Ближе к весне Машу затошнило прямо за завтраком. Потом несколько раз среди дня. Опытный Михайлов итак заметил, что полные груди его любовницы стали еще больше, а сама она спала дольше обычного. К обеду вдруг запросила соленой рыбы. А потом сама же от нее и отказалась.
– Радость моя, наконец-то я дождался, – рассмеялся барин.
– Чего ты ждал? – хмуро спросила Маша, с трудом подавляя тошноту.
– Да, видно, тяжелая ты у меня. Я уже, по-правде говоря, давно дивился, отчего ты так долго не беременеешь? Всё праздная ходишь…
– Как? Зачем? – она не понимала внезапной радости своего любимого. И не разделяла ее, охваченная смутным, необъяснимым и страшным предчувствием.
– Глупая! Сына мне родишь! Запишу его на свою фамилию. Вольную вам обоим дам.
– Какого сына? Я не хочу, – рассеянно обронила она. – Зачем он мне?
– Нянчиться, как с куклой будешь. Я вас любить обоих стану.
– Ой, не знаю… – протянула она и вдруг расплакалась.
– Чего ты плачешь?
– Я рожать боюсь. Моя мама от родов умерла. Кровью вся изошла, – и Маша зарыдала еще громче.
– Что ты, девочка моя, да я приглашу к тебе лучших лекарей. Будут наблюдать тебя до самых родов. И разрешишься ты как положено. Не зови беду на порог. Я прямо сейчас за городским лекарем лично съезжу. Привезу его сюда на санях.
Михайлов довольно быстро собрался и укатил в город за лекарем-немцем.
Весь разговор Маши и Михайлова слышала Анна.
– Слыхала я, понесла ты?
– Да, наверное, – с опаской отвечала ей Маша. – Роман Алексеевич доктора привезет, он скажет все точно.
– Дохтур им скажет! Да тут и к бабке ходить не надо, я итак вижу, что тяжелая ты. А я раньше слыхала, что мать твоя родами померла. Так?
– Так, – дрожащим голосом отвечала Маша.
– А есть такая примета – как у мамки, так и у дочки все станется, – пугала ее старая злыдня.
Маша от страха плакала и снова бежала в уборную – была сильная тошнота.
– А ты что, девка, думала, что с мужиком спать полгода, и пузо не полезет?
– Я забыла, что так бывает.
– А еще за умную тебя здесь держат, – ехидничала Анна. – А что теперь реветь? Слезами горю не поможешь. Жить-то тебе, почитай, месяцев семь осталось. Не более.
– Ну, может, я не умру? – тряслась от страха девушка.
– Боль будет такая, что живот даже могут вспороть. После этого редко кто выживает.
– Нет! – голосила Маша и заливалась слезами.
– Спать сладко было? – обдавая винными парами, прямо в лицо, шептала Анна. – Зато горько опосля. Ох, как горько.
Всю ночь Маша провела в слезах. Наутро протрезвевшая Анна Ивановна зашла в ее комнату.
– Хочешь вернуть все взад?
– Как это? – Маша даже приподняла взлохмаченную голову.
– Убрать из живота младенчика, будто и не было его? Будешь снова праздная ходить. Молодая, да веселая. Со своим барином любиться.
– А разве так можно?
– Все можно.
– А что я ему скажу? Куда младенчик из меня делся?
– Скажешь, что ошиблась. Мол, просто тошнило. И кровь снова пришла. Зато не помрешь родами.
– А что делать-то надо?
– Есть у меня бабка знакомая. В наших лесах живет. Травами ведает, заговоры творит. Она всем нашим девкам помогает в таких случаях. Даст настоя из травы, веником в пупке покрутит – и плод выходит. Даже на больших сроках. Никто еще не помер из баб. Всем помогла.
– А как ее найти? – безотчетно оживилась Маша.
– Хорошо, что мой братец в город уехал. У нас как раз время есть. Завтра с утра и поедем. Плохо, что снег еще не сошел. По дороге сначала на санях, а потом по лесу ногами. Валенки высокие надень.
Маша еле дождалась следующего утра. Весь день она ходила по комнате – из угла в угол и думала о предстоящей поездке: «Бабка из лесу? Не та ли это бабка, что встретилась нам тогда с Андреем, в ночь на Ивана Купалу? Полно, а было ли это все на самом деле, либо пригрезилось мне?»
Еще до рассвета Анна Ивановна и Маша выехали на санях за ворота, обнесенные высоким забором. Маша сама не заметила, как быстро промелькнуло время. Только сейчас до нее дошло, что эти полгода она провела на усадьбе барина, ни разу не выходя за ее пределы.
«Господи, я так давно не видела родного дома, – думала она. – И на могилку тети Оли надо бы сходить. Но все это потом, сейчас важнее всего решить тот вопрос, который вот уже третий день мучает меня».
Лошадью правил Тимофей. Он так и находился у Анны на побегушках. Пегая лошаденка резво бежала по снегу, таща за собой сани, в которых сидели две женщины, закутанные в тулупы. Маша грустила по дороге. Пугало неведомое.
«Это, верно, расплата за то, что я грешу с барином без венца, за то, что я с ним забыла весь свет и даже могилку тёти не навещаю. Весь мир заполонил мне он один. По сути, я его раба. А он – хозяин мой. Суровый и недобрый ко всему миру. Сильный и властный со всеми… Но я полюбила его больше жизни».
Постепенно рассвело. Дубовая рощица была позади. Дорога сузилась и пошла через густой ельник. Зеленые лапы лесных красавиц бросали сизые тени на нетронутые снега. Пока они ехали, тени делались все короче. Солнце тускло пробивалось сквозь густую пелену облаков. День обещал быть пасмурным.
– Похоже, метель скоро будет, – обернувшись, сообщил Тимофей. – К ночи морозец ударит.
– Не дрейфь, до вечера назад обернемся, – успокаивала Тимофея Анна.
– Как же! Обернемся… В прошлом-то разе твоя ведьма колдовала до самого заката. Так-то лето было. Я успел назад вертаться.
– Ну, ежели и так, то езжай сразу назад. А то правда, еще волки погрызут. А приедешь за нами завтра утром. Приедешь и стой, жди. Нам лишь бы дела наши бабские сладить. Правда, Машка? А на это у бабки обычно и дня хватает.
Маша кивнула в ответ. Но вдруг ее пробрал до самых костей непонятный холод, схожий с лихорадкой. Тело покрылось мурашками, а на голове шевельнулись волосы.
«Господи, что я делаю! – пронеслось в голове. – Я же еду дите свое убивать. Дите от любимого. Разве он мне простит такое?»
– Анна Ивановна, мы должны вернуться, – вдруг опомнилась Маша.
– Куды вернуться, когда уже полдороги проехали. Сиди, девка, спокойно. Теперь твое дело – сторона.
– Да, как же сторона? Когда вы мое дите хотите убить?
– Ты и вправду такая дура или прикидываешься? Неужто думаешь, что моему брату будет нужен твой ублюдок? У него своих пятеро, законных бегает. И шестым супруга ходит тяжелая.
Машу уколола острая игла ревности.
«Наш пострел везде поспел, – с раздражением подумала она. – Когда только умудряется детей всем мастерить?»
От обиды и ревности по щекам потекли слезы.
«А и вправду, чего это я? Кому потом мое дитя нужно будет? Он всегда будет лишь байстрюком. А если я родами помру, как мать моя, так и вовсе сиротой останется…»
– Ты забыла, что умереть можешь родами? – словно читая ее мысли, вещала ей злобная Анна.
От ее предсказаний сильно болело сердце.
– Нет, не забыла…
– Так чего голову морочишь? Тимофей, а ну, шустрее скачи.
Маша закрывала глаза и видела перед собой одну лишь кровь и себя бледную, с вздувшимся животом. Она открывала глаза – кругом был снег, белый словно саван.
Через полчаса пути лошади спешились. Анна потянулась, делано зевнула, выпрямила поясницу и слезла с саней.
– Ох, ножки мои затекли… Пошли, приехали уж. Сейчас с полверсты по снегу, а там и бабкин дом недалече. А ты, Тимоха, езжай. Завтра после рассвета тут будь.
Маша и Анна тяжело шагали по высокому снегу. Тропинка, бегущая от дороги, была заметена недавним снегопадом. В Машины валенки набивался снег, платок съехал на шею. Она сильно запыхалась от быстрой ходьбы. Когда они отошли от дороги, началась метель. Через полчаса они добрели наконец до низенькой избушки, похожей скорее на землянку, покрытую толстым слоем снега, если бы не дымок, шедший из трубы и деревянные стены, покрытые инеем. За высокими сугробами открывалась узенькая тропка. По ней женщины попали на маленький дворик. Кроме избушки во дворе стоял сарайчик и небольшая поленница. Все остальное было заметено снегом.
Метель кружила так, что даже тусклое оконце едва мелькало пред глазами.
Анна почти на ощупь подошла к окну. Машу она крепко держала за руку, словно та могла убежать. В окне показалось что-то темное. Через минуту низенькая дверь, обитая войлоком, распахнулась, выпустив наружу клубы желтого пара. И на пороге появилась сгорбленная бабка, одетая в засаленную тужурку и длинную черную юбку, подпоясанную по пояснице старым платком с кистями. На голове старухи тоже был надет платок. Старуха исподлобья посмотрела на Машу, вперив в нее черные, словно смоль, глазки. Беззубый рот растянулся в мерзкой улыбке. Маша сразу узнала эту бабку. Она не ошиблась, эта была та же самая бабка, которую они встретили с Андреем в Купальскую ночь.
Маша нерешительно остановилась на пороге.
– Здравствуй, Агафья! – подобострастно затараторила Анна. – Вот привезла тебе девку брюхатую. Надо бы помочь.
Бабка едва заметно усмехнулась и затрясла головой.
– А я знала, что вы приедете. Ворожила с утра, гости по картам выпали. Король с дамой, – бабка захихикала. – Проходите, гости дорогие.
