмотрел в карие глаза распрекрасной Маши и малость оробел. Та ненавидящим взглядом пойманной тигрицы исподлобья рассматривала вошедших к ней в камеру мужчин. Первым очнулся Овидий.
– Зачем нам младенец? Младенца не приказывали доставлять на допрос. Отдайте его отцу. Пусть нянчится.
– Голубушка, дайте нам ребеночка. Мы за ним присмотрим, – робко попросил Машу толстый охранник.
Маша вскочила на ноги и еще крепче вцепилась в свое сокровище, ненаглядного сыночка Васеньку. Ее пальцы побелели от сжатия. Подбородок дрожал. Лицо покраснело, а прекрасные глаза заволокло слезами.
– Нет!!! – что есть мочи крикнула она. – Ребенка не отдам! Кто только тронет сына, тому горло перегрызу.
Пожилой страж перекрестился.
За толстыми тюремными стенами ее раненный крик услышал Михайлов и в бессильной злобе сжал кулаки. Так больно могла кричать только его возлюбленная. Он заново бросился на дверь.
– Откройте, ироды! Не трогайте ее! Убью всех, как выйду! Разыщу лично, всех порешу! – словно зверь кричал он на все полицейское отделение.
– Хорошо, хорошо… – испуганно молвил дипломатичный штаб-офицер жандармерии. – Если арестантка хочет, пусть следует за нами с ребенком.
Машеньку взяли за локоть и вывели из камеры в длинный коридор. Она слышала, как громко кричал и колотил в двери ее возлюбленный барин, Михайлов Роман Алексеевич. Это было последнее, что услышала Маша в этой реальности. Она, глотая слезы, успела что есть мочи ответить ему:
– Роман Алексеевич, я люблю тебя!
Как только конвой свернул вместе с ней за угол длинного тюремного коридора, вся троица и младенец растворились в воздухе, будто их и не было.
Маша чувствовала, как что-то плотное обхватило ее за руки и за ноги. В лицо дули сильные ветры, где-то в стороне лились потоком вселенские ливни, сверху полыхало пламя, летели искры. Она видела, как словно песок в воронку, утекали села и города, и оставались на их месте голые пустоши. И снова появлялась на них новая жизнь, бурным цветом полыхали роскошные сады, а после опадали желтизной сухих листьев. Люди двигались, словно муравьи. Рождались и заново уходили в землю… Ее бросало из стороны в сторону, но еще крепче женские маленькие ручки прижимали к себе самое дорогое – маленького сына. А после все пропало.
Махнев Владимир Иванович, дворянин и аристократ, проснулся в собственной постели, в царстве демона Виктора. Взгляд скользнул по толстой портьере, перешел на окно, возле которого все также стоял письменный стол с пачкой белых писчих листов и стакан с очиненными перьями. На темном небе ярким светом блистала главная спутница этого царства – величавая королева луна.
Махнев потянулся. В голове был туман.
«Что же мне снилось, господи? – подумал он. – Отчего так тревожно на душе?»
Рядом с собой, на кровати, он услышал слабое шевеление и чье-то кряхтение. Потом послышался детский плач. Владимир подскочил, словно ошпаренный.
– Васенька! – крикнул он и мгновенно вспомнил все.
Трясущиеся руки взяли младенца.
– Сейчас, сейчас, мой хороший. Мама тебя покормит, – шептал он и привычным движением прислонил младенца к груди.
Осознание глубокой катастрофы пришло в тот момент, как собственная мужская ладонь не нашла привычную женскую мягкость, а щечка младенца скользнула по волосам, растущим вокруг мужского соска. Ребенок моргнул синими глазками, губки задрожали, маленькое лицо скривилось от обиды, и он заголосил что есть мочи.
Владимир вытаращил глаза и заплакал от отчаяния вместе с младенцем.
– Так, так… Тихо! Тише! – раздался из темного угла голос демона.
Оказывается, тот давно уже сидел в комнате своего подопечного, в широком кресле, и ждал его пробуждения. Позади демона стояли наши старые знакомцы, Овидий и поручик Рукомойников, с виноватыми физиономиями и переминались с ноги на ногу.
– Вот что вы наделали! – отчитывал их Виктор. – Почему не оставили младенца с отцом? Он бы его воспитал, никуда бы не делся. А теперь вот, получите эдакий карамболь. Как вам такая конфигурация? А? Олухи! – демон вскочил и подлетел к Владимиру.
– Володя, Володя, успокойся! Ты уже не Маша. Это не твой ребенок.
– Нет, это мой ребенок, – решительным жестом Владимир прикрыл от демона младенца.
– Ну, конечно, он твой. Но он тебе здесь не нужен.
Владимир смотрел на ребенка расширенными глазами и тяжело дышал. По небритым щекам текли мутные слезы.
– Зачем вы так со мной?! – закричал он. – Он мне нужен.
– Ну как? Кто же знал-то?
– Вот, голубчики, какова цена вашего прокола! Я же велел вам привести ко мне одного Махнева. Почему я должен лицезреть здесь этого младенца?
– Патрон, простите нас. Только когда этот донжуан был в теле Машки, он вцепился в ребенка, как черт в грешную душу. Мы не смогли его у Машки вырвать, – скороговоркой оправдывался карлик.
А поручик стоял бледнее полотна.
– Всех накажу! – свирепствовал демон. – Ни один приказ не можете выполнить исправно. Распустились лентяи!
Младенец орал что есть мочи. Владимир с потемневшим от горя лицом качал его на руках.
– Так, спокойно! Сначала надо его покормить. Где хотите, в каких угодно пределах, разыщите мне кормилицу. А потом решим все остальное. Быстро!
Слуги бросились вниз по лестнице. Внизу громко хлопнула дверь.
– Махнев, ну вот скажи, отчего все люди как люди, мирно прошли свои задания и сейчас тихо и спокойно отходят от потрясений, мотают многое на ус… Но драмы-то как у тебя ни у кого же не приключилось! Что-то в прошлой жизни я за тобой подобной пылкости чувств не наблюдал. Ты же был равнодушен, словно мороженый окунь ко всяческим «любовям». Ты же никого не любил. Даже Глашу! Неужто это место так повлияло на тебя, что накопился вот такой любовный неистраченный запас энергии? А? Молчишь?
– Я не желаю с вами разговаривать, – дерзко отвечал Виктору Владимир. – Вы жестоки…
– Ну, голуба, я же все-таки демон. Говорить он со мной не желает! Заговоришь, как время придет. Все так орут, когда их внезапной смертью с любимыми разлучают. Сначала орут, а после привыкают. Хотя, я немного не о том…
Не прошло и четверти часа, как внизу раздались быстрые шаги, и в спальню к Махневу вошли трое. Овидий тащил за руку толстую бабу. А поручик ходульными шагами спешил следом.
– Вот, патрон. Нашли мы кормилицу. Она здорова и может кормить нашего малютку.
Баба с равнодушной улыбкой взяла на руки младенца и приложила его к огромной груди. Темный набрякший сосок вошел в маленький рот. Младенец протяжно вздохнул и стал с обидой сосать грудь кормилицы.
Владимир подсел рядом и ревниво наблюдал за кормлением.
– Не закрывайте ему носик, – командовал он.
– Нет! Я этого не могу слышать! Вы испортили мне лучшего мужчину. Сколько времени теперь понадобится, пока он придет в себя. Смойтесь отсюда оба. Чтобы глаза мои вас не видели.
Овидий и поручик с виноватым видом покинули спальню Владимира.
Когда сытый младенец спал, а вместе с ним задремала на кресле кормилица, демон подошел к Владимиру и положил ему руку на плечо.
– Володя, выслушай меня, пожалуйста. Мальчик у тебя получился хороший. Но его мы отдадим отцу.
– Не отдам! – буркнул Махнев. – Его отец сидит сейчас в тюрьме.
– Его скоро выпустят, поверь. Ему скажут, что Маша Курочкина сбежала, а младенца оставила.
– Маша никуда бы не сбежала! – глотая слезы, отвечал Махнев. – Маша любит своего барина.
