«Что-то я еще не сделал? – стал припоминать Виктор. – Имел неосторожность кому-то что-то обещать, но не исполнил. И главное: кому? А! – демона осенило. – Я же музыкантов не освободил. Меня же Махнев об этом просил. Надо, кстати, проведать несчастных. Схожу я сначала к тем, четверым бедолагам, кои маются у кровожадной Кларочки. Полно, а маются ли они? А это мы сейчас проверим.
Не успел Виктор подумать о Клариссе и ее малахольном супруге Осипе, как волей мысли оказался возле калитки их милого домика. Магистр был одет в легкую летнюю пару и небольшой котелок. Серая шерсть тонкой выделки прекрасно смотрелась в этом английском элегантном костюме. На этот раз он решил покрасоваться огненно рыжей шевелюрой и длинными бакенбардами. Пожалуй, цвет волос производил уж очень вызывающее впечатление, однако, нашему подлецу – было все к лицу. Если бы мы с вами не знали, кто перед нами, то подумали бы что к благопристойной чете Печенкиных зашел в гости истинный джентльмен, лорд или пэр, английских кровей. Среди ихнего брата довольно вот таких вот, рыжих красавцев. Но мы чуточку отвлеклись.
Новоиспеченный англичанин прошел меж деревьев и клумб и поднялся по ступеням крыльца. Странным было то, что навстречу к нему никто не вышел.
«Спят, что ли? – подумал демон. – Совсем обнаглели! Не встретить своего начальника – неслыханная дерзость».
Демон прошел через веранду, громко стуча каблуками лакированных штиблетов. Всюду стояла тишина. Дом будто вымер.
«А может, эти голуби переселились в иную епархию, без моего на то позволения? Хотя, с чего бы?»
Виктор миновал зал, столовую, еще несколько комнат. Одна из комнат напоминала по виду библиотеку. Свернул в узкий пассаж и уперся в хорошо знакомую ему, низкую, темную дверь, с тяжелым засовом. Дверь была приоткрыта, потянуло сыростью и летучими мышами. Она вела на каменную площадку, ниже которой шла узкая винтовая лестница. Виктор ступил на нее.
По бокам от лестницы, на закопченных стенах, весели укрепленные металлические факелы. Неровные языки пламени выхватывали темноту, удлиняли и искажали тени. И только тут он услышал человеческие звуки. То были женские и мужские стоны, и визг розги.
– А… Вон оно что! Ну, конечно. Разве вам есть дело до встречи гостей? Вы же слишком заняты, господа хорошие.
Но ему никто не отвечал. Подвальный зал был полон людьми. Их было шестеро…
Простите, дорогие мои читатели! Вы уже привыкли ко многим разнузданным сценам, кои вам пришлось лицезреть вместе с автором, читая страницы этого странного романа. Итак…
Итак, наш многоопытный демон, привыкший к всевозможным, откровенным оргиям, увидел довольно любопытную картину: обнаженная Клара с огромным воодушевлением занималась любовью сразу с… тремя мужчинами. Ее роскошный зад покачивался на теле скрипача по имени Левон. Кисти рук второго музыканта, контрабасиста с бородой, утопали в алебастровых ягодицах хозяйки, раскачивая эту хитроумную конструкцию. Пальцы сжимали женское тело и входили в него, словно в сдобное тесто. Наш эстетствующий демон тут же заметил удивительное сходство сей картинки с мраморной скульптурой великого архитектора Джованни Лоренцо Бернини. У мастера мужская ладонь входила в ягодицы Прозерпины, превращая твердый мрамор в живую плоть.
«Надо бы прикупить на аукционе пару работ великого Бернини», – не к месту подумал наш хозяйственный архонт.
Бородатый контрабасист замыкал тылы сей кавалькады. Третий служитель музы Клио, молодой блондин, совершенно беспардонно использовал пунцовый и влажный рот Клариссы. Клара лишь мычала от неописуемого наслаждения.
Осип Аполлонович, супруг Клары, как всегда, висел на дыбе с кляпом во рту. И в это время его стегал четвертый музыкант.
Демон остановился посередине подвала и поаплодировал всей честной компании. Звуки его хлопков, подхваченные эхом, унеслись в темный потолок, нарушив беспокойный сон летучих мышей.
– Браво! Я смотрю, вы тут все спелись, а Клара? Вот, чего тебе не хватало все это время. Нескольких мужских приапов? Надеюсь, ты хорошо провела время?
– Да-аа-аа, – только и смогла выкрикнуть Клара, судорожно хватая ртом воздух.