– Король с дамой? – деланно засмеялась Анна. – Наврали, Агафья, твои карты. Две дамы к тебе пожаловали. С нуждой. Ох, и дорога трудная была, так и нужда гнала нас немалая.
– Карты мои никогда не врут, – тихо обронила бабка. – А вот помочь в нужде вашей я вряд ли смогу.
– А ты попробуй, Агафьюшка. Мы тебе хорошо заплатим. Денег не пожалеем.
Маша, с трудом подавляя страх, прошла через невысокую дверь и попала в душные сени. А из сеней прямо в горницу.
Посреди горницы стояла старая закопченная печь, в ней жарко горел огонь. Возле бревенчатой стены располагался стол. На нем высился черный чугунок – это из него валил густой желтоватый дым. По другую сторону горницы стояли широкие скамьи. Возле стен висели гирлянды сушеных грибов, пучки сухих трав и прочая колдовская дребедень. Тут же размещались полки с темными склянками, закрытые промасленными тряпками, старинные бутыли с крышками, флаконы, ступка с каменным пестом и много прочих, непонятных Машиному разуму вещей.
– Ты, тётка, пойди в мою спаленку. Отдохни там с дороги, – прошелестела бабка. – Там самовар горячий стоит. Чаю попей. А мы пока с девкой твоей залетной потолкуем. Посмотрю, могу я помочь ей али нет.
– Хорошо, хорошо… Я не стану вам мешать, – Анна зашла за ситцевую шторку, отделяющую спальню от основной горницы.
Маша так и стояла посередине комнаты, боясь сделать хоть шаг.
– Чего встала, как пень? Раздевайся и садись на скамью, возле стола, – проговорила старуха.
Маша скинула тулуп и мокрые валенки, и в одних носках прошла к бабкиному столу. Старуха выскочила в сени, потом вернулась с двумя холщовыми мешочками. Судя по запаху, там была какая-то трава. Агафья кряхтя присела рядом с Машей.
– А где же твой жених молодой, с которым в лесу-то миловалась? – спросила бабка.
– Не знаю я, где он. Не сложилось у нас… – тихо ответила Маша.
– А и слаживаться там было нечему, – усмехнулась ведьма.
– Скажите, а я точно… тяжелая?
– Точнее и быть не может… Я дам тебе сейчас травки одной выпить, ты уснешь. Коли подействует травка, то, как проснешься, выйдет плод с кровушкой, а нет – поедешь домой. Рожать, значит, будешь.
– А не у всех это выходит?
Агафья не ответила. Она встала со скамьи и подошла к чугунку, из которого до сих пор валил пар. Одной рукой она зачерпнула из него кружку вонючей жижи, пахшей каким-то болотом. Коричневые ладони с крючковатыми черными ногтями развязали тесемки у двух мешочков. Агафья покидала в кружку щепотки травы, сизые губы прошептали какое-то заклинание. У Маши снова на голове шевельнулись волосы.
– Пей! – бабка протянула девушке кружку.
Маша будто против воли взяла в руки глиняную кружку. Она долго принюхивалась к содержимому. Подавив отвращение, отпила один глоток.
– Залпом! – крикнула Агафья в самое ухо, и вместе с этим криком ударили где-то вдали невидимые колокола.
Когда Маша открыла глаза, кружка, стоявшая перед ней, была уже пуста.
– Вот и ладненько, – хихикнула старуха.
Маша захотела встать. Но неожиданно качнулись бревенчатые стены. Ее сильно замутило, и резкая боль ударила вниз живота. Маша охнула от боли и согнулась пополам. Она сделала шаг в сторону двери, но стены горницы стали не просто плыть, они принялись вращаться, словно детский волчок. И внутри этого вращения слышался громкий бабкин хохот.
Очнулась Маша, лежащей на печи. Бабка Агафья укрывала ее овечьим тулупом.
– Не надо, мне жарко, – шептала Маша и металась, словно в бреду.
– Не шуми, девка, после моего питья надо хорошенько пропотеть.
– Душно…
– Спи… Спи, спи, спи, сп-ии-ии-ии, – пронеслось вокруг Машиной головы.
И Маша заснула. Будто вдалеке она услышала шаркающие бабкины шаги, мягкий стук входной двери, и завывание вьюги за окном. А потом был сон.
Ей отчего-то снился молодой и красивый мужчина, дворянин, с русыми волнистыми волосами. Маше казалось, что она давно знает его. Знает очень хорошо. Кем он был? Кто он ей?
Этого мужчину все любили, и звали его Владимиром. Перед лицом Машеньки поплыли довольно интересные картины – вот этот мужчина сбегает по мраморной лестнице Екатерининского дворца, вот он приглашен на бал и танцует с самыми роскошными красавицами. Они все в него влюблены. Но ему не нужна ни одна из них. Вот этот юноша смеется в компании верных друзей. Он много курит и пьет дорогие вина. Он красиво говорит, и все смотрят на него с обожанием.
И вот струи Морфея несут Машу в иные дали – этот красавец гуляет по широким полям своего поместья. Сильные ноги несут его в сады и на реку. Он полон жизни и энергии. Его снова любят женщины. Мелькает множество женских ликов. Маша вздрагивает – не со всеми он бывает ласков. Много горя и слез. Видит она и то, каков он в плотских наслаждениях. Он силен, и фантазии его не имеют границ. И, наконец, среди шумной людской толпы Маша видит глаза той, что любит его больше жизни…
– Глаша… Глашенька… – шепчут Машенькины губы. – Где ты, любимая? Спаси меня.
Маша мечется в бреду. Она силится поднять голову и посмотреть на свои руки, спрятанные под тулупом. Выпросталась на свет бледная мужская рука с тонкими пальцами.
«Господи, это же не моя рука… Это рука того мужчины, что снится мне. Кто он? Откуда я так хорошо его знаю? А где мои руки? Господи, как плохо мне! Помогите!»
И снова сон несет ее в те дали, где смелым шагом идет красавец Владимир. И вот она видит, как он лежит на обнаженной девушке… Да, той, что зовут Глаша. В эти минуты мужчина приподнимает лицо, и Маша видит на его месте лицо Михайлова, своего возлюбленного барина. Она силится крикнуть ему:
– Роман Алексеевич, заберите меня отсюда. Я умираю…
Но снова уходит в липкий сон. Горла касается острый кинжал. Боль, столько боли. И кровь.
Машины руки машинально хватаются за горло. Она хрипит.
А после все тело охватывает ледяной холод.
«Где я? Отчего здесь так холодно и тесно? – думает она. – Отчего так тяжко под грузом? Что это? Земля? Надо мной земля? Где я? В гробу? Я умерла родами? Нет, мне перерезали горло… Боже, спаси меня!»
Маша проснулась. В горнице стояла тишина. Вьюга за окном успокоилась. В окно светила яркая луна. Маша посмотрела на собственные руки – они были ее, маленькие, женские руки. В голове чуть прояснилось. Тело казалось легким. Ничего не болело.
«Интересно, подействовало ли бабкино зелье?» – подумала она.
И в этот миг она почувствовала рядом с собой шевеление. Скосила глаза направо. Рядом с ней, прямо на печи, лежала бабка Агафья и хихикала. Черные, страшные глаза блестели в темноте, словно угли. Маша закричала что есть силы, но крик застыл у нее в горле.
– Не подействует мое зелье на оборотня! ОБОРОТ-НАОБОРОТ – ВЫШЛО ЗАДОМ НАПЕРЕД. СТАЛ ВОЛОДЬКА ДЕВКОЙ МАШКОЙ, НО НИКТО НЕ РАЗБЕРЕТ! МАШКА, МАШКА, ЖДИ РАСПЛАТУ, ЖДИ РАСПЛАТУ И ПРИПЛОД! – крикнула бабка.
Маша зажмурила глаза, а когда открыла, то увидела ведьму, висевшую под деревянным потолком прямо над ней, над Машей. Агафья повисела так, а после обернулась пыльной суконной спиной и, уцепившись длинными черными когтями, быстро-быстро, словно гигантская паучиха, поползла по потолку, волоча за собой лохмотья старых тряпок. А после она переместилась на бревенчатую стену. Ниже – шлепнулась на пол, на четвереньки. В таком, немыслимом виде, она выскочила за порог собственного дома. Дверь осталась распахнутой настежь, и лунный свет теперь стелился от порога до середины горницы, казавшейся такой нежилой, словно подернутой паутиной. Маша спрыгнула с печи и осмотрелась: чугунный котелок давно остыл. Машины пальцы прикоснулись к нему и чуть не прилипли. Чугунок был ледяным на ощупь. Маша заглянула внутрь – он был пустой. Кроме паутинных тенётов на столе лежал слой наметенного снега. Снег был всюду, и всюду стоял страшный холод. Казалось, что дом этот давно нежилой. Маша заглянула в соседнюю комнатку, где спала Анна Ивановна. Но и эта комната была пуста. С покрытых копотью стен и потолка свисали наросты старого мха и лохмотья толстой паутины. В ней не было даже мебели. Лишь вывернутые трухлявые доски торчали из пола, рядом валялись обломки какого-то старого, ржавого сундука. В углу, вместо образов, темнея пустыми глазницами, скалился белый череп козла.
Маша метнулась в сени. Там, как ни странно, она обнаружила собственную одежду: тулуп, валенки и теплую шаль. Девушка быстро оделась и выскочила из злополучного дома.
На улице стояла глубокая ночь, морозный воздух был чист и прозрачен. Полная луна серебрила снег. Машины ноги несли ее прочь от ведьминой обители. Куда она шла – ей было неведомо.
«Одна в лесу. Куда я пойду? А вдруг там волки? – со страхом думала она. Слезы закипали в глазах. – А где Анна? Куда делось все? Куда мне идти? Там – темный лес и стужа. Но и назад, в ведьмино логово, я вернуться не могу. Зачем я согласилась ехать сюда? Почему ослушалась Романа Алексеевича? Вот вернется он с доктором, а меня и дома нет. Глупая! Что я наделала!»