Внезапно Владимир соскочил с кровати и бросился к демону в ноги.
– Отпусти! Прошу тебя! Отпусти меня в тело Марии. Хоть немного еще там поживу. Сына на ноги поставлю. Какая тебе разница, сколько времени пройдет? Все равно оно у тебя здесь стоит. Отпусти, люблю я Михайлова так, что сил нет! Скажут, на каторгу за ним идти надо – босиком побегу! Отпусти!
– Ты сам-то слышишь, какую дичь сейчас несешь? Ты же мужик! Ну, побыл ради урока в теле бабы. Это же только эксперимент. Относись к нему легче.
– Не могу!
– Сможешь!
– Я руки на себя наложу!
– Да? – демон насмешливо приподнял бровь. – Это будет забавно. Ну, попробуй. Вдруг получится?
– Гад!
– Ты много себе позволяешь. Я это терплю, лишь полагая то, что ты, мой le favori, сейчас болен и не в себе.
– Отпусти! Прошу тебя…
– Послушай. В виде исключения я расскажу тебе о будущем этого славного мальчика. Михайлов вырастит его. Он будет любить его больше всех своих детей. Супруга Михайлова, Галина Дормидонтовна, примет его и тоже полюбит как родного. Она женщина добрая. Васенька твой вырастет, будет здоровым и красивым. Выучится на агронома. Станет помогать отцу. Женится, будет у него хорошая жена, куча ребятишек. Короче, рутина и счастья полный воз. Зачем тебе оно? Приди в себя!
Владимир молчал, глядя в окно.
– Хочешь, я еще тебя порадую?
Виктор полез за шкаф и вытащил на свет свою картину с летним зеленым пейзажем и белой резной беседкой на холме. Темным рукавом он отер с нее пыль.
– Помнишь свое путешествие в эту картину и славную женщину по имени Грабова Елена Николаевна? С ней-то ты был мужиком! Ну! Гляди!
Виктор сунул Владимиру под нос пейзаж. Женщина на картине все также стояла в беседке, одетая в легкое розовое платье. Взгляд Владимира утонул в нарисованном полотне. Ему показалось, что его глаза оказались в двух шагах от трепетной Елены. Но женщина стояла не одна. Рядом с ней топтался маленький мальчик, лет двух или трех. Мальчик был крепенький, с кудрявой русой головой и сильным телом. Одет малыш был в синий морской костюмчик. Он подпрыгивал и тянул маму за руку, гулять.
– Ну, как тебе? Это тоже твой сын, – улыбаясь, известил демон.
– Но как? Я же неживой сейчас. Как такое вообще возможно?
– Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам! – усмехнулся Виктор. – Возможно, мой друг. Просто во вселенной господь зажег две души, а наличие твоего семени – дело второстепенное. Ты был тогда в теле, вот и получился плод любви. И у Маши твоей тоже. Запомни Володя, мы живы всегда. Только иногда у нас отсутствует одежка.
– А как же ее супруг? Он думает, что мальчик от него? – уже спокойнее спросил Владимир. Его глаза теперь снова были в комнате. А рисунок на холсте казался лишь рисунком.
– А, этот душегуб и ревнивец? – усмехнулся демон. – Ты знаешь, он ведь был бесплоден, но вовсе не так глуп. Когда увидел, что жена его забеременела, то все прошедшее он посчитал даром божьим и перестал держать злость на тебя и свою неверную супругу. Он окружил ее двойной заботой. А мальчика просто обожает. Этого карапуза, настырная и своенравная Елена Николаевна, назвала-таки в честь тебя – Владимиром. Видишь, какая отчаянная женщина. Мальчик получился твоим полным тезкой – Владимиром Ивановичем. Только фамилия его – Грабов. Мальчишка вырастет и станет военным. Все у него будет славно. Дослужится до генеральского мундира.
Демон с улыбкой и нежностью посмотрел еще раз на картину и засунул ее за шкаф.
– А знаешь, эта Елена, будучи еще беременной, пыталась втайне разыскать тебя. Она приезжала в Нижегородскую губернию, но там ей сообщили, что тебя давно нет в живых. Она подумала, что сие какое-то недоразумение. Поплакала, поискала. Как и Глаша, нашла твою могилку. Навестила, но не поверила в ее подлинность. И подалась назад, к мужу. Ты видишь, мой Альфа, как тебя обожает противоположный пол во всех твоих ипостасях. А потому – прими это как счастье и спокойно отдай и этого младенца родному отцу.
Владимир молча посмотрел в глаза Виктору. Потом его взгляд коснулся спящего Васеньки. И менее решительно, просительным тоном, он твердо повторил:
– Виктор, отпустите меня к Михайлову. Я хочу быть женщиной… Я люблю его больше жизни!
– Тьфу, слушать тошно, – демон плюнул и разразился матерной бранью. – Я тут перед ним распинаюсь, а он… Володя, ты сейчас поспишь, а как проснешься, все изменится.
Словно ворон, демон подлетел к Владимиру и легонько провел узкой ладонью по его глазам. Владимир обмяк и свалился на кровать, глубокий сон смежил его красные от слез глаза. Демон подхватил спящего младенца на руки. Поднес его ближе к окну, под лучи своей старой подруги, Селены. Малыш крепко спал, причмокивая во сне маленьким ртом. Виктор с улыбкой полюбовался мальчиком, вздохнул и тихонечко поцеловал его в лоб. Затем, аккуратно придерживая младенца, он влез в картину и исчез в темном лабиринте, уходящем в неведомую даль.
Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. 1850 г.
Михайлова Романа Алексеевича отпустили из полицейского участка ровно через два дня после конвоирования его возлюбленной, Маши Курочкиной, двумя жандармскими офицерами. Один из офицеров в этот же день вернул в участок младенца, путано объяснив, что преступница сбежала по дороге, оставив жандармам младенца. И что для поиска ее задействованы все силы. Однако пока она до сих пор не найдена. Ребенка принесли в камеру к отцу, а на следующее утро и вовсе отпустили, ибо младенец истошно голосил. Хотел есть. А следователь не нашел никакого состава преступления в действиях Михайлова. Обескураженный Роман Алексеевич, не зная что ему делать далее и горюя о Маше, не придумал ничего лучше, как поехать домой, в свое имение, и сдаться на милость своей доброй супруге. В душе он сильно надеялся, что Маша где-то прячется, и в скором времени объявится. Но сын кричал так громко, что у бедного папаши не осталось иного выхода, как отвезти мальчика к своей кормящей жене.
По приезду домой он не стал ходить вокруг и около и поведал все Галине Дормидонтовне начистоту.
– Ребенок мой. Можешь ругать меня, старого кобеля. Однако мальчика сбереги. Он мне дорог. Как родного запишу. Фамилию свою дам. Воспитаем…
Галина Дормидонтовна минут десять ошеломленно молчала и хлопала белесыми ресницами.
Под резкостью Михайлов скрывал свое жуткое волнение, он все время отводил от жены взгляд. Потом осмелился посмотреть на нее прямо. В его глазах читалась такая боль и раскаяние, что супруга раздумала даже возражать.
– Я виноват пред тобою, Галя. Но не казни. Полюби его, как своего. Прошу тебя.
– А где же его мать? – тихо спросила она.
«Эх, кабы я знал, где его мать? – с горечью подумал он. – Я бы все свое состояние отдал тому, кто мне ее найдет».
Но вслух произнес иное:
– Она сбежала. Я сильно устал за эти дни. Я был в тюрьме.
– Как? А я думала, что ты уехал по делам.
– Нет, дорогая. Меня арестовали. Потом разобрались, что зря. После как-нибудь все расскажу. Вели мне баню натопить. Я грязный весь. Только из камеры.
– Да, как же так? – всплеснула руками сердобольная Галина.
– А вот так.
– А где Анна, сестра твоя?
– О ней забудь. Она плохая женщина.
– А ты знаешь, Ромаша, я это всегда чувствовала. Бог с ней, – она перекрестилась и подошла к мальчику.
– Какой красивый… На тебя похож, – сказала она с улыбкой.