– Простите, господа, что я вам помешал.
– Патрон, присоединяйтесь к нам. Сделайте Осе еще больнее, – с шипением произнесла она.
Услышав предложение коварной супруги, Ося взвыл.
– Спасибо, Кларисса Феофановна, за столь заманчивое предложение. Но мне сейчас недосуг шалить вместе с вами. Дела-с, знаете ли. Вы не прерывайтесь. Я вас пока оставлю, но как только все закончится, я попрошу вас попрощаться с господами музыкантами. Сей славный квартет покинет ваше милое гнездышко, и вы вновь обретете тихое семейной счастье, без бурь и штормов.
– Как? – Клара даже остановила бешеный ритм скачки, отодвинув от себя настырного блондина. – За что? – она слезла с Левона и, прошлепав прекрасными босыми ногами по полу, подошла к Виктору. – Ваша светлость, за что вы хотите нас разлучить?
Виктор внимательно посмотрел на лица всех остальных. Мужчины были расстроены не меньше своей любимой хозяйки. На лицах застыл испуг и разочарование. Даже Осип перестал голосить и вытаращил удивленные глаза.
– Клара, эти господа находились на моем этаже временно. Погостили, пора и честь знать.
– Но мы же совсем мало… – пролепетал блондин.
– Что, так понравилось?
Музыкант только опустил глаза.
– Клара, я всегда знал, что ты – темпераментная женщина, но завести себе семью из пятерых мужей? Не слишком ли это?
– Нет, в самый раз. Я счастлива, как никогда.
– И все-таки. После жирного обеда иногда бывает полезен пост, – решительным тоном произнес демон. – У этих господ еще не закончился земной срок, они попали сюда в качестве наказания за небольшую провинность. И провинность эта не столь велика, чтобы из-за нее их навеки оставлять здесь.
– Магистр, – но нам здесь гораздо лучше, – раздался голос бородача.
– А где ваш контрабас, господин музыкант? – ехидно спросил его Виктор.
– Там… Где-то лежит… В кладовой, – он виновато шмыгнул носом.
– В кладовой… – передразнил его демон. – И разве контрабасу место среди кадок с огурцами и пивными бочонками?
– Не-ее-ет, – смущенно прошептал бородач.
– В том-то и дело, что нет.
– Патрон, но мы так полюбили Кларочку. Она заменила нам весь мир.
– А вы, помните, господин Стацинский, что у вас дома осталась жена и четверо детей?
Бородач побледнел.
– Да, кажется, помню…
– Ну, вот и славно, что хоть что-то еще помните. Не переживайте, в земном измерении прошло не более пятнадцати минут. Вы прибудете домой, как и положено, в шесть вечера, а ваша супруга вам готовит любимый пудинг с черникой. Я даже отсюда чувствую его ванильный аромат.
– Бородач плюхнулся в кресло.
Клара подбежала к нему.
– Казимир, не слушай нашего патрона. Зачем тебе твоя толстая жена? Дети, рутина…
Но бородач Стацинский задумчиво молчал. Затихли и трое остальных музыкантов. На их лицах отобразилась мысленная работа.
– Прикройте наготу, срамники, – хмыкнул демон. – А впрочем, у вас есть еще три часа. Я рекомендую вам провести их с пользой. Пошалите на прощание. А я полечу в лес, мне надо разыскать тех из вас, кто стал сатирами, а также Патрика и Людвига.
– Как же мы забыли про Людвига! – прошептал блондин.
– Вы и про Николаса забыли. Adieu, господа, я полетел.
– Вам очень идет рыжий, – крикнула вслед Клара, нервно покусывая губы.
– Благодарю. Я старался, – из темноты раздался голос Виктора.
Сначала демон посетил королеву нимф, Гею младшую. Она спала, а новый слуга Патрик, который когда-то играл на валторне, сидел в ее ногах. Демон не стал будить спящую. Он лишь тихонько поманил Патрика за собой. Тот и рта не успел открыть от удивления, как оказался далеко от грота под Моховой горой. В его руках снова красовалась золотистая валторна.
– Все вопросы потом, – опередил его демон. – Летим к Нубиусу.
В мохнатом сатире, одетом в точно такую же, полосатую окраску, что и его хозяин, было сложно узнать бывшего альтиста Людвига. Нубиус, в отличие от Геи, не спал. У демона с ним состоялся короткий разговор:
– Отдай мне юношу. Он прибыл к нам раньше срока. И ведомство наше – это совсем не его место.
– Но я к нему привык, ваша светлость, – хмуро отвечал Нубиус.