Прямо перед ней, словно столовое блюдо, открылась огромная белая поляна. Снег искрился алмазной россыпью.
– Какая красота! – невольно прошептала Маша.
Вдруг, впереди, меж деревьев, блеснул слабый огонек. Маша всмотрелась – огонек стал ярче. Она побежала по белому полю на этот свет. Добежав до конца поляны, Маша увидела какое-то строение. А огонек оказался решетчатым оконцем. Маша подошла ближе. О боже, прямо посередине леса стояла маленькая часовня. Невысокий купол был увенчан золоченым крестом, поблескивающим в свете яркой луны. Чистенькие деревянные ступеньки вели к светлой, неплотно закрытой двери. Из-за нее неслось церковное пение. Маша распахнула дверь.
Помещение часовни оказалось пустым.
«Откуда слышны голоса певчих?» – думала она.
Грозные лики святых в золоченых окладах украшали высокие беленые стены. Звук шагов тонул на мягких ковриках, расстеленных поверх деревянных половиц. Здесь было тепло и уютно. Свет шел от множества свечей, стоящих в круглых церковных подсвечниках. Впереди располагался двухрядный иконостас. Возле киота с лампадой Маша увидела священника. Он стоял к Маше спиной и истово молился. Девушку смутило его одеяние. Одет он был в сияющую золотом рясу, доходящую до самого пола. По высокому вороту бежала серебристая канва, украшенная дорогими каменьями. Маша ни разу не видела таких дорогих парчовых ряс. На голове священника возвышался белый клобук.
Девушка смутилась и сделала шаг назад. Священник нараспев читал молитву, прерываемую голосами невидимых певчих.
– Отче… – тихо позвала она.
Священник не обернулся в ответ.
– Батюшка, помогите мне, – жалобно продолжила девушка и обошла священника сбоку. Она встала рядом и принялась повторять за ним слова молитвы. Она боялась поднять на него глаза. А когда подняла, то онемела от ужаса. Под клобуком находилась белая волчья морда. Одеяние священника с шелестом фольги опало на пол, а белый волк, поджав хвост, опрометью выскочил из часовни. Вслед за ним, с криком, булькающим в горле, выскочила из часовни и Маша. Светлая поляна, залитая лунным светом, по которой минутами ранее вышагивала наша героиня, теперь была сплошь покрыта старыми могильными крестами и покосившимися каменными надгробиями. Маша оглянулась – часовня пропала, будто ее и не было. Позади черными остовами голых веток темнел ночной лес. А сама Мария стояла посредине заметенного снегом погоста. Меж могил тянулась цепочка волчьих следов. Три пары волчьих глаз метнулись в темноте между крестами. Их белые, пушистые шкуры сливались с ослепительной белизной снега.
Маша постояла секунду и свалилась в глубокий обморок.
Очнулась она по дороге, в санях. Вокруг было светло. Чистый снег искрился на солнце и слепил глаза. Рядом, закутавшись в тулуп, сидела Анна со злым выражением лица.
– Где я? – сонно спросила Маша.
– О, очухалась.
– Что со мной?
– А ничего с тобой. С чем приехала, с тем и уехала. Как было пузо набитое, так и осталось. Напугала только нас с Агафьей своим обмороком. Как заснула с вечера, так и не добудились мы тебя. Агафья сказала, чтобы мы с Тимохой забирали тебя сонную. С трудом на волокуше до саней дотащили. Чуть не надорвалась я.
– А что с ребенком?
– Рожать будешь. Вот что!
Анна снова сделала страшные глаза, пытаясь испугать Машу. Но вопреки всему, Маша почему-то протяжно вздохнула и улыбнулась, сверкнув белыми жемчугами зубов.
– Ну и рожу, – ответила она настырно. – Сыночек у меня будет.
Анна посмотрела на нее, как на полоумную, но и зависть сквозила в ее взгляде.
Вернулись они задолго до приезда барина. Михайлов воротился в имение только через день, привезя с собой кучу обновок для Машеньки, коробок конфет, разных побрякушек, лент, шляпок и даже детских игрушек. Но самое главное – он захватил с собой ученого немца – женского доктора. Немец осмотрел Машу, потрогал ей живот, груди, измерил размер таза и на ломанном русском объявил к радости Михайлова, что женщина совершенно здорова, таз широкий и, стало быть, опасаться тяжелых родов нет оснований. Еще доктор выписал рецепт успокоительных капель, сказал какие продукты лучше всего кушать, а от каких, по его мнению, стоит воздержаться. Написал свое расписание, по которому уже весной Михайлов должен был привезти Машу на повторный осмотр.
Потом они вместе обедали. Доктор оказался довольно симпатичным и добрым человеком. После его отъезда Маша вполне успокоилась. И стала жить дальше.
Она попросила Михайлова привезти ей тряпок, кружева, ниток и голубых лент. И села шить детские вещи на мальчика.
– А вдруг девка родится? – посмеиваясь, спрашивал ее Михайлов.
– Нет, Ромочка, я сердцем чувствую, что мальчик.
Михайлов как мог, оберегал свою ненаглядную Машеньку. Незаметно пролетело три месяца. На дворе стоял зеленеющий июнь. Небольшой живот Машеньки стал уже виден со стороны. Она надевала на себя свободные платья с красивыми рюшами.
В один прекрасный день Михайлов вспомнил, что им с Машенькой надо съездить в город, к доктору. Он велел приготовить карету, и обходными дорогами, не афишируя перед законной супругой свою поездку, отправился со своей ненаглядной Мари в город, нанести визит доктору.
А надо бы поведать вам, дорогие читатели, что у барина Михайлова Романа Алексеевича к этому времени родился шестой ребенок от законной супруги, Галины Дормидонтовны. На этот раз это была дочь. Михайлов окрестил девочку и остался вполне доволен. Но все его помыслы были заняты лишь пышнеющей и хорошеющей день ото дня, молодой любовницей.
После небольших душевных метаний, свой тайный сераль барин постепенно стал-таки распускать. За три месяца он успел избавиться от пятидесяти дев. И собирался со временем пристроить и многих других. Кого-то он продал на тайном невольничьем рынке, проследив за тем, чтобы новые хозяева девиц были люди приличные. А нескольким пленницам дал даже вольные, взяв с них обещание, что они будут впредь держать язык за зубами, и покинут пределы его родной губернии.
– Машка, – смеялся он. – Ты ведь точно колдунья. – После тебя все бабы мне кажутся на одно лицо.
Конечно, Михайлов чуточку лукавил. И пока Мария была в положении, он тайно-таки похаживал в подвальчик, дабы усмирить буйство своей прихотливой и голодной до утех плоти. Но делал сие без прежнего азарта, втихаря. За все это время он даже ни одну из девок толком не побил. Но, напротив, приказал Анне кормить своих «одалисок» лучше и гулять с ними чаще, дабы они не скучали, и вид имели веселый.
После посещения доктора, который уверил Михайлова в том, что беременность его пассии протекает без осложнений, влюбленные решили пройтись по модным городским магазинам. И снова были подарки, обновки, детские вещи, погремушки. Зашли они и в ювелирный салон.
– Милостивый государь мой, Роман Алексеевич, ну, куда ты меня, девку крепостную, тянешь? – лукавила Машенька, сияя от счастья – Не по чину нам носить такие украшения. – Бусы из калины – еще, куда ни шло.
– Дурочка, ты моя, – ласково журил ее Михайлов. – Как сына родишь мне, так я тебе и колечко еще куплю.
Михайлов расщедрился и подарил Машеньке дорогие сапфировые сережки в золотой оправе. Она была счастлива, как никогда.
Когда Михайлов рассчитывался за покупку, а Маша стояла чуть в стороне и мечтательно улыбалась, глядя на широкую спину своего возлюбленного, одетую в модного покроя сюртук, в лавку вошел… Андрей.
И хоть одет он был не так, как летом, а дорого, в новомодную фрачную пару и цилиндр, Маша сразу узнала его и вздрогнула. Андрей тоже узнал Машу. Его внимательный взгляд коснулся ее живота, не остались незамеченными и новые туалеты некогда бедной деревенской девушки. Перед ним стояла роскошная молодая дама, в положении. Андрей увидел возле прилавка и ее покровителя. Лицо Смирнова исказила немая усмешка. Маша смотрела на него во все глаза. Ей так хотелось спросить у него, отчего он ее обманул. Отчего не приехал, как обещал? На Машином лице застыло выражение крайней растерянности, смущения и страха. Андрей подошел к ней ближе и прошептал прямо в лицо:
– Благодарю бога, что отвел меня от вас, мадам. Вы жалкая потаскуха!
Выпалив это, он исчез за стеклянными дверями салона.
Когда Михайлов подошел к Маше, она утирала набежавшую слезу.
– Что? Что такое? Кто тебя обидел? – испуганно спросил он, обняв Марию за плечи.
– Никто, – ответила она, всхлипнув. – Поехали, Роман Алексеевич, домой.
– Конечно, едем. Ты, видно, устала.
По дороге они заехали в деревню, в которой ранее проживала Маша. Она сама настояла на этом. Михайлов скрепя сердце согласился. Плотные стены кареты скрывали путников от посторонних глаз. Маша смотрела на родные места сквозь маленькое стеклянное оконце. Они свернули на ее родную улочку.
– Машенька, может, не стоит? – спросил Михайлов с хмурым выражением лица. – Тебе, в твоем положении, нельзя волноваться.
– Нет, я должна посмотреть на свой дом, – настаивала она.
«Может, я больше его не увижу», – дурные и скорбные мысли назойливо лезли в голову. Она снова вспомнила про навязчивую опасность умереть родами.
Родная улочка показалась ей удивительно узкой и жалкой. Меньше чем за год дом посерел и, казалось, врос в землю. Она с болью увидела и то, что закрытые резные ставни заколочены досками крест-накрест.
– Зачем так? – вырвалось у нее. – Твое благородие, Роман Алексеевич, позволь я выйду? – маленькая ладонь ухватилась за ручку кареты.