– Галя, ты святая женщина! Прости меня за все! – Михайлов обнял полные плечи супруги и зарыдал.
Он сам не понимал, отчего плачет. Его слезы скорее относились к утерянной любви. Но слабая надежда грела его сердце.
«Может, полицейский обманул, и Маша где-то спряталась, – рассудил он. – Я приеду в наш дом и обнаружу ее там».
На этом он и успокоился.
– Ромаша, как зовут мальчика? – раздался рядом голос Галины.
– Его зовут Васей. Василием.
– Хорошее имя.
Галина взяла младенца и прижала к пышной жаркой груди.
– Пойду, покормлю его…
Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Начало марта 1850 г.
На следующий день Михайлов поехал на санях в свою тайную обитель. Не смотря на отсутствие хозяев, прислуга поддерживала в усадьбе должный порядок. Все дорожки, ведущие к дому, были расчищены от снега. Солнце искрилось на высоких белых сугробах и тяжелых еловых лапах. Михайлов с надеждой посмотрел на окна Машенькиной комнаты. Как он надеялся увидеть там знакомее лицо, распахнутые карие глазищи… Но, увы, плотные шторы оставались неподвижны.
Он взошел на чистые каменные ступеньки, рука ухватилась за ручку тяжелой двери. Дверь распахнулась. В доме было натоплено и чисто. Роману Алексеевичу даже показалось, что в вестибюле и на лестницах до сих пор пахнет кипяченым молоком.
– Мы все отмыли здесь и наверху… от крови, – услышал он в стороне голос горничной.
Михайлов в ответ лишь кивнул.
Он быстро вбежал по лестнице, ведущей на второй этаж, и направился прямиком в Машенькину комнату.
Дверь была прикрыта, но неплотно. Сердце рвалось из груди.
«Сейчас я войду, а она сидит на кровати и ждет меня или спит, как котенок. Она протянет ко мне руки и бросится на шею».
Он распахнул светлую дверь. Комната была пуста. Абрикосовый свет струился от плотно закрытых портьер, делая обстановку мягкой и уютной. В комнате тоже было чисто. Отмыт паркет, на толстом ковре отсутствовали пятна крови. Кровать аккуратно застелена. И здесь так остро пахло Машей и младенцем. Михайлов по привычке метнулся за полог, к детской кроватке. Она тоже оказалась прибранной. Рядом на комоде лежали Васенькины погремушки, плюшевый мишка и стопка ситцевых пеленок. На стуле висел теплый Машин платок. Михайлов подошел к шкафу и распахнул створки. Все Машины наряды оказались на месте. Он уткнулся лицом в ее шелковые и батистовые платья и зарыдал, мучительно сжимая руками рот.
Через полчаса он подозвал к себе одну из горничных.
– Скажи, Маша так и не появилась здесь?
– Мария Васильевна? Нет, – удивленно отвечала женщина. – Так говорили, шо она в тюрьме и на каторгу пойдет? – спросила горничная и тут же осеклась.
Михайлов посмотрел на нее таким злобным взглядом, что она сильно пожалела о сказанном.
– Пошла вон отсюда! – крикнул он.
После барин заперся в своем кабинете и пил там целую неделю. Прислуга, состоящая из десятка его бывших наложниц, не смела тревожить своего хозяина. Каждое утро он выходил на улицу, и, пошатываясь, шел к высоким воротам. Он заранее приказал не закрывать их и держать все время открытыми. Пьяные, слезящиеся глаза неотрывно смотрели на дорогу. На ней отсутствовали чьи-либо следы. Снег вовсю таял, началась весенняя капель.
«Неужто она сбежала к своему бывшему, Андрею? – думал он в страшном смятении. – Да нет, не должна. Крикнула на весь участок, что любит меня. А может, ее жандармы запытали? Да она не выдержала пыток и померла? Сволочи! Как я вас всех ненавижу!»
Спустя неделю, ночью, в приступе жестокой злобы, он спустился в свой знаменитый подвал и порушил там все комнаты. В ярости он ломал бывшие атрибуты своих плотских забав. Собирал в узлы плетки, ломал лакированные стеки. Разломал он и кресло, на котором когда-то восседала его шалая возлюбленная с раздвинутыми в стороны, прекрасными босыми ногами. Затем он выволок все это добро на улицу, облил керосином и поджег.
Сонные бабы, его бывшие любовницы, с сожалением смотрели в окна и видели, как огромный костер пожирает предметы былой страсти. Кто-то из них даже всплакнул:
– Пропал наш барин…
– Ой, девки, и не говорите. Он даже состарился и поседел за эти дни. А все она, Машка!
– Из-за этой каторжанки и у нас вся жизнь по боку.
Через несколько дней барин протрезвел и поехал назад, к жене. Но больше всего ему хотелось заново увидеть своего Васеньку.
Когда он зашел в детскую, его супруга кормила из ложечки маленькую дочку и розовощекого Васеньку. Малыш улыбался беззубым ртом и вовсю гулил. Счастливая Галина Дормидонтовна гладила обоих младенцев и целовала им по очереди ручки и ножки.
Через пару недель, почти в самую распутицу и грязь, Михайлов снова поехал во вторую усадьбу. В этот раз он дал распоряжение оставшимся девкам покинуть этот дом. Наказав им строго настрого молчать обо всем былом. Кого-то он перевел на хозяйство, других распустил по домам.
Вместе со своим приказчиком Никифором он обошел весь дом, спрятал подальше свечи, потушил печи, заставив Никифора вынуть из них золу. Плотно забил гвоздями все окна, закрыв их предварительно ставнями. Лишь в одной комнате он не закрыл ставней. Это была Машина комната. В доме он приказал ничего не трогать, оставить все как есть, и запер его на ключ.
В июне, тихим вечером, он снова посетил свою тайную обитель. Густая трава разрослась и залезла на некогда чистые, покрытые мраморной крошкой, извилистые дорожки парка. Михайлов прошел по саду, свернул к озеру. Смахнув рукой пыль, сел на скамью. Здесь стояла пронзительная тишина, лишь квакали лягушки, и соловьи в саду завели свои пронзительные трели. Сухими глазами Михайлов смотрел на все вокруг. Он всматривался в блеск воды. Белые кувшинки неподвижно плавали на поверхности пруда. Ему казалось, что позади себя он слышит тихие шаги и шорох шелковой юбки. Ему казалось, вот сейчас она подойдет сзади и положит маленькие горячие ладони на его плечи.
Когда легкие сумерки опустились на землю, он медленно, словно старик, поднялся со скамьи и пошел в сторону дома. Ключом отпер дверь. В нас ударил спертый и душный запах нежилого дома. Также медленно Михайлов поднялся по ступеням и оказался возле комнаты Маши. Он остановился, не решаясь войти. И также, как в первый раз, забухало в груди тяжелое сердце. Рука толкнула дверь. Здесь, как и тогда, струился сквозь шторы вечерний абрикосовый свет, заполняя комнату карамельной теплотой. Сухость и пыль выветрили большую часть запахов в доме. Но именно эта комната все также пахла его незабвенной возлюбленной. Он медленно подошел к кровати и упал лицом на Машину подушку.
Михайлов не заметил, как уснул. Всю ночь ему снились кошмары. То снилась та Купальская ночь, костры на берегу реки, и его Маша в объятиях Андрея. Маша смеялась, блистая в темноте жемчугом зубов, и обнимала своего парня за шею. Страстно и ласково. А ее голову украшал венок из полевых цветов. То снилось ему, что он продирается сквозь заросли густых деревьев и видит девушку, привязанную к березе. Он вспомнил, как ее звали. Алевтина! Он пытается кричать:
– Не трогайте ее, черти! Развяжите…
Но пьяная толпа не слушает его. Они стегают и стегают нежное белое тело. На землю струйками течет кровь. Михайлов в ужасе закрывает глаза. А когда открывает, то видит возле избитой Алевтины трех белых волков. Острые морды направлены в сторону девушки. Один из волков задрал голову к небу и протяжно взвыл. Другой волк, наклонившись к земле, лизал испачканную и влажную женскую ногу, третий уткнулся холодным носом в тонкую белую ладонь.