– Ты собрался спорить со мной, рогатый злодей? – насмешливо молвил Виктор.
– Нет, – кротко отвечал гигант.
– Ну, вот и славно! Людвиг, держи свой альт, мы уходим.
По лохматому лицу неофита катились крупные слезы.
А далее Виктор разыскал и остальных. Они уже давно были полностью обращены в сатиров, но чуточку отличались от представителей остальной стаи. Они еще не успели достаточно заматереть, и их фигуры немного выделялись на фоне рогатой братии.
Когда Виктор разыскал Николаса, первую скрипку, тот плохо понимал, что от него хотят. В это время он рвал зубами мясо ягненка и злобно щерился.
– Николас, – тихо окликнул его демон. – Пора возвращаться домой. Осенью вас ждет тур по Франции. Твоя скрипка заждалась тебя.
Николас тряхнул головой, услышав нечто знакомое и важное, и перестал есть. Мутные, налитые кровью глаза уставились на рыжего джентльмена в модном костюме. Николас вспомнил о том, что и он сам когда-то любил красиво одеться. Но как давно это было… Полно, а не сон ли это? А сейчас он гол, и покрыт жесткой шкурой. Несчастный музыкант поднес к лицу собственные ладони. Они были лохматы и перепачканы кровью. Николас с отчаянием задрал голову к небу и взвыл.
– Эк, вы, господа, одичали, – подивился Виктор. – Лихо я с вами. Ну, ничего, оклемаетесь. Будете потом все вспоминать, как дурной сон.
Николас неожиданно закивал, в маленьких глазках появился проблеск надежды и тихой радости. Он показал демону жестом, чтобы тот его чуточку подождал. А сам бросился к раскидистому дубу. Он принялся копать возле извилистых корней гигантского дерева. Полетели сухие листья и желуди. А далее – дрожащие руки вынули на свет какой-то продолговатый предмет, завернутый в кашмирский платок. Это была скрипка!
Виктору удалось собрать всех горемык на одной поляне.
А как же наша Кларисса Феофановна? Довершив прерванное демоном действо, и повторив его еще раз – все участники пытались насладиться обществом друг друга впрок – наша славная брюнетка перешла со своим любимым квартетом в огромную спальню. Ося поплелся вместе с ними. Там она, облаченная в самый роскошный, прозрачный пеньюар, сидела по-турецки и кормила своих любовников мороженным. Все четверо ели с наслаждением самое вкусное в мире мороженное, с фисташками, орехом и шоколадом, и слезы предстоящей разлуки катились по их щекам. А после были нежные объятия, поцелуи, ласковые слова. Тонкие пальчики Клары гладили волосы на голове мужчин.
– Обещайте, что как только вы покинете тот свет, вы тут же отпроситесь ко мне.
– Обещаем, наша королева, – вторили ей мужчины.
– Даже если ангелы меня потащат на небо, я откуплюсь от них. Я паду пред ними на колени и попрошусь к тебе, наша несравненная, – с жаром говорил ей коренастый бородач.
Остальные музыканты со слезами соглашались с ним.
– Мальчики мои, я буду вас ждать…
Как только черноволосая Кларина головка коснулась широкого плеча контрабасиста Казимира Стацинского, а остальные мужчины расположились рядом, стараясь прижаться к ней ближе, в воздухе раздался хлопок, и весь квартет славных музыкантов, и не менее славных и нежных любовников, исчез, растворился в воздухе. А Кларина голова одиноко упала в мягкую подушку. Клара беспомощно огляделась. А через пять минут раздался громкий плач. Клара плакала долго и безутешно, выкрикивая имена своих любовников. Осип боялся даже входить в ее комнату. По его бледным щекам тоже струились соленые слезы.
«Нет в жизни счастья, – безутешно думал он. – И верно уже не будет».
А через четверть часа он взял в руки табурет и пошел в лес, вешаться на березе.
– Панове, я не стану читать вам долгих нотаций, – устало проговорил Виктор. – На самом деле, ваш проступок был ничтожен. Разобравшись лучше в деталях, я понял, что вы не особо-то виноваты. Однако не обольщайтесь. Я демон, и мне неведомо раскаянье. Скажу откровенно, за вас хлопотал другой господин. Его зовут Владимир Махнев. Именно у него в доме вы аккомпанировали певице Бочкиной. Вспомнили? Итак, я имел неосторожность, пообещать Махневу ваше освобождение. Для него это было делом чести, а для меня… – Виктор нахмурился, подбирая нужные слова. – Хм… Для меня лишь очередная забава, ибо плевать я хотел на его обещания и честь. Но он мой любимый ученик. И этим все сказано. Я люблю его изредка баловать, тем паче тогда, когда он этого заслуживает.