По бледному лицу катились горошины слез. Он посмотрел на нее.
– Нет, сударыня, и не просите. Во-первых, нас могут увидеть вместе, а мне пересуды не нужны. Во-вторых, чего вы там не видали? Скука, да тоска… – но голос его предательски дрогнул.
– Но я там родилась. Я хочу войти в дом. Там давно не прибрано. Окна грязные, и занавески не стираны. И пол надо помыть… И где моя собачка? – ее плечи затряслись от рыдания.
– Трогай! – выглянув из кареты, приказал Михайлов кучеру.
Маша опустила лицо на ладошки и безутешно плакала.
– Вот я дурак! – ругал себя барин. – Пошел на поводу у бабы. Ну, нельзя тебе сейчас туда. Тебе нельзя волноваться. Подумай о ребенке. Прекрати плакать… Когда родишь, я разрешу тебе сюда сходить и сделать все, что захочешь. Прикажу отремонтировать дом. Собачек? Хочешь, шпица белого тебе куплю или болонку?
– Не-ее-ет, я нашу Жучку хочу…
– Будут тебе и Жучки… Этого-то добра в деревне навалом. Ну, прекрати же реветь.
Она быстро вытерла слезы и сказала решительным тоном:
– Я перестану плакать, если мы заедем на погост, на могилки моих близких и тети. А иначе, я умру! – выпалила она.
– Эх, будь по-твоему, – махнул он рукой.
Михайлов приказал кучеру ехать в сторону деревенского погоста. Ехать пришлось недолго. Карета остановилась у дороги. Маша, не спрашивая разрешения, открыла дверь и выскочила из душного салона. Она пошла, нет, почти побежала в сторону заветного холма, на котором стояли родные кресты. Возле теткиной могилы остановилась как вкопанная. На удивление теткина могила была прибрана, возле креста даже лежал букетик первоцвета. Не заброшены были и могилы отца, матери и других родственников.
«Кто же бывает тут? – думала она, перебирая в уме всех знакомых. – Не иначе как Витька Брызгалов. Больше-то некому».
– Спасибо тебе, Витенька, – прошептала она. – Век буду помнить.
Маша перекрестилась и поклонилась перед каждой могилой. Возле тёткиной остановилась дольше.
– Прости, меня тётя Оля, непутевую. Не вышло так, как ты хотела. Андрюша обманул меня и бросил, – Маша всхлипнула. – Наверное, тебе с небес все видно. Сейчас, в городе, встретила его. Так он же еще и обругал меня… Изменщик. Не стала я птичкой вольной, а осталась крепостной. Злые люди украли волную и деньги наши, – слезы снова закапали по Машиным щекам. – Тётушка, прости меня, что не приходила я к тебе все это время. Я у барина жила. Он теперь мой хозяин, и сожительствую я с ним без венца. Вот, ребеночка уже прижила. Вы там с мамой и папой помолитесь за меня, чтобы я родами не померла. Боязно мне очень…
Маша снова плакала, каялась и что-то шептала, стоя возле деревянных крестов. Один летний ветерок в тот момент разговаривал с ней. Он шевелил кусты орешника на погосте и тонкие ветки молодой березки.
– Если останусь жива, то посажу возле твоей могилы сирень и жасмин, – пообещала тётке Маша.
Она еще немного постояла возле могил, вытерла слезы и медленно поплелась к карете. Михайлов хмуро смотрел на нее и курил сигару.
Всю дорогу они молчали. А как приехали, Маша попросила оставить ее в одиночестве. Михайлов выгрузил все покупки. Все это добро он оставил в Машиной комнате, а сам ушел в свой кабинет. Там он закрылся.
Обедала Маша одна, барин не вышел к обеду.
За окном спустились сумерки, а Михайлов все курил и пил водку. Но водка отчего-то не брала его. Он, взрослый и многое повидавший мужчина, сидел в старом кресле и не мог сдержать слез. То были слезы покаяния, стыда и отчаянного голоса совести. Его настолько потрясли неподдельные страдания его маленькой возлюбленной, что он не нашел даже сил, выйти в столовую.
«Зачем так? – спросила она. – А вправду, зачем я с ней так? Неужели нельзя было иначе? Зачем Анна отравила ее тётку? Как мне смыть этот грех? Если бы Маша узнала, то никогда бы не простила меня. Что я наделал? Что!»
Он снова и снова пил. Часы пробили полночь, весь дом давно спал. Очевидно, спала и уставшая от поездки Маша. Но Михайлов все сидел в своем кабинете, мучимый жестокими приступами совести.
«А если бы тётя осталась жива, я никогда бы не сумел завлечь мою птичку в свои сети. Сети? – с сарказмом хмыкнул он. – А может, она была бы счастлива с Андреем? И все бы было ладно и по совести. Они бы венчались. Как и положено православным. Я же развратил ее… Хотя? Она… Она… сама меня желает. Каждый день. Даже в положении. И что? Разве это оправдание? Она и его бы желала, – он сжал кулаки. – Боже, как я виноват кругом. Я ведь сам надоумил Анну, избавиться от Машиной тетки. Какой грех. Впору застрелиться, черт возьми. Какой я негодяй!»
Он не спал всю ночь. Задремал лишь под утро. В полдень к нему в кабинет проскользнула Анна.
– Роман Алексеевич, братец, что с тобой? – шевелила она карминными губами, заглядывая в его опухшее с похмелья лицо. – Избавься ты от этой бабенки. Она все соки из тебя высосала.
Михайлов поднял голову, тыльная сторона ладони коснулась сухих, спекшихся губ.
– Дай рассолу. Голова трещит.
Лишь только после обеда он немного пришел в себя. Принял ванну, причесался и переодел свежую одежду. Он так и не решался зайти в комнату Маши. Лишь осведомился у прислуги, как она себя чувствует. Между ними не было никаких ссор, но Михайлов был в полном разрыве с самим собой. Анна снова навестила его. Он сидел возле окна с хмурым выражением лица.
– Тебе легче, Ромаша? – заискивающе пролепетала Анна Ивановна.
– Легче, – сухо отвечал он. – Прикажи принести горячего супа. Я перекушу и поеду. В полях работы много. Надо все объехать. Проследить за посевами. Вернусь дня через три. Может и позже. Дома надо пожить.
– Конечно, дома надо пожить. А как же? Там дочурка у тебя грудная. Жена скучает.
– Не тараторь, – перебил ее брат. – Нет тебе дела до моих детей. Не лги, старая сводня. Пока меня не будет, Машку не смей обижать. Головой за нее отвечаешь. Кормите всем самым лучшим. Если спросит, где я, скажешь, что уехал на поля.
– Батюшка мой, да когда я твою голубу обижала? Здесь все вокруг нее только и бегают.
– Вот и бегайте шибче.
– А что касаемо детей, так не стоит на меня напраслину возводить. Я деток люблю. И не виновата в том, что своих господь не дал, – она непритворно всхлипнула. – Знал бы ты, сколько раз я дите скидывала в борделе.
– Не жалобь меня, и без тебя тошно.
– Думаешь, я не хотела бы с дитем понянчиться? Все время думаю, как ловчее твоей Дормидонтовне свою помощь предложить? Я бы и младшенькую на руках поносила. И со старшенькими книжку почитала.
– Забудь! – жестко парировал Михайлов. – Тебя, да к детям? На пушечный выстрел не подпущу.
Михайлов наскоро пообедал. Анна сидела рядом и рассеянно улыбалась. Она чувствовала, что на ее голову нежданно упала гроза.
Михайлов скомкал льняную салфетку, посмотрел хмуро перед собой и произнес.
– Анна, ищи себе новое место.
– Как так, батюшка? – женщина оторопела. – А куда же я пойду? Тут у меня и комнатка своя, и сыта я, и довольна. Ты за что гонишь меня, родственницу свою?
– Ну, родственники-то мы с тобой дальние – седьмая вода на киселе. А только душно мне стало жить с тобой под одной крышей. Я скоро не гоню. Пока поживи. Но присматривай себе новое место. Денег у тебя довольно, я знаю. Я еще добавлю. Покупай где-нибудь лавку или постоялый двор и хозяйствуй на здоровье. Только от меня подальше.
– Но? – она заплакала.
– Все. Я сказал.
Надо ли говорить о том, что новое решение барина застало Анну Ивановну Гречкину врасплох. Она ходила по дому мрачнее тучи. Брат не гнал ее сию минуту. Казалось, он даже на время позабыл о своем опальном решении, ибо все его душевные помыслы были заняты одной лишь Машенькой.
Лето вовсю вступало в свои права. В саду и на полях было много работы. Барин сутками пропадал на хозяйственных работах. Он и сам не мог толком объяснить себе скоропалительного решения, относительно Анны. Он отчетливо понимал, что тогда, в отношении Машенькиной тетки, она действовала лишь по его приказу. Понимал, но ничего не мог с собой поделать. Он, как разбойник, мечтал закопать в лесу кинжал убийства – убрать с глаз долой женщину, погубившую тетку своей возлюбленной. Он понимал, что поступает несправедливо по отношению к Анне, однако, видеть ее в своем доме более не хотел.
Маша довольно быстро успокоилась после посещения сельского кладбища. Она не понимала, отчего Роман Алексеевич в тот день так и не навестил ее. Узнав, что его не будет несколько дней, она даже всплакнула и не на шутку загрустила.
Когда он вернулся, она бросилась в его объятия и долго ласкалась, словно котенок. Она целовала его губы, нос, глаза, щеки и трогательно обнимала за шею. Он сдержанно отвечал ей, едва скрывая влажные от слез глаза.
– Ты разлюбил меня? – спрашивала она и обнимала его двумя руками.
– Я не могу, увы, этого сделать… Не получается… – странно отвечал он.
Маша надувала губы и делала вид, что обиделась.
Потом она брала его за руку и прижимала к своему округлившемуся животу.
– Потрогай, он там шевелится, – она смеялась от радости.
Он долгим поцелуем целовал ее в губы.