– Господи, откуда здесь волки? – хрипит Михайлов во сне.
Он мечется по подушке, словно в горячке. На месте Алевтины он видит Машу. Это ее стегает мерзкая толпа пьяных гостей. Маша смотрит на него молящим взором. Ее крик переходит из сна в реальность. Где-то, в глубине огромного дома, хлопает дверь. Он вскакивает и бежит по ступеням вниз, в надежде увидеть на пороге ее, Машу. Но внизу видит иное – множество мужчин во фраках вальсируют с обнаженными женщинами. А его бедная Маша стоит посередине зала. В одной тоненькой рубашке. И смотрит на этот дикий бал. Михайлов кричит ее имя. Поворот головы. И вот она рядом. Их губы сливаются в страстном поцелуе. Русые волосы струятся по его рукам, он вдыхает их аромат…
На рассвете он открыл глаза и на соседней подушке обнаружил длинный золотистый волос.
– Ну, хватит… – прошептал он.
На следующий день он велел Никифору забить дверь досками крест-накрест. А на высокие ворота повесить чугунный замок. За всю оставшуюся жизнь Роман Алексеевич более не решался войти в ворота своей второй усадьбы. И всем остальным, включая своих детей и супругу, он запретил даже приближаться к дальнему лесу, в котором стоял старый, заброшенный дом. С годами чертополох и крапива в человеческий рост закрыли все подступы к усадьбе. Разрослись там и садовые деревья. Озеро покрылось зеленой тиной и стало болотом.
Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. 1875 г.
Прошло двадцать пять лет. Высокий молодой мужчина, с правильными, приятными чертами аристократического лица, русыми волнистыми волосами и карими глазами, сидел в гостиной рядом с пожилой, грузной дамой в домашнем платье и чепце.
– Маменька, – обращался он к ней чистым приятным баритоном.
– Что, Васенька, что мой хороший? – подслеповатые глаза женщины слезились, но даже сквозь слезы горел огонь материнской любви к сыну.
Старшие сыновья давно разлетелись по имперским городам и весям, дочери вышли замуж и тоже нарожали детей. И только самый младший, Василий, до сих пор жил в родительском доме.
– Маменька, уже год, как мы схоронили отца. Я сейчас делаю ревизию всех наших полей, лесных заказов и всего имущества, нажитого отцом.
– Да, мой хороший, – мать закивала головой. – Ты правильно делаешь, сынок. Папа твой во всем любил порядок.
– Мама, я взял все амбарные книги. Все изучаю, делаю инвентаризацию. Смотрю, сколько наделов у нас в крестьянской аренде. Скоро надо проводить новое межевание. И знаешь, я что давно хотел спросить…
– Да?
– Что за заброшенный дом стоит, за высоким сосновым забором, четыре версты отсюда? Ты не знаешь?
– Это старая усадьба. В ней никто никогда не жил, – отвечала мать. – Там, по-моему, жили родители Романа Алексеевича или его троюродная сестра. Я запамятовала, как ее звали…
– А вы, маменька, разве ни разу там не были?
– Нет, Васенька. Твой отец меня туда ни разу не возил. Говорил, что дом требует ремонта, что там весь пол прогнил. И это, мол, опасно. Я только помню, что по молодости он часто пропадал там. Что-то все строил, ремонтировал. А потом снова забросил.
– Это не похоже на папу, – пожал плечами мужчина. – Он бы не бросил вот так запросто огромный дом.
– Ну, не знаю, Вася… Нам ведь и этого дома вполне хватало.
– Хватало, конечно. Но я до восемнадцати лет совсем не знал, что в той части дубового леса стоит еще один, старый дом.
– А и немудрено. Отец всем запретил туда ходить. А вот почему, я толком ничего не знаю.
– Маменька, думаю, что отец бы простил меня нынче за ослушание. Но на днях я намерен ехать в ту сторону и пробраться-таки к старому дому.
– Будь осторожен, Васенька.
– Почему?
– Там такая глушь. Вдруг волки?
– Да ну, – рассмеялся сын. – Откуда им тут взяться?
На следующее утро вместе с приказчиком Степаном (Никифора давно не было в живых) и тремя работниками, Василий Романович отправился в сторону старой усадьбы. Дорога к дому отсутствовала – вплоть до забора все поросло густым, смешанным лесом. Работникам пришлось крепко попотеть, прежде чем вся компания добралась до потемневших ворот. Приказчик сбил топором крепкий чугунный замок. Ворота со скрипом распахнулись. Самого дома не было видно из-за густых зарослей. Прошла почти неделя, прежде чем работники с топорами и косами прочистили дорогу к старому дому с облупившимися стенами. Работники постарались на славу и даже подмели часть садовых дорожек. Неожиданно за садом открылось небольшое озерцо, больше смахивающее на болото и со всех сторон заросшее осокой и камышом. В речных заводях до сих пор гнездилось множество жирных уток.
Работники еле отодрали доски от двери. Казалось, что дерево срослось меж собой. Ржавые гвозди плохо поддавались, рыжие петли не желали двигаться. Кое-как дверь со скрипом отворилась. Василий Романович первым вошел в вестибюль огромного дома. Странным было то, что время не тронуло его внутреннее убранство. Здесь все застыло в том же виде, каком оставил его Михайлов четверть века тому назад. Только слой пыли покрывал персидские ковры и мраморные лестницы.
– Ого! – присвистнул Василий. – Вот это сюрпризы.
Прошел весь день, а Василий Михайлов так и не обследовал все многочисленные комнаты старого особняка. Больше всего его заинтересовал старый отцовский кабинет и роскошная библиотека, состоящая из тысячи старинных фолиантов. Была здесь и коллекция холодного и огнестрельного оружия, множество писем, бумаг, альбомов с рисунками. Жизнь отца открылась ему с совершенно неизвестной доселе стороны. Василий ходил по темным, гулким коридорам, заглядывая то в одну, то в другую комнату.
И вдруг, на втором этаже, возле одной из комнат, отчего-то сильнее обычного забилось его молодое сердце. Ему на секунду показалось, что он уже бывал здесь ранее. Но вот когда? Рука толкнула невысокую светлую дверь. Это была спальня. Абрикосовый свет шел из-за плотных портьер. Рядом с чуть примятой кроватью Василий увидел детскую колыбель. На стуле висел женский платок. Взгляд заскользил в сторону комода. На нем лежали детские игрушки.
«Но чье это все? Здесь жили младенец и женщина. Кто эти люди? И причем здесь отец?»
Сильное волнение не оставляло его. Василий присел на кровать. И словно вспышки неясной полуяви, он почувствовал мягкие женские руки, крепко сжимающие его в объятиях. Теплое дыхание, мягкость золотых волос и карие глаза. Мама?
Он сидел и сидел в этой комнате, не в силах сделать ни единого шага. Пальцы сжимали в руках детскую погремушку.
– Отец, как жаль, что ты ушел, не раскрыв мне своей тайны… – прошептал Василий.
Когда, ближе к вечеру, он спустился вниз и пошел по дорожке к повозке с лошадьми, то меж густых зарослей заброшенного сада, уходящего в густой ельник, он увидел белые тени. Василий присмотрелся: на небольшом пригорке стояли три огромных белых волка и внимательно смотрели на него.
Отчего-то молодой Михайлов не испугался их. Ему показалось, что однажды эта мохнатая троица уже снилась ему…
Дорогие мои, придется нам оставить замечательного молодого мужчину, по имени Василий, и перенестись в царство уже знакомого нам демона, по имени Виктор.
Его любимчик, Махнев Владимир Иванович, проснулся после долго сна. За окном тлело тусклое утро местного дня. Владимир пошарил возле себя рукой. Кровать была пуста. В доме стояла оглушительная тишина. Такая, что он заткнул уши и закричал что есть силы.
– Ну, что ты снова орешь? – раздался рядом голос патрона.
Владимир закрыл рот и хмуро уставился в окно.
– Я не желаю ни с кем общаться, – заявил он.
– Ну, милый мой, я тебе здесь не паж и не кухарка, чтобы ты вот так, запросто, мог мне дерзить!
– Куда Васеньку моего умыкнули?
– Как и обещал, в целости и сохранности, младенец доставлен отцу.
– А он? Как он?
– Кто, друг мой?
– Роман Алексеевич.
– Жив и здоров. Нянчит вместе с супругой Васеньку.
Услышав это, Владимир снова отвернулся к стене и натянул на голову одеяло. Виктор подошел к нему и присел на край кровати. Рука демона легла на плечо Махнева.
– Я буду несправедлив, если умолчу о главном: конечно, Михайлов очень страдает. Он искал Машу всюду. Ходит в тот дом и там грустит. Смотреть на то совершенно невыносимо. Открою тебе тайну – до самой смерти он не забудет Марии Курочкиной. В его случае гадость состоит в том, что и после смерти он ее не встретит, на что так сильно надеется его душа.
Владимир скинул с головы одеяло и с болью посмотрел на магистра.
– Отпустите, а? Я хоть обниму его на прощание.
– Il est impossible…
– Ну и ладно! – буркнул в ответ Владимир. – Могу я теперь полежать спокойно? Я сыграл в вашем иезуитском спектакле. Сыграл, словно жалкая марионетка. Надеюсь, вы довольны? Получили удовольствие от моих мучений?
– Ты знаешь, дрогой, если честно, то я не вполне доволен.
– А что так? Мало слез и фиглярства?
– Ты не прав. Я даже бы сказал, что урок сей оказался очень уж суровым для тебя. И это стало неожиданностью. На какое-то время я позволил себе отлучиться и слетать в гости к старому другу. И в этот самый момент наша игра получила совсем иной оборот. Кто бы знал, что ты влюбишься в этого негодяя!
– Он не был негодяем. Люди меняются.
– Ах, да. Он был ангелом, особенно когда стегал своих крепостных и насиловал девиц. И кстати, ты далеко не все о нем знаешь. Маша Курочкина, в твоем исполнении, не смотря на незаурядность душевных качеств и природный ум, все-таки была наивная девица.
– С чего это?
– А с того, что многие вещи от нее так и остались навсегда закрыты.
– Что, например?
– А то, что Машенькина тетушка была отравлена Анной, с молчаливого согласия твоего незабвенного барина. Таким образом, он расчистил к тебе дорогу. Следующим его гадким поступком было то, что по его приказу была украдена и сожжена Машенькина вольная. А после он наплел Андрею, что давно спит с Машенькой. И парень, кстати, неплохой, вынужден был отступиться. Тебе мало всего этого? Где же были твои глаза и интуиция? Я скажу больше: Михайлов жестоко высек и изнасиловал твоих подруг: Алену и Иринку. Снова мало?
– Я не верю вам, – у Владимира затряслись губы, он побледнел еще сильнее. – Не верю ни единому слову! Оставьте меня…
– Ну, конечно, что еще можно от тебя ждать? Своему патрону ты не веришь, а Михайлову поверил. Или любовь и страсть оправдывают любые злодеяния? Ты мне задал новый парадокс, мой le favori. Об этом надо бы поразмыслить много глубже на досуге. Хоть диссертацию на твою тему пиши. Назовем ее так: «Любовь Машки к Михайлову, и любовь Глашки к Махневу, несмотря на всю гадость натуры объектов их пылкой любви». А? Каково название? И смысл как высок! – демон расхохотался от души. – Как ловко ты угодил в тот же замес, что и твоя нежная кузина! Брависсимо!
– Михайлов любит Машу. И только в этом правда. Любовь выше всякой иной правды.
– Глубоко! Очень глубоко… Ты скоро доучишься у меня до того, что раньше срока полетишь в райские кущи. Но прежде у тебя над головой засияет нежным светом золотой нимб. Я всегда говорил, что ты очень способный ученик…
Владимир молчал, не желая продолжать разговор.
– Ну что, как бы там ни было, этот урок я объявляю законченным. В целом я удовлетворен проделанной работой. Сейчас мне нужно лететь к остальным моим ученикам. Там господина Булкина придется скоро утешать. Но этот малый у нас без особых сантиментов, и с ним всегда меньше возни, чем с тобой, избалованный дворянчик. Травина надо проведать. Худову. В общем – дел по горло мне с вами. И, кстати, приведи себя в порядок. Прими ванну, поешь. Я закажу тебе отличное меню. Ты нынче его заслужил. Можешь потом погулять. Сядь, наконец, за письменный стол. Для чего я тебе столько бумаги и перьев приготовил? Займись прозой. Она должна у тебя получаться много лучше, чем поэзия.
– Сыт я по горло вашим творчеством. И объемы его меня тогда прилично удивили.
– Тебе понравилось? Я же просто тебя развлекал.
– У вас получилось. Но писать я больше не стану.
– Это отчего?
– Я бездарен.
– Вот уж не замечал я за тобой ранее подобной меланхолии. Да, налицо влияние женского организма. Истеричность, опять же, женская. Надо запомнить для себя этот технический момент и записать о нем в отчете: при быстром переходе из одного тела в другое еще долго сохраняются признаки прежней натуры. А равно с ними и особенности последнего организма.
– Магистр, я ваш ученик, но можно меня хоть на сегодня избавить от потока ваших блистательных речей? У меня болят зубы.
– Серьезно? – нахмурился демон. – Может, послать за дантистом?
Владимир не отвечал.
– Чтобы через час был одет, обут и причесан. Поесть не забудь.
Виктор слетал по делам, проведал остальных учеников. О них, дорогие читатели, мы поведаем вам чуть позже. А ныне Виктор снова сидел в своем огромном кабинете, на самой высокой башне. Он листал личные дела своих подопечных и что-то записывал в них изящным убористым почерком, на арамейском языке. Когда часть работы была сделана, он снова вспомнил о Владимире и пригласил к себе верного слугу, Овидия.
– Скажи, голубчик, как там себя чувствует Махнев?
– Корчит из себя страдальца ваш Махнев.
– Он принял ванну? Поел?
– Нет, так и лежит в одной позе и смотрит в стену.
– Плохо. Это плохо. Неужто после каждого урока он будет эдак отходить?
– Не знаю, патрон. Я бы высек его для острастки и есть совсем не дал.
– По-моему, ты все время ему завидуешь? – улыбнулся демон.
– Вот еще! – Овидий покраснел.
– Откуда же, мой друг, столько жестокости? И к кому? К моему любимому ученику.
– Имею ли я право на личную неприязнь? – исподлобья прошептал карлик.
– О, несомненно… Ну, хорошо. А как там наш румяный Булкин?
– А этот? Ест. Аппетит у него отменный. Стало быть, здоров.
– Замечательно. А Травин?
– Этот не ест. Ходит из угла в угол и чешется весь.
– Да? Ну ладно, что хоть не плачет.
– А Худова?
– Ну, этой потаскухе скучать долго не дали. Сами знаете, кто теперь ее опекает. Та ей и слезы вытерла и речи утешительные произнесла. Худова сейчас ванну с благовониями принимает, а подружка ждет ее в постели.
– Ну и черт с ними. Пусть ласкаются. Ты же знаешь, они были друг с другом знакомы очень давно. На месте Мег я давно бы взял себе мужское тело. Хотя… на лесбиянок я тоже люблю смотреть. Они меня изрядно заводят.
– Тут дело вкуса, – буркнул Овидий.
– Ну, о твоем вкусе я судить не смею, – улыбнулся Виктор. – Твой усатый «вкус», поди, сидит и чай с пастилой пьет?
– А чем мы хуже иных? Мы оба с ним подранки. Отчего бы нам и не понять друг друга так близко?
– Да, да… Я не против, – демон едва подавил улыбку и сделал серьезное лицо.
– Что прикажете делать с Махневым?
– Что касаемо Махнева, то тут одними уговорами мы не обойдемся. Нужно его отвлечь. Позови к нему супругу Фрола Карповича, Селестину. С ней он еще не спал. Пусть попробует его соблазнить.
– Интересно дело. А как я это все объясню Фролу?