– Роман Алексеевич, грех сказать, я даже с таким пузом тебя хочу… Да-да! Еще сильнее.
– Нам нельзя, – краснел он.
– А давай тихонечко. Не весь. А только кончик.
От ее слов у него в паху вскипала кровь.
Спустя время он таращился на нее со страхом.
«Не навредим ли мы ребенку?» – думал он, глядя на ее довольную мордаху.
– Больше не будем, пока не родишь, – в какой раз обещал он и крестился на образа.
Она блаженно улыбалась и кивала ему в ответ.
– Ромочка, отвези меня к попу.
– Зачем это?
– Я исповедаться хочу.
– Отвезу. Только в каких грехах тебе каяться? Ты чиста, как ангел, – он целовал ее в светлый лоб. – Вот мне надо бы съездить.
Надо ли говорить о том, что не смотря на всю маскировку, ненависть Анны к Маше росла день ото дня.
Со злобой воспринимался каждый шаг и звуки голоса ненавистной любовницы брата.
«Может, сообщить о ней Дормидонтовне? Пусть она опозорит любодейку и прогонит ее с порога, либо в монастырь прикажет отправить вместе с прижитым дитем. Но нет, Дормидонтовна такая дура, что либо не поверит, либо вследствие открытия всей правды, устроит нечто такое, что не принесет пользы именно ей, Анне. Но что-то надо было делать. Как избавиться от ненавистной девки, но при этом остаться самой? Одна надежда, что может, и вправду помрет эта волочайка родами».
Но «волочайка» лишь толстела и не воспринимала стрелы ненависти, посылаемые ей сестрой Михайлова.
Незаметно пролетело лето. Маша тяжело передвигалась по аллеям поместья – живот был довольно велик. Доктор предположил примерный срок родов.
– В конце сентября вы, мадам, должны разрешиться от бремени, – важно произнес он.
Михайлов заплатил немцу приличную сумму и велел неустанно находиться рядом с Машей. Кроме немца он привез в дом толковую повитуху.
Маша часто хныкала, снились дурные сны. Но иногда, между кошмаров, ей снова снился тот красивый мужчина с русыми кудрями на голове. Тот, кого она увидела во сне у старой ведьмы. Он стоял возле конторки и что-то задумчиво писал гусиным пером. Его прекрасные серые глаза смотрели вдаль. Ну, отчего ей казалось, что она знает его так хорошо? Ближе других.
В конце сентября, после небольшого завтрака, Маша вышла прогуляться в сад. Она сделала несколько шагов, как внезапно заныла поясница, а после тупая боль прорезала живот. Маша с трудом добралась до скамьи, села и огляделась. Следом за ней шла повитуха, которой было наказано, не отходить от барыни ни на шаг.
– Что, милая?
– Кажется, того… – Маша беспомощно улыбнулась. – Началось.
– Ой, девонька, идем в мою комнату. Я давно там все приготовила. Простыни, вода всегда греется. Доктор там рядом с тобой будет.
Через час у Маши начались сильные схватки. Она уже лежала в комнате повитухи. Около нее постоянно находился врач.
– Плод идет головкой, – пояснял он повитухе с сильным акцентом. – Плод крупный. Но я полагать, мы справимся. На всякий случай у меня приготовлены щипцы, инструмент для кесарии. Фот… Женщина сильная, фсе должно быть карошо.
Кто-то послал за Михайловым. Он бросил все свои дела в поле, и как был грязный, в сапогах, примчался в усадьбу, где рожала Маша.
Его не пустили к ней. Через толстые стены он слышал ее постоянные крики и плач. Это длилось почти целые сутки. Михайлов не находил себе места. Никогда он так не волновался при рождении собственных детей. Маша, измученная долгими родами, сходила с ума от постоянной, разрывающей внутренности боли.
– Терпи, милая. Ты – первородка. Многие первородки сутки маются. Второй раз быстрее родишь.
– Ой! Мамочка! – кричала Маша. – Какой там второй раз? Мне бы тут не умереть.
– Скоро я, полагаю, начнутся потуги, – волнуясь, пояснял немец. – Да, долго. Но что поделать? Это не у всех быстро бывает. Одна женщина у меня трое суток рожала.
Маша металась по подушке. В пик сильной схватки личность Машеньки растаяла, и Владимир посмотрел на этот мир собственными глазами и собственным сознанием. Он тут же вспомнил, что демон предупредил его о том, что трижды он осознает себя тем, кем является. Мужчиной. Первый раз это было в самом начале его знакомства с Машиной физиологией. И вот он осознал себя второй раз. И такой тяжелый…
«Какого черта? – подумал он. – Какая невыносимая боль! Они что, там все рехнулись?! Патрон, вызволите меня из этого идиотского сна! Я рожаю, как баба. И мне больно так…что. О, господи! Это невыносимо!!! Аа-аа-аа-аа!!!»
– А вот и головка показалась. Тужьтесь, моя дорогая, тужьтесь.
Через полчаса Маша, к которой вернулось ее, женское сознание, наконец, родила. Это был крупный и здоровый мальчик.
Радостный Михайлов был допущен к молодой маме. Она лежала с бледным, словно полотно, личиком. Лишь карие глазищи темнели на ее лице.
– Роман Алексеевич, – слабо проговорила она. – Я родила вам сына. Любите его и не обижайте, – она вздохнула и закрыла глаза.
– Маша, Машенька! – Михайлов тряс ее за руку. – Доктор, она что, умирает?
– С чего фы взяли, фаше благородие? Женщина жива. Женщина сильная. Будет жить долго и рожать много, – спокойно пояснил доктор, собирая свои железки в тугой кожаный саквояж.
Потом он тщательно мыл руки и пояснял барину:
– Рожать детей для женского организма – вполне естественная, но тяжкая работа. – Фаша Маша устала и задремала. А фы испугались.
Немец взял тонкую кисть девушки. Посчитал пульс.
– Все есть хорошо, – улыбнулся он красным лицом. – Повитуха пеленает младенца. Подумайте о кормилице. Или фаша дама будет сама кормить? Если не сама, то мне надо будет дать определенные рекомендации, чтобы не началась грудная горячка. Это, знаете ли, тоже опасная вещь.
– А я… Я и не знаю. Мы это не обсуждали с Мари, – обескуражено ответил Михайлов.
– Я сама буду сына кормить, – раздался слабый, но решительный голосок Маши.
– А вот это замечательно! – расцвел в улыбке немец. – Это, знаете ли, намного лучше – и для ребенка, и для женщины. Кормите, матушка, сами.
Прошло четыре месяца. В поместье тихо отпраздновали Рождество. Маша уже оправилась от родов и все время была занята своим любимым сыночком. Его окрестили в маленькой церквушке и назвали в честь Машиного отца – Василием. Маше помогали нянчиться две нанятые горничные.
В усадьбе произошли и другие изменения. Сразу после Машиных родов Михайлов все же распустил почти весь свой гарем. Тимофея и гром-бабу Морду, верных помощников Анны, он рассчитал и велел им убираться на все четыре стороны. Михайлов очень ждал, когда и сама Анна покинет его усадьбу.
Чужих девок он продал в соседнюю губернию, хорошему хозяину. Отдельно проследил за тем, чтобы Маша не встретилась со своими бывшими подругами, рыжеволосой Аленкой и худенькой Ириной. Его возлюбленная так и не узнала, что все это время они находились совсем рядом, в подвале барина. Мучаясь внезапным приступом непрошеной совести, он даже дал обеим девушкам денег и благословил на скорейший брак.
Возле себя он оставил лишь десять бывших наложниц. Их выпустили из тайного подвала на божий свет. Более они не были пленницами. Михайлов оставил их работать при усадьбе. Здесь всегда были нужны рабочие женские руки. Надо признаться, что оставил он у себя самых хорошеньких девушек. И когда ему было нужно, то он позволял себе уединяться с той или иной, в своем тайном подвальчике. Бывшие его пленницы шли на связь с барином охотно, не проявляя ни малейшего нежелания. Свои тайные встречи с девицами Михайлов старался не афишировать перед Машей. Он ждал, когда она окончательно придет в себя.
Надобно сказать, что спать с ней он стал уже спустя месяц после родов. Но эти встречи носили не столь страстный характер, что прежде, ибо Маша то и дело вскакивала кормить или качать ребенка.
– Потерпи, Роман Алексеевич, – шептала она жарко. – Как будет Васенька всю ночь спать спокойно, мы снова с тобой в твой подвальчик пойдем. Я так давно мечтаю, чтобы ты меня к тому креслу привязал. Помнишь?
Анна ходила по дому, словно тень. Не сбылись ее коварные планы, относительно гибели матери и младенца. Она давно собрала свои вещи и кубышку, полную денег. Анна знала, что пришло время покинуть усадьбу брата. Но все еще медлила с отъездом. На дворе стояли трескучие морозы. Она медлила еще и потому, что мечтала напоследок сделать нечто такое, что заставит Михайлова пожалеть о содеянном с ней. Она давно вынашивала план черной мести. И наконец, подвернулся вполне удобный случай.
Михайлов уезжал на три дня в город. Он искал нового нотариуса для оформления метрик своего сына. Он хотел записать мальчика на свою фамилию, и дать матери и ребенку вольную.
– Роман Алексеевич, может, ты торопишься? Это можно сделать, когда сыночку годик исполнится.
– Так-то оно так, но все же, я хотел пораньше. Мне так на душе станет спокойнее, – пояснял ей Михайлов.
Февральским морозным утром Маша проводила Михайлова в город.
Анна Ивановна тут же оделась и следом, на санях, выехала со двора. Первым делом она подалась за несколько верст в маленькую, обедневшую усадьбу барона Марьина. Ей повезло. Барон сидел в дружной компании двух своих собутыльников – одним был приснопамятный, бездарный поэт Коростылев, другим незнакомый полный господин, неопрятного вида. В комнате было накурено, и пахло вином. Весь пол был засыпан пеплом от сигар и давно не мыт. На мятой, несвежей скатерти лежала краюха хлеба, треснутое блюдо приютило внушительный хребет обглоданной рыбы. На другой тарелке лежал кусок заветренного сыра, и почерневший паштет. Каким-то неведомым путем в сей живописный натюрморт попал и колючий заморский ананас. Множество бутылок стояло среди закусок. Часть пустых сосудов, в коих днями ранее плескалось пахучее вино и холодная водка, валялось прямо под столом.