– А зачем же ему об этом рассказывать?
– Хорошо, – буркнул Овидий. – Позову.
– Вот… Если не поможет, пригласи к нему Полин, Месс, Клару, наконец. Да и вообще девок разных приведи. Пусть пляшут, развлекают, соблазняют. Мне нужно, чтобы к нему вернулась мужская сила. И он осознал себя мужчиной. Пусть поскорее забудет Машу Курочкину и Михайлова.
– Ладно.
Карлик ушел.
Владимир дремал, уносясь мыслями в стены Михайловского особняка. Ему всюду слышался голос Романа Алексеевича. Как это не покажется странным, однако, наш некогда брутальный донжуан мечтал хоть на минуту вновь стать женщиной. Ему стало ненавистно собственное мускулистое и жесткое тело, пальцы с отвращением касались небритого подбородка. А его старый друг, гордость всех былых дней, его победный флаг, лучший образчик семейства приаповых, дремал между ног и походил на сморщенный бледный стручок.
Внизу хлопнула дверь, послышался легкий шум, и тихие шаги. Потом шаги стали громче, и раздался нежный женский голосок.
– Владимир Иванович, где вы? Можно к вам подняться?
«Кого это ко мне несет? – подумал бедный Владимир. – Никого не хочу видеть».
Он не произнес вслух ни слова, надеясь на то, что непрошеная гостья уйдет из чувства такта. Но он крепко ошибался. У гостьи были иные задачи, которые пред ней, минутами ранее, четко изложил кастелян магистра.
Непрошеную гостью звали Селестина. В царстве Виктора у этой женщины была репутация довольно ветреной особы, если не сказать более. Хотя, справедливости ради, в епархии Виктора не было решительно ни одной дамы, которая бы ни имела подобной репутации.
Как вы помните, супругом Селестины был тоже карлик, по имени Фрол, известный фискал и ябедник. Он очень ревновал свою супругу к каждому мужчине в этом славном королевстве грешников. И это тщетное занятие отчего-то не казалось ему лишенным всяческого смысла. А впрочем…
Итак, прекрасная Селестина имела почти ангельскую внешность. Длинные белокурые волосы тяжелыми гирляндами падали на ровные, матовые плечи, чаще оголенные, как и сейчас, в глубоком декольте тоненького красного сарафана в белый горох, la russe. Декольте, отороченное белым кружевом, открывало волнительную белоснежную грудь, довольно внушительного размера, соблазнительно прекрасными казались и обнаженные длинные руки красотки. Лицо Селестины было настолько хорошеньким, что вся местная публика мужского пола считала ее записной красавицей.
Перед тем как войти в дом Махнева, строгий кастелян, прямо на крыльце, велел ей задрать подол и показать нижнее белье. А после он приказал и вовсе снять все то, что было под тонким сарафаном. Селестина надула губы, притворившись обиженной, но при том довольно быстро стянула с себя белые панталончики в рюшах и одним махом надела их на голову Овидию. Тот от подобной выходки поперхнулся, но успел-таки смачно шлепнуть негодяйку по оттопыренным тугим ягодицам. Селестина лишь рассмеялась, сверкнув зелеными шалыми очами.
– Иди к нему и соблазняй, как хочешь. Будет сопротивляться, веди себя еще наглее.
– Как скажешь, маленький мерзавец. Только учти, если мой Фрол вызовет тебя на дуэль, пеняй сам на себя. Вы как раз с ним подходите друг другу по всем статям, – она хохотнула, показав полоску белоснежных зубов, облизала полные розовые губы, наклонилась и чмокнула Овидия в блестящую лысину.
– Но. Но. Дуэль? Скажешь тоже. Тебе, шлёнде, не привыкать, наставлять Фролу рога.
– Так то, милый мой, я делаю лишь по собственной воле, а не по чьему-то приказу.
– Чьему-то? Ты прекрасно знаешь, чей это приказ. И что с того? Я тебя не под кого попало укладываю. А под первого красавца в нашем царстве, – после последних слов Овидий скривился.
– Знаю, – лениво отозвалась Селестина. – Вот потому и иду. – Красотка махнула рукой и вошла в дом Махнева, соблазнительно виляя бедрами.
– Титеха-ведьма прокудливая… – с восхищением прошептал Овидий, глядя ей вслед.
– Ау, Владимир Иванович! – чуть настойчивей прозвучал голос.
Махнев в ответ упорно молчал. Это было крайне невежливо, но у него не было сил, соблюдать какие-либо политесы, тем более с женским полом.
Снизу показалась хорошенькая белокурая головка.
– Владимир Иванович, вот вы где. А я вас ищу и ищу по всему дому, – игривым голоском попеняла ему Селестина. – Вы помните меня? Я Селеста.
– Чем обязан, сударыня? – не вставая с кровати, произнес Владимир и еще выше подтянул к себе одеяло.
– Ну… Вы бы встали. Так невежливо разговаривать с дамой, – деланно обиделась блондинка.
– Сударыня, я вас к себе не приглашал, – хмуро ответил Владимир, не глядя на красотку.
«Худо дело», – летуче подумала Селестина, но вслух произнесла:
– Ну и что, что не приглашали? Я и сама решила к вам прийти. Шла, знаете ли, мимо и подумала: может, зайти? И зашла, – красавица нервно усмехнулась.
Она так и стояла на пороге огромной спальни господина Махнева и переминалась с ноги на ногу.
– Напрасно, – грубо возразил ей Владимир. – На вашем месте, сударыня, я не стал бы заходить в дом к одинокому мужчине. У вас, кажется, есть супруг. И он очень дорожит браком с вами. Поэтому, не смею вас задерживать. Ступайте к своему Фролу.
– Владимир Иванович, не будьте так категоричны… Со своим супругом я как-нибудь разберусь сама. Ну… Вы же никогда не были занудным моралистом. А ханжества здесь за вами никто не наблюдал.
– И все же. Я настаиваю, чтобы вы покинули мой дом.
– Успеется, – решительно произнесла она и шагнула к кровати Махнева. Она грациозно присела на край смятой шелковой простыни, оттопырив внушительный зад, и осторожно протянула к Владимиру руку.
Владимир лежал неподвижно. Селестина осмелела и придвинулась ближе. Резким движением она стянула с Владимира одеяло и словно безвольную куклу, надавив на широкое плечо, ловко перевернула его на спину. Глаза Махнева бесстрастно и тускло взирали на решительную блондинку. Она подняла подол красного сарафана, роскошные руки взметнулись кверху, стягивая с себя тонкую ткань. Как только сарафан был снят, торчащие в стороны, налитые груди уставились на Владимира двумя крупными, словно малина, сосками.
Поощряемая временным молчанием Махнева, блондинка перекинула через его торс стройную ножку и уселась верхом. Ловкие пальчики в одно мгновение расстегнули крючки его ширинки и чуточку стянули вниз брюки. Владимир почувствовал, как его безжизненной плоти коснулось что-то мокрое. Скользкая влага смочила член и лобковые волосы. Женщина поерзала. Владимир от отвращения сжал зубы. Селестина принялась раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь горячим лоном вобрать в себя спящий член. Она наклонилась вперед и обняла Владимира полными руками. Белокурые локоны защекотали ему живот и шею. Он почувствовал возле уха ее горячее дыхание. Губы коснулись щеки. Селестина попыталась поцеловать Владимира.
– Ну, хватит! – решительно произнес он и резким движением сбросил с себя настойчивую соблазнительницу. Она едва не шлепнулась с кровати. А теперь стояла рядом и смотрела на него полными ужаса глазами. Такое с ней случилось впервые. Ее не хотели!
– Да, действительно, хватит! – подбородок красавицы дрожал, из зеленых глаз катились крупные слезы. Она нервно одевалась, барахтаясь руками в красном сарафане.
– Ступай к мужу, маленькая шлюшка. С ним и вытворяй подобные экзерсисы. А если скучно с мужем, иди к сатирам. Те с радостью тебя примут в свои рогатые объятия. И передай другим, чтобы не смели ко мне шастать!
– Передам всенепременно, господин импотент! – злобно отозвалась Селестина и, шлепая босыми ногами, унеслась вниз по высокой деревянной лестнице.
– Да! Импотент. И успокойтесь все на этом, – Владимир повернулся на другой бок и снова закрыл глаза.
Внизу с грохотом хлопнула входная дверь. С красным лицом и мокрыми от обиды глазами Селеста показалась на крыльце. Там ее поджидал Овидий.
– Ну что?
– А ничего! – выпалила она злобно – Иди и сам соблазняй этого немощного. А с меня довольно! Пренебречь мною? Да это неслыханная дерзость!
Она пронеслась по двору Махневского дома и скрылась за невысокой калиткой. Потом вернулась и потребовала назад свои кружевные панталоны.
– Да, забирай, забирай. Зачем они мне? – карлик протянул деталь женского туалета.
Селеста выхватила панталоны из рук Овидия и унеслась прочь.
Овидий только почесал лысый затылок.
На следующий день к Владимиру пожаловала делегация из трех матерых соблазнительниц. Это была Полин, Месс и еще какая-то новая, незнакомая Владимиру дама, молоденькая и весьма хорошенькая.
Полин, пользуясь своим давним влиянием на нашего героя, и намекая ему о том, что Владимир ей многим обязан, кое-как расшевелила его и даже подняла с кровати. Затем она ловко сервировала маленький стол легкими закусками и бутылкой бургундского. Разлила красное вино по высоким бокалам и подкатила столик к кровати Владимира.
– Выпей, мой дорогой. Что так нам сидеть? – нежно улыбалась она. – И поешь. Смотри, какие красивые женщины пришли к тебе, Володенька, в гости. Неужели ты нам не рад?
Владимир только помалкивал в ответ. Рассеянный взор блуждал не по лицам и статям прелестниц, а где-то чуть выше их голов. К слову сказать, что все три женщины были тщательно одеты в роскошные туалеты, подчеркивающие соблазнительные линии их стройных фигур. Томной страстью горели их глаза. Владимир выпил с ними бокал вина, но ничуть не захмелел. За второй бутылкой показалось новая. И она была ловко откупорена проворными ручками Полин. Была и третья бутылка вина. На этот раз гостьи и Владимир вкушали золотистую мадеру.
Все три женщины прилично захмелели, а Владимир все также сиднем сидел на кровати, не желая ни с кем активно общаться. Его грустный взгляд блуждал по стенам комнаты, не замечая красивых женских лиц.
– Володенька, – ворковала Полин. – Я совсем не узнаю тебя. По нашему царству-государству ходят гадкие сплетни, что дескать ты стал пренебрегать женским полом. Неужто ты подался в стан тех, кто предпочитает голубую кровь?
– Ни в чей стан я не подался, – медленно и небрежно возражал Владимир.
В одной руке он держал бокал мадеры, в другой половинку персика, который ему настойчиво сунула Месс.
– Володя, я полагаю, что те гадкие слухи сильно преувеличены.
– Мне это безразлично, Полин, – отвечал ей Владимир и опустил персик на стол.
– Владимир Иванович, – обратилась к нему Месс. – Давайте, мы наполним вашу ванну душистой водой, и вы там искупнетесь. Вам надо привести себя в порядок.
– А зачем? Я не желаю мыться. Мне холодно. Вы, дамы, шли бы к себе, по домам… Je demande pardon[30]. Но из меня нынче плохой собеседник. А потому, не смею вас задерживать.
– Ну, вот еще! – посмеиваясь, отвечала Полин. – Что это вы надумали?
– Полин, слухи о моей мужской несостоятельности, увы, не преувеличены.
– А это мы сейчас посмотрим. Месс, Клео, (так звали третью, молоденькую даму) идите в уборную и приходите оттуда нагие и готовые к любовному соитию.
– Зачем? – слабо возразил Владимир, но махнул рукой и снова лег на кровать.
Полин последовала вслед за подругами. Через несколько минут все трое выскочили из уборной совершенно голые. Месс и Полин сразу же бросились в кровать к Махневу. Месс стала гладить его небритое лицо и расстегивать пуговицы на сорочке, Полин в это время стягивала его штаны. Третья девица, по имени Клео, стояла напротив кровати в соблазнительной позе. Ее лохматый лобок находился возле самого лица нашего героя. Владимир дернулся и попытался отвернуться. Но Полин вдруг скомандовала новенькой:
– Клео, встань к нам задом и широко раздвинь ноги. Мы должны увидеть все твои сокровища.
Послушная девица исполнила ее просьбу. Она встала на колени и сильно выгнула спину, призывно раздвинув маленькие ягодицы.
– Смотри, Володя, – зашептала ему на ухо Месс. – Эту девку еще никто не имел в зад. Она узкая и горячая. Возьми ее.
Владимира стало тошнить. В это же время он почувствовал, как его расслабленной плоти коснулись влажные губы Полин. Словно пиявка, она присосалась к мягкому члену. Она принялась яростно сосать его – то медленно, то быстро, активно двигая головой. Временами жадный рот отрывался от работы, и включались руки – она нежно двигала по мягкому стволу и одновременно массировала его тестикулы.
И что же почувствовал наш герой? Увы, ровным счетом, ничего. Он аккуратно отстранился от Полин и Месс и прошептал:
– Mesdames, je suis désolée[31]. Мне нужно в туалет.
И он действительно пошел в туалет, чтобы… просто пописать. Его старый друг так и оставался недвижим.
Три женщины стояли напротив и с нескрываемой жалостью смотрели на это безобразие.
– Вольдемар, вы так изменились… Вас будто подменили на последнем уроке.
– Полин, а разве вы не знали, что меня итак подменили? – с горечью промолвил он и снова плюхнулся на кровать. – Будете уходить, закройте плотнее дверь, – тихо попросил он и закрыл глаза.
Будто в тумане он вновь слышал шорох юбок, женский шепот, возню, охи и ахи. А после гулкий и какой-то печальный стук удаляющихся вниз каблуков.
Он снова задремал, и снова ему снилась усадьба Михайлова. Во сне он широко раздвигал ноги, и сильный член входил в его женское лоно, а он кричал от неописуемого экстаза, повторяя любимому на ухо: «Если бы ты знал, Роман Алексеевич, как это прекрасно, чувствовать себя женщиной».
И вновь Махнева разбудили женские голоса. Он уже не удивлялся этому.
«Похоже, мой архонт решил вконец измучить меня назойливыми дамскими ласками. Неужели так важно быть стоящим самцом и спариваться со всем стадом? Мне теперь на это наплевать», – и он вновь попытался уснуть.
Но сквозь сон его ухо уловило восточную мелодию. Заунывно пела зурна, стучали барабаны, гудел дудук, чьи-то пальцы дергали струны бузуки. Владимир открыл глаза и не узнал своей комнаты. Окно с портьерами исчезло. На его месте образовалась высокая беломраморная стена. Сам Владимир лежал не на кровати, а на постаменте из множества восточных матрасов, тюфячков и шелковых мутак. Он был накрыт теперь лиловым атласным покрывалом. Он оглядел себя: его ноги были облачены в яркие восточные шальвары, широкий кушак перетягивал талию. Парчовый халат был накинут на плечи. Голову сдавливал какой-то головной убор. Владимиру показалось, что это была чалма.
Его комната изменилась до неузнаваемости. Рядом с ним курились благовония. От них шел приятный аромат сандала, ладана и мускуса. Среди благовоний особой тонкостью выделялся аромат зеленых лимонов. Сквозь туман, идущий от нескольких курительниц, он разглядел и то, что все пространство пред ним ушло в далекую перспективу гигантского беломраморного дворца с высоким яйцеобразным куполом, украшенным фресками и темно-синей восточной вязью. По обе стороны от постамента стояли чернокожие евнухи с опахалами из перьев. Глянцем темной керамики поблескивали кадки с карликовыми апельсиновыми деревьями. Стуча когтями, по полу бегали белые павлины. Недалеко от Владимира, на золотой цепи, сидела огромная светлая пума и смотрела на хозяина изумрудными глазами. Кто-то невидимый хлопнул в ладоши, и старший евнух вывел к Владимиру вереницу наложниц, покрытых газовыми покрывалами.