В одной руке Марьина находился бокал вина, другой он крепко держал за ухо дворового мальчишку. Тот стоял на коленях, рядом с барином, и показушно голосил. Одет мальчишка был только снизу. Странного вида голубые шаровары облегали толстые ноги мальчика. Торс его был обнажен и выглядел довольно рыхлым и упитанным.
– Ты зачем прятался от меня, щекастый Купидон? – пьяным голосом вопрошал его Марьин. – Знаешь же, что найду. Иди к себе. Вечером, чтобы сидел на месте. Я не стану искать тебя по усадьбе. Ослушаешься, выпорю.
Мальчишка шмыгал носом и потирал красное ухо.
– Погоди, возьми пряников.
Когда довольный слуга, с кучей пряников в кульке, скрылся в глубине коридора, ведущего в барские покои, Марьин, выпил вино и затянулся сигарой.
– Итак, господин Коростылев, на чем мы остановились? На вашей фанаберии, не так ли?
Коростылев сидел напротив с опущенной головой. Светлые сальные волосы закрывали его пьяное лицо. Казалось, он спит.
– Причем тут фанаберия, которой я не страдаю? – влажные и бледные губы поэта растянулись в презрительной ухмылке. – Мы обсуждали с вами господина Honoré de Balzac. Вы, барон, посмели назвать его французским выскочкой из низов, когда даже не прочли его L'Élixir de longue vie и Scènes de la vie privée. А Gobseck? – неожиданно изрек он, глядя на Марьина мутным взором заплывших глаз.
– Ну хорошо, mon cher, я обещаю, что прочту вашего Бальзака, – попыхивая сигарой, отвечал Марьин.
Третий собеседник все время молчал, переводя пьяный взгляд от одного говорящего на другого.
– Я, видите ли, Марьин, и сам поэт. Но лишен всяческих форм человеческой зависти там, где начинается истинный гений. Спросите меня, почему?
– Спрашиваю: почему? – придвинувшись ближе и сузив маленькие глазки, спросил барон.
– Да потому, что гений чист пред грязью этого тленного мира! И что Balzac изрекает в итоге? «Миром правит золото, а золотом правит ростовщик». Скажите, что может быть справедливее? Заметьте, я не говорю об эросе мастера, тонком и умном. Я не говорю о характерах и правде жизни.
Барон долгим взглядом посмотрел на своего эстетствующего визави. Потом икнул, снова затянулся сигарой и глубокомысленно изрек:
– Врете вы все, господин Коростылев.
Коростылев вскочил на ноги и схватил Марьина за грудки.
– Это я-то вру, жалкий содомит?
– От содомита слышу!
– Господа, господа, ну что вы, ей богу? – пытался разнять их третий собутыльник.
В этот самый момент слуга доложил, что приехала Анна Ивановна Гречкина. Спорщики слегка оправились от короткой потасовки. Барон поднял оторванную пуговицу, а поэт, растопырив пальцы, пытался, словно гребенкой, привести свою шевелюру в относительный порядок.
Барон с радостью принял Анну Ивановну и трижды облобызал ее в отвисшие, припудренные щеки. Коростылев обслюнявил руки Анны.
– Аннушка, милостивая государыня, как я рад вас видеть! – обрадовано молвил пьяный барон.
– И я рад! – кричал Коростылев.
– Молчи! Ты лучше оду сочини нашей Цирцее. А не жалких французиков прославляй.
– А и сочиню. Дайте подумать, – заплетающимся голосом обещал поэт, приставив длинный палец ко лбу. – Сейчас… Вот… – он сделал вид, что задумался. – Нежна, прекрасна и юна… Она, как лунный свет…нага… Нет, черт! Не то…
– Да молчи уж, Петрарка местного разлива. Не позорься! – хихикал Марьин.
– Мне просто надо чуточку поспать. Буквально полчасика. Тогда муза спустится ко мне и явит свою благосклонность, – Коростылев икнул. – Утром, господа, я буду к вашим услугам, – голова поэта склонилась в поклоне, льняные волосы опали на бледные скулы.
– Анна Ивановна, голубушка, скажите, отчего Михайлов перестал нас приглашать к себе в дом? И лето прошло без его приемов. А как славно мы чудили на Ивана Купалу. И осенью балов не давал. Я уже не говорю о Рождестве, – обиженно перечислил барон.
– Знаю, знаю. Потому и приехала к вам, господа. Передаю вам на словах извинения от нашего дорогого Романа Алексеевича.
– Как так извинения? И не сам? – крикнул Коростылев. – Мы, знаете ли, обижены. Наш милый союз приверженцев Эпикура и свободной любви распался? И нам так обидно.
– Были причины. И причины веские, судари мои, на то, что Михайлов никого не принимал.
– А сейчас что же изменилось?
– Сейчас изменится все. Барин наш, слава богу, развязался со всеми денежными делами. И теперь снова свободен. Жаждет прежних гуляний и праздников. Сегодня лично поехал в город за провиантом. Закупать припасы, деликатесы к новому балу. У нас уж и программа новая подготовлена. Восточные танцы обнаженных прелестниц. Появились новые одалиски. Ожидается грандиозный бал. А пока, в качестве маленького сюрприза, аперитива, так сказать, барин предлагает вам ночь с молодой домой. Дама спелая, недавно родила. Молоко из груди брызжет. Особый, знаете ли, изыск. В Париже мода на таких куртизанок. Многие месье любят кормящих кокоток.
У развратников загорелись глаза.
– Charmant! – побелевшими губами прошептал пьяный Коростылев.
– Безусловно charmant! Она хороша собой, полна, белокожа, нервна. Причем, Михайлов оставляет ее вам на всю ночь. Он просил вас с ней не церемониться. Чтобы живого места не осталось.
– А я? – подал голос третий мужчина, полный неопрятный господин.
– Вам, Рыбин, с нами нельзя. Вы не входите в наш тайный союз.
– Ну, почему же? – возразила Анна. – Эта девка очень виновата, и барин просил даже пятерых. Нет ли у вас товарищей?
– Насчет товарищей сейчас не могу сказать. С Хреновым я поссорился. Но втроем мы придем. А когда?
– Пожалуйте завтра, к ночи. Я проведу вас к ней в комнату и запру. Она ничего пока не подозревает. У меня только будет маленькая просьба: вы сразу должны завязать ей плотно рот.
– О, у меня есть отличный кожаный кляп.
– Превосходно! – отозвалась Анна.
– А что, дама, на самом деле, не осведомлена о своей участи?
– В том-то и дело, что нет.
– О, это будет пикантно. Очень пикантно. Я так ценю неподдельный испуг у барышень, – барон аж вспотел от волнения.
– А может, вы с нами выпьете, Анна Ивановна?
– Нет, благодарю вас, господа. У меня сегодня еще много дел. Итак, жду вас завтра. Я сама открою вам и тайно проведу в ее комнату.
– Не сомневайтесь, Анна Ивановна. Завтра к ночи мы будем у вас.
Гречкина подхватила свою шубу и покинула пьяную компанию. Уже в карете она брезгливо отерла руки батистовым платком. Дальше ее путь лежал в противоположном направлении. Она ехала к Большим овражкам. Там в теплых кибитках зимовал цыганский табор. Приблизившись к табору, Анна разыскала одну из знакомых молодых цыганок.
– Земфира, я хочу продать тебе мальчика. Русского. Он еще младенец.
– Что, милая, кто-то из твоих девок нагулял?
– Да, нагуляла одна. Кормить сама не хочет. Не нужен он ей. Мальчик хороший. Почти даром отдам.
– Приноси завтра. Земфира возьмет. Весной мы тронемся в путь. Будем ехать до самой Валахии. Если выживет, там продадим мальчика турецким купцам, в сераль. Или со своими оставим. Нам попрошайки всегда нужны.
Да, мои дорогие читатели, коварству Анны не было предела. На следующий день, к ночи, когда наша героиня, Маша Курочкина, покормила своего ненаглядного Васеньку и уложила его спать, а прислуга была отпущена в баню, Анна впустила в дом трех, чуть протрезвевших мужчин, от которых за версту несло недельным запоем. Наши недавние знакомцы даже надели для такого пикантного случая другие сюртуки и фраки, убрав те, в которых накануне пили, а поэт расчесал длинные волосы настоящим гребнем.
– Вы захватили кляп, барон? – шепотом спросила его Анна.
– А как же? Всенепременно.
– Не забудьте, что наша дама очень криклива. И кляп вам понадобится в первые же минуты.
Огромный особняк Михайлова, который с недавних пор стал родным домом его любовницы Марии, пах ванильными булками и кипяченым молоком. В нем было тихо, тепло и уютно. Редкие свечи слегка освещали полумрак огромных залов. Мягкие ковры глушили каждый шаг. Дом потихонечку засыпал в нежной дреме. Засыпала и сама Машенька. Она лежала на боку, подперев ладошками румяную щечку. Распухшие от молока груди, прикрытые лишь кружевом тонкого батиста, томились от нового желания, покормить младенца. Но ее любимый Василек пока крепко спал за шелковым пологом. Маша унеслась мечтами к своему ненаглядному Михайлову. Память подкинула ей острое воспоминание об его томительных ласках. О том, как он целовал ее набрякшие соски.
– Скорее бы ты вернулся, – прошептала она и перевернулась на спину. Рука опустилась к лобку. Маша раздвинула ноги.
В этот момент скрипнула входная дверь.
– Ольга, это ты? – тихо спросила Маша.
В ответ промолчали. Но главным было даже не это. В спальню проник странный запах. Он был чужим и совершенно диким. Пахло перегаром, мужским потом, табаком и острой, словно кинжал, опасностью.