Толстый евнух подводил по очереди каждую наложницу и срывал с нее покрывало. Большинство одалисок были полностью обнажены. Выпуклые лобки мясисты и свободны от всяческой растительности. Женщины плотно сдвигали полные ноги, стараясь не показывать влажных щелей, ведущих к устью их главных сокровищ. Голые груди разных форм и размеров колыхались при каждом движении. Все как одна были очень красивы. Здесь были и светлокожие северянки, и смуглые представительницы южных народов. Голос евнуха звучал непривычно тонко, почти визгливо. Его рот смахивал на клюв какой-то неведомой птицы, веки мутных выпуклых глаз полуприкрыты и походили на бельма. Этот странный человек так неприятно поразил воображение Махнева, что он привстал с подушек и с волнением смотрел на все это действо. Евнух шарил пальцами по женским грудям, заставлял одалисок вертеться пред Махневым, танцевать, поворачивал их задом, нагибал, раздвигая тугие ягодицы, показывал былые, ровные зубы. Кастрат неприятно цокал языком и скалился темным провалом рта. Женские лица менялись, словно в калейдоскопе. Владимир не успевал ухватить черт ни одной из них. Его снова тянуло в сон. И вдруг среди толпы он увидел такой далекий и некогда желанный образ. Среди наложниц мелькнула девушка, чей лик был так похож на его кузину, Глафиру Сергеевну. Но как давно это было… И с ним ли? Слезы выступили на его глазах. Образ кузины растворился в веренице обнаженных тел.
Владимир махнул рукой и снова упал головою в подушки. Евнух затараторил на высоких нотах какую-то тарабарщину, но Владимир уже не слушал его. А дальше был сон. Но только спать нашему герою уже не позволили. Десятки женских рук тянулись к его телу, голые груди касались живота, груди и лица – трудно стало дышать. Стройные ноги прижимались к ногам, пробираясь к паху. Все они походили на липкую массу, в которой он тонул и задыхался, хватая ртом воздух.
Когда Владимир очнулся, то восточный дворец исчез. Тусклым светом тлел за окном местный день. Но что-то снова было не так. Нос уловил неприятный запах. Пахло чем-то кислым, словно пропавшей квашней или простоквашей. К этому запаху примешивался и запах плесени или прелого лесного мха. Владимир медленно повернул голову. Весь пол его спальни был залит какой-то странной грязью, неведомого цвета жижей, похожей по цвету на экскременты. И жижи этой было так много, что она покрывала собой почти весь периметр спальни. Часть брызг и отвратительных разводов испачкали стены, разрастаясь вплоть до картин. Глянцевая поверхность месива пузырилась и была сплошь покрыта тонконогими поганками. Но и это было не главным. Тут и там из немыслимой дряни проступали длинные женские волосы – разноцветные пряди густых волос, локоны некогда пышных причесок – все это мокло и утопало в жидком месиве. Но самым ужасным было то, что среди всего этого непотребства торчали вполне человеческие, мертвые и давно окоченевшие конечности. Это были кисти тонущих дамских ручек, детали обнаженных ног, колен, локотков, ягодиц и грудей. Заостренными восковыми носами качались и мертвые лица, смотрящие на мир тусклыми пустыми глазницами. Рядом плавала золотая цепь с ошейником от пумы, перья от опахал, куски шелковой ткани и тюрбан толстого евнуха.
«О, боже! Это, верно, Гороховские нежити», – подумал Владимир.
– Какого черта! – крикнул он.
В ответ на его крик жижа утробно булькнула.
– Вот и я спрашиваю: какого черта???!!! – громогласно кричал демон.
И от его крика тряслись черные мраморные стены кабинета.
– Сейчас все исправим, патрон, – оправдывался Овидий. – Там Горохов что-то в рецептуре напутал. И они окоченели не через три дня. А уже на следующий.
– Чтобы Горохов, да с рецептурой напутал? Столько веков не путал, а тут на тебе!
– Честное слово, мы с Василием Степановичем и отлучились-то на минутку, – испугано пояснял карлик. – Вернулись, а все Гороховские нежити издохли. И вонь пошла, и непотребство жуткое. А ведь они должны три дня жить!
– Должны. Я знаю. Что пошло не так?
– Я же говорю: Горохов виноват. Он у себя в доме приветил бабенку одну. Лушкой, кажись, зовут. Она совсем недавно сюда прибыла. Похоже, вздорная бабенка. Сущая бесовка.
– Да? – демон лукаво приподнял бровь и задумался, словно припоминая что-то. – А… Вспомнил! Такая курносая, глаза голубые, наглые?
– Да!
– Это Лукерья Потапова, бывшая крепостная Махнева. Развратная, я тебе скажу, бабенка. Её Махнев потом наказал и отдал в солдатский полк.
– Эвона как! То-то я смотрю, что она как прибыла к нам, так возле Махневского дома все отиралась. А барчук наш в это время на уроке был. В теле Машки, ети ее.
– Да уж, Машка Курочкина нам много хлопот учинила. И что?
– Так вот. Лушка эта блукала тут без дела, хотя ей полдома дали в пользование. Но той на месте не сидится.
– Ага! Она такая. Да и к тому же, к нашему Владимиру уж очень неравнодушна. Я уже говорил ему: жди, скоро Лушка прибудет к тебе, и морду твою лощеную всю расцарапает.
Овидий при этих словах с удовлетворением захихикал, потирая маленькие ручки.
– О, с радостью бы на то глянул.
– Нее, сейчас нельзя. Махнев у нас итак душой болен. Ему только Лушки в довершение всего не хватает, – демон фыркнул. – И что Потапова? Блукала, а дальше?
– Да, патрон. Блукала. Лезла ко всем мужикам. Но снюхалась отчего-то с нашим Гороховым. Влезла к нему, как змейка. Он ее, конечно, держит строго. К похимостной лаборатории не пущает. Однако где черт не пройдет, там баба влезет. Знаю, что сунула-таки Лушка свой курносый нос в Гороховскую рецептуру. И как-то вся партия стройных красавиц вылезла из замеса толстыми бабищами с огромными афедронами, – рассмеялся Овидий. – Всех сатирам спровадили.
– Ну, надо же! Я им задам обоим. Разве можно такую дурищу, да во «святая святых» пущать?
– Вот и я говорю: эта волочайка нижегородская прознала, что гарем делают для развлечения Махнева, и видимо, нарочно туда сыпанула чего-нибудь. Она же до сих пор ему отомстить желает.
– Вон оно что… Понятно теперь, почему они раньше времени сдохли и жижой растеклись.
– А может, просто плюнула в кадки. Ее слюна, что яд у кобры.
Демон расхохотался.
– Ладно, с Горохова я сам за недосмотр взыщу. А у Махнева все убрать дочиста. Помещение проветрить, благовония приятные разбрызгать.
– Слушаюсь, ваша светлость!
Овидий быстро удалился.
Владимир не успел и рот закрыть после своего долгого крика, как в его комнату хлынула огромная морская волна, изумрудной чистоты, и смысла все непотребства. Владимир едва усидел на своей кровати, однако, чудом остался сухим. А вся его спальня засияла прежней чистотой. Из окна подул морской бриз. А в воздухе запахло лавандой и апельсинами.
Владимир протяжно вздохнул и снова улегся на кровать.
– Поздравляю вас, магистр! – ехидно сообщила Полин Виктору. – Ваш le favori стал импотентом! Уже вся вотчина об этом гудит. Все сплетники на углах.
– Если на тебя не встал, значит, уже импотент?
– Ну знаете, это неслыханная дерзость! – лицо Полин заполыхало от гнева. – У него ни на одну женщину в нашем царстве не стоит. Загубили своими опытами такого самца!
– Ничего, отойдет, – демон с улыбкой смотрел в окно. – Я знаю, на кого у него встанет. Я видел… Не сейчас, но чуть позже. Я сведу его снова с Глашкой.
– Фу ты ну ты!
– Угу!