– Кто здесь?! – прошептала Маша и потянулась за свечой.
Но кто-то больно ударил ее по руке. Впереди мелькнули чьи-то тени. Невидимые сильные руки ухватились за ноги и потянули ее на край кровати. Чья-то потная и вонючая ладонь легла Маше плотно на рот. Она дернулась всем телом и попыталась закричать. Ей сильно сжали нос. Она стала задыхаться и хватать ртом воздух. В этот момент чьи-то соленые пальцы, оцарапав губы, коснулись влажного языка. Затем в рот вошло что-то жесткое и большое. Она снова пыталась кричать, но слышалось лишь мычание.
Теперь она разглядела, что рядом с ней находятся трое незнакомых мужчин. Один из них ловко связал ей руки. Двое других стояли напротив кровати и с жадностью рассматривали заголившиеся ноги, полный живот и пушистый мысок пухлого лобка.
– Коростылев порви рубашонку, я титьки ее видеть хочу.
Раздался короткий треск рвущейся ткани, две полные груди вывалились наружу, темнея влажными от молока сосками.
– Смотри, не обманула Анна. Кормит эта сучка, – ладонь одного из них больно сжала грудь.
Маша почувствовала, как стало мокро спине. Молоко острыми струйками брызнуло в разные стороны, побежало по животу и бокам.
– Сейчас ты покормишь других мальчиков. Не дергайся, мы будем долго тебя е**ть.
Один из них раздвинул ее мягкие ноги и навалился грузным телом, другой, тот, что сидел в изголовье, холодным ртом, похожим на рот пиявки, жадно припал к груди.
В этот момент из угла комнаты раздалось кряхтение и младенческое хныканье. Маша скосила глаза. Там, за пологом, стояла Анна, у нее на руках был Машенькин сын.
Анна вышла из тени.
– Вот, дрянь. Перед тем, как сдохнуть, тебя будут долго мучить. Если они не успеют тебя прикончить, вернусь я и завершу начатое. А пока я спешу. Мне надо отвезти твоего ублюдка в цыганский табор. Когда приедет твой ненаглядный, от тебя и от твоего сыночка и духу не останется. А ему я скажу, что ты сбежала. А может, к тому времени, я и сама отсюда уеду. Но прежде я полюбуюсь на твои мучения.
Барон немного удивился, слушая непонятную речь Анны. Михайлов ведь сам разрешил им. Подарил?
Но рассуждать у него уже не было сил. Похоть немилосердно тянула его к раздвинутым и беспомощным женским ногам.
Анна решительно направилась к выходу.
И в этот момент, дорогие мои, произошло, то о чем наш незабвенный демон предупреждал Владимира накануне его странной командировки в село Михайлово. А именно – к Владимиру в третий раз вернулось его, мужское сознание, а равно с ним он приобрел и мужскую силу и быстроту реакции. Он заревел от ярости хриплым голосом.
Со стороны это выглядело настолько странно, что барон до конца своих дней с ужасом вспоминал ту картину. Маша с такой силой рванулась руками и ногами, что натянутые веревки вырвались из рук ее мучителей. Она вскочила во весь рост и пнула барона в живот. Марьин взвыл от боли и согнулся пополам. Другой рукой хрупкая на вид Машенька схватила железный подсвечник и огрела им по голове поэта Коростылева. Тот рухнул на пол замертво. От бледного виска тонкой черной струйкой поползла густая кровь. Третий визитер даже не думал сопротивляться. Однако вследствие двух коротких ударов был отправлен в долгое беспамятство. Маша вырвала изо рта ненавистный кляп и два прыжка догнала на лестнице Анну.
– Стой, ведьма! – раздался грубый мужской баритон.
Анна обернулась. Маша налетела на нее и с силой выхватила ребенка. Затем ударом ноги она столкнула Анну с лестницы. Та, ломая руки и ноги, покатилась вниз. И там застыла с удивленным выражением лица. Из пробитой головы струилась кровь.
Затем Машенька с нежностью взяла младенца и ушла в кабинет Михайлова. Там она накрепко закрыла замок и стала кормить сына. Как только младенческий ротик коснулся материнской груди, сознание Махнева Владимира Ивановича вновь растаяло, уступив место личности Марии Курочкиной.
Она слышала крики прислуги, беготню, возню. Слышала и то, как на следующий день в доме появились полицейские. Из-за метели они прибыли лишь к обеду следующего дня. Они стучались к ней в кабинет. Она решительно сообщила из-за закрытых дверей, что выйдет только тогда, когда вернется из города ее барин.
Анну, чуть живую, увезли к лекарю. А от него в уездный госпиталь Ее тело было сломано во многих местах. Не двигался и позвоночник. В компании с ней в госпиталь поехал барон Марьин и его гость Рыбин. Поэта Коростылева увезли в морг.
А теперь, дорогие мои, есть смысл на время прервать повествование этой странной во всех смыслах истории и перенестись из села Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии, назад, в вотчину незабвенного демона, по имени Виктор, того господина и вершителя судеб, кто и отправил нашего героя в столь замысловатую и длительную командировку.
Надобно сказать, что после того, как первым ушел в свой сон его любимчик Владимир, став совершенно невероятной девицей-красавицей по имени Мария, наш вездесущий архонт отправил в подобные же сны и всех остальных подопечных со своего последнего славного курса.
Каждый из них получил собственную реальность, в которой и прибывал исключительно в воспитательных целях. Виктор, как и положено бдительному наставнику, проведал каждого из своих подопечных, примерно в середине их славных «уроков». Кое-что демон исправил, а чем-то остался вполне доволен. Так или иначе, он посчитал, что уроки идут правильно, по заранее намеченному плану. А потому сам магистр решил позволить себе небольшой отпуск и улетел… в прошлое.
А именно во дворец Нерона, на длительное пиршество, посвященное фестивалю «Квинквиналия Нерония»[26]. Там наш демон имел нескучные и длительные беседы с учителем Нерона, Сенекой, обильные трапезы и возлияния. Прекраснейшие рабыни танцевали возле ложа, покрытого шкурой бенгальского тигра, где возлежал магистр со своими старыми знакомыми. Нерон и Сенека декламировали друг другу много прекрасных стихов. Демон не отставал от своих товарищей. День шел за днем, ночь сменяла ночь. Терпкое вино лилось рекой. Рабы несли к дворцу императора амфоры с красным и белым вином, пахнущим лавром, миррой, нардом или розовыми лепестками. Виктор любил пить горячий Conditum Paradoxum[27], смакуя его необычный вкус.
Гостям были поданы «прекрасный хлеб из лучшего сорта пшеничной муки, омары со спаржей, краснобородка, пойманная около Корсики или Тавромения, мурена из Сицилийского пролива, гусиная печень, «откормленная курица величиной с гуся» и дикий кабан, «что копья Мелеагра стоил бы»[28]. Это была первая половина правления сего приснопамятного императора, то время, пока он не прославился своими страшными деяниями и разгулом тирании.
Нош достопочтенный и пытливый демон бывал здесь и в иные времена, самые мрачные дни правления Нерона. Видел он и казни, и кровосмешение, и содомские игрища. Видел и то, как Нерон поджог вечный город. Но, жестокость надоедала.
Как вы поняли, мои дорогие, не смотря на всю внешнюю суровость, Виктор не был кровожадным. А потому, именно в этот раз, он прибыл в более тихий и благополучный период правления сего римского императора, и откровенно наслаждался им. За беседами летело время, а Виктор дремал, убаюканный теплыми римскими ночами, пением цикад и жаркими словами любви, срываемыми с пухлых губ прекрасных обнаженных дев. Всюду плавал аромат сандала и розового масла. Смуглые тела красавиц, утомленные ночными танцами, казались скользкими от благовоний и податливыми. А их курчавые, чуть колючие лона, влажными и жаркими. Здесь всюду славили свободу и добрую власть императора, чье правление обещало быть мудрым и достойным. Как свойственно людям ошибаться и питать надежды там, где позднее каменистая земля увлажниться от крови, и черные змеи преисподней оплетут мраморные стены, земного элизиума, Золотого дома Нерона.
Ну а пока Нерон полон сил и добрых мечтаний. Он мнит себя не просто правителем. О, нет! Он – великий артист, кифарист, музыкант и атлет. «В искусстве – наша жизнь!» – твердит он, и гром аплодисментов всюду сопровождает его. Еще не горел в великом пожаре Рим. Еще жив его друг и учитель Сенека, жива мать, и живы все те, чьи тени будут преследовать императора до самого конца его быстротечных дней.
Да, наш эстетствующий демон, как и всякий муж в расцвете сил, любил расслабиться и позабыть обо всем бренном. Он настолько вошел в этот период истории, затерянный в лабиринтах бытия, и растворился в чудной природе Penisola appenninica, а равно и в беседах с умнейшими мужами, чей прах давно поглотило прожорливое до смены поколений время, и чьи деяния переврали учебники истории, что напрочь забыл, кто он есть и откуда.
Однажды, лениво поднимаясь с палисандрового солиума, Виктор случайно услышал звон выпавшей из кармана монетки. Сонный взгляд коснулся розоватой крошки мраморной плиты. На полу, поблескивая серебряным бочком, лежал обычный русский алтын. Тот алтын, который упал к его ногам, когда за любимым учеником Владимиром закрылся пласт иного пространства, унося последнего в село Большое Михайлово.
И тут Виктор вспомнил все: кто он и откуда. И что ему непременно надо проведать своих горе-учеников. Демон вышел из зала, где пир шел своим чередом, и молодой Нерон готовил новое грандиозное представление. Вышел, не прощаясь. Его сотрапезники подумали, что он отлучился по нужде. На самом деле, зайдя в соседний зал Domus Aurea, где высокие стены, украшенные золотыми фресками искусного Фабулла, поблескивали искорками в сонмище факельного огня, демон растворился в воздухе.
Довольно быстро он пересек тугие пласты пространства и незримым гостем оказался возле Марии Курочкиной, как раз в тот момент, как она с рыданиями заперлась в кабинете своего обожаемого Михайлова Романа Алексеевича. Демон с удивлением увидел в руках Маши грудного ребенка. А вне кабинета – четырёх покалеченных людей.
– Овидий, чем вы все время заняты? – строго спрашивал Виктор, стоя на пороге комнаты своего верного слуги.
– Патрон, мы выполнили ваше последнее задание и сидим с Василием Степановичем, пьем чаек с пастилой, – с замиранием в голосе оправдывался карлик.
В глубине комнаты маячила лохматая и радостная физиономия нашего старого знакомца, обер-офицера лейб-гвардии гренадерского полка, поручика Василия Степановича Рукомойникова. Одет поручик был все также, в женский малиновый халат, натянутый поверх военного мундира.
– Овидий, скажи мне, отчего ты до сих пор не привел своего товарища в приличествующий вид?
– Так мы, право дело, собирались. Но боялись отлучиться без вашего ведома. Ждали только команды.
– А вот я даю вам, господа, команду: привести поручика в надлежащий и желательно представительный вид. Ваши услуги мне очень понадобятся, прямо сегодня.
– Сию минуту. Мы постараемся.
– Живо! Через пару часов я жду вас у себя в кабинете.
Когда раненный в ногу прусский ефрейтор увидел на поле брани в клубах утреннего тумана две странные фигуры, пришедшие со стороны леса, под Шлезвигом, он вначале подумал, что у него из-за потери крови случилась нервная горячка, или посетила галлюцинация. Он вздрогнул и протер глаза. Два дня его отряд сражался с настырными датчанами. И в этом бою Пруссия потерпела неудачу. Датчане победили, но на время отступили в сторону леса. Его маленький отряд почти целиком полег в жестокой схватке с врагом. Выжило лишь несколько человек. Они ждали помощь со стороны основных сил и бригаду санитаров.
Итак, из леса вышли две странные фигуры. Впереди, в восточном халате и красной турецкой феске, по полю ловко семенил карлик. Позади него, неровным, механическим шагом, ступал пожилой одноногий инвалид с костылем, поручик русской армии, одетый в мундир, кои носили во времена войн с Наполеоном. Правда, широкие плечи его монументальной фигуры покрывала нелепая малиновая тряпка, свисающая подобно мантии. Нечесаные русые волосы торчали в разные стороны. Эта странная парочка деловито осматривала тела убитых гвардейцев. Поручик вглядывался в мертвые юные лица, вздыхал и фыркал, сокрушенно мотая русой головой.
Если бы прусский ефрейтор знал русский язык, то он смог бы услышать совершенно нелепый диалог двух неизвестных путников.
– Смотри, Овидушка, вот у этого усача одна нога целая осталась. Может, ее?
– Ищи, где обе целые, – хмуро отзывался карлик. – Так лучше будет. Надо, чтобы одной длины были. Желательно крепкие, молодые. Высокий нужен гвардеец.
– О боже, этот-то молодец совсем мальчишка, – качал головой поручик – Овидушка, меня под Аустерлицем тогда, вот так же ранило. Руки и ноги – все в решето. Но я выжил, а этот убит. Гляди, а у того, рыжего, шрапнелью все суставы разнесло.
Поручик остановился и утер рукавом набежавшую слезу.
– Хоть и прусаки, однако, жаль. Совсем молодые еще. И чего полегли? Генералы, небось, вино пьют, а эти уже закоченели! – он махнул в отчаянии женской пухлой ручкой, украшенной перстнями.
Ефрейтор таращился на инвалида и снова протирал глаза. Ему хотелось крикнуть и спросить: кто они такие. Но от слабости он не мог не только кричать, но и говорить.
Инвалид добрался и до него.
– Гляди, вот у этого тоже одна нога целая. А вторая, кажись, ранена.
Костыль пошевелил прострелянную ногу. Ефрейтор застонал.
– О, этот живой!
– Не трогай его, Вася. Пусть лежит. Его сейчас в гошпиталь заберут. Авось оклемается.
Внезапно карлик сделал страшные глаза и грозным филином гукнул над ефрейтором. Тот с перепугу потерял сознание.
– Ну, зачем ты так с ним? Ему итак худо…
– А чего он пялится? Сейчас начал бы шпрейхать по-немецки. Помешал бы нам. Пусть в обмороке лежит. Нам торопиться надо.
– Эх, может, на кладбище надо было? – с сомнением спросил Василий Степанович.
– Ничего ты не понимаешь! На кладбищах нет такой фактуры, как на полях брани. Зачем тебе ноги и руки какого-нибудь старого еврейского портного или трубочиста? Нам нужен новенький материал.
– Нашел, Овидушка. Я, кажется, нашел. Гляди, этот совсем целехонек. Лишь в виске дырочка. А руки и ноги целые, длинные, молодые.
Овидий подлетел к мертвому гренадеру.
– Вот! Этого и берем.
Затем странная парочка подхватила убитого прусского солдата за руки и за ноги и тотчас пропала из виду. Туман рассеялся, а над полем под Шлезвигом стояла поистине мертвая тишина.
Кабинет Виктора находился на самой вершине его огромного замка, в одной из круглых башен. Большие окна, зарешеченные золотой вязью диковинного узора, похожего на знаки Соломоновой печати или каббалистическую гексаграмму с Альфой и Омегой, выходили на сторону Черного леса. Лунный свет множил на стенах контур этих таинственных символов.
Высота башни позволяла обозревать бескрайние горизонты демонических владений. Только ветра достигали этой запредельной высоты. Даже облака находились гораздо ниже этих окон. Сюда не долетали птицы, и не могли залезть самые ловкие горгульи. Подругой Виктора была вечно холодная и прекрасная Селена. Только она обливала серебряным светом золото тонкой вязи. Виктор любил смотреть на луну из окон своего кабинета. Обстановка огромной комнаты казалась чуточку аскетичной. Эшфордский чёрный мрамор покрывал высокие стены и пол. Потолка почти не было видно. Он мерцал в чернильном небе точками далеких созвездий. Виктор не стал загромождать свое логово легкомысленными виньетками и вазонами с цветами. Не было здесь и лишней мебели.
В любую погоду здесь было всегда прохладнее, чем внизу, и потому жаркое пламя огромного камина, в три человеческих роста, полыхало круглые сутки, бесконечные сутки этого царства. В этом же кабинете стоял большой письменный стол, ручной работы древнего итальянского мастера, инкрустированный слоновой костью и россыпью сапфиров и изумрудов. Рядом со столом располагался высокий римский солиум, покрытый шкурой капского льва. Это был точно такой же солиум, на котором восседал в свое время Александр Македонский.
Возле противоположной стены находился шкаф с множеством папок. В этих папках были собраны личные дела его подопечных. Шкаф этот закрывался на секретный замок. Ключи от него Виктор прятал в надежном месте. В середине кабинета, на небольшом пьедестале, выточенном из каррарского белого мрамора, стояли древние как мир часы. Эти часы имели несколько золотых циферблатов. Цифры на часах были представлены непонятными иероглифами.
Виктор восседал на своем троне, одетый на манер римского авгура, и смотрел на молодую, недавно вошедшую на небосвод луну. Ее яркий свет затоплял собой весь кабинет. Серебро лунного света освещало и красивое лицо демона, играя бликами на русых волнистых волосах. Пред ним на столе лежала черная бархатная папка. В ней на тонких листах, похожих на папирус «августовской харты»[29], убористым почерком, на арамейском языке была изложена информация о духе, которого в последней жизни звали Владимиром Махневым. Но это была не простая папка. Как только демон пролистнул несколько страниц, буквы ожили сами собой, преобразуясь в мелкие частицы неведомой материи. И эта материя живым потоком явила миру цветные и самые настоящие картины многих воплощений нашего героя. Чем дольше демон останавливал свой темный, проникающий взгляд на тексте, тем дольше увязал во множестве витков яви, прави и нави. Зрачки серых глаз озарялись вспышками новых рождений – теми мерцающими и мягкими искрами божественного света, который впервые, лишь мимолетно видит дух на этапе зачатия, и только позднее, мощные и ослепляющие потоки света при выходе из утробы матери. Первый крик, первые слова на множестве языков, первые шаги. Первое изумление, радость и горечь разочарования. Первая любовь, первые познания, мечты и первая боль. Виктор то улыбался, то хмурился. То волновался вместе со своим le favori. В эти минуты с его внешностью происходили странные метаморфозы – черты демона плавно преобразовались в черты его подопечного. За массивным столом сидела точная копия Владимира Махнева и мечтательно улыбалась.
За дверью раздался стук. Демон захлопнул папку и тряхнул головой. Вместо русых кудрей на голове появились черные, серые глаза резко потемнели. Лик Махнева растаял, а на его месте снова сидел демон по имени Виктор.
– Войдите, – тихо ответил Виктор.
Стуча каблуками, в комнату вошли двое. Первым шел карлик Овидий. На этот раз слуга демона был облачен в маленький черный фрак, сшитый на заказ, по его размеру. За ним важно шествовал высокий господин. Демон не сразу узнал в этом человеке бывшего инвалида Василия Степановича Рукомойникова. Пред очами демона предстал еще не старый мужчина, военной выправки, стройный и широкоплечий. Новенький военный мундир с золотыми эполетами и блестящие высокие сапоги сидели на нем просто великолепно. Он был аккуратно подстрижен и модно причесан.
– Ну, вот. Это совсем другое дело! – воскликнул Виктор. – Экий вы, Василий Стеанович, красавец. А то лепили что ни попадя. Женские руки, ноги…
– Эх, ваша светлость, если бы не это царство и его премудрые законы, так и ездил бы я по своей Морской на деревянной колясочке, обрубком, ни на что не годным. А сейчас, верите, патрон, танцую от счастья.
– Ну, вот и славно. Я рад за вас. Душа гренадера в райские кущи воспарила, ну а одежка его нам вполне сгодилась. Итак…