Музыканты, затаив дыхание, слушали его.
– Я хотел бы чуточку освежить вашу память, затянутую ряской моего волшебного леса. Директор ансамбля, скрипач Николас, влез не туда, куда ему следовало. Одна ведьма и шарлатанка заманила его и всех вас в свой колдовской салон. Мало того, она легкомысленно пообещала вам огромный успех и деньги, если вы призовете к себе на помощь князя тьмы… Она лишь забыла вас упредить о том, что князь тьмы и его эмиссары никогда и ничего не делают даром. Как правило, за весьма значительные услуги они берут в залог ваши бессмертные души. Но! Никому ваши тихие и добрые душонки не нужны. Вас сгубила алчность. Поэтому, во время одного из сеансов черной магии вы и попали в мой мир. Как? Я пролетал недалеко от ваших краёв и прочитал ваши глупые мысли и чаяния наивных душ. Я не имею права не откликнуться на подобный призыв. Эманации свободного и алчущего духа. Когда меня или моих собратьев так настойчиво зовут, мы обычно с радостью идем навстречу, – Виктор хмыкнул. – Итак, у меня не было времени, разбираться с вами непосредственно на месте, и я закинул вас к себе. Сначала вы послужили мне на концерте моего подопечного, ну а потом остальные музыканты, кто не был замечен в связях с ведьмой, а так же распрекрасная публика, все были доставлены домой. И только вас десятерых я вынужден был слегка наказать. На земном уровне вы все спите в салоне пани Вуйчик. Когда вы проснетесь, ваш разум забудет об этих приключениях. Ничто вам не напомнит о времени, проведенном здесь. Вам всем будет казаться, что вы просто заснули, и увидели странный сон. Но души ваши будут все знать и все помнить. И знание это станет намного сильнее, когда господь призовет вас к себе. В заключение готов пожелать вам успехов в музыкальном творчестве и личной жизни. Будет желание, милости прошу на мой этаж. Я, господа, эстет. И ценю все виды искусства. Особенно музыку.
Демон галантно приподнял шляпу, обнажив рыжую шевелюру.
– Ваша светлость, – робко спросил один из сатиров. – А эти волосы на наших телах, рога и копыта, останутся с нами?
– Ну, что вы, панове, я полагаю, что шерсть и копыта в Париже вам не понадобятся. Там вам нужнее фраки, белоснежные сорочки и бабочки. Вы проснетесь у пани Вуйчик в своем прежнем виде.
– В Париже? Вы говорите о Париже?
– Да, не удивляйтесь. В ближайшее время с вами заключат договор на исполнение концерта во Франции.
Демон лукаво блеснул глазами:
– И вот еще что… Так как я желаю увидеть вас когда-нибудь у себя, я сделаю вам небольшой подарок. Пустяк. Небольшой аванс, задел, так сказать, на будущее. Так вот, панове, я исполню-таки ваше желание. Отныне вас всюду и всегда будет сопровождать один лишь успех. Деньги потекут к вам рекою. Вы ни в чем не будете нуждаться. Завистники вас будут называть «счастливчики», «lucky devils», «szczęśliwe». Женщины будут сходит от вас с ума, от каждого. Право, мне это ничего не стоит, а вам оно приятнее, – глаза Виктора полыхнули зеленым огнем. – Только к пани Вуйчик более не ходите. Она шарлатанка. Я не прощаюсь с вами, господа музыканты. До встречи!
Раздался небольшой щелчок, и группа из десяти лохматых музыкантов исчезла с лесной поляны.
– Пани Вуйчик, ваши колдовские заклинания ввели нас в сон, – зевая, произнес скрипач Николас Зелинский.
– Сейчас, сейчас мы вызовем духа тьмы, и он исполнит ваши пожелания, – сделав страшные глаза, многообещающе прошептала ведьма.
Чуть ранее, она с трудом затащила к себе в салон сначала двоих музыкантов, и сильно заморочила им голову. Один из них легкомысленно рассказал колдовке о том, что два последних месяца их камерный оркестр преследовали одни неудачи.
– Понимаете пани, у нас уже давно не было хороших сборов. Билеты лежат в кассе, а случается и так, что даже купленные возвращают назад. Это неслыханно. И нас перестали приглашать на свадьбы и банкеты. Дела наши плачевны, а между тем, у каждого из нас есть семьи и дети.
– Это сглаз и порча, – с видом знатока, безапелляционно заявила колдовка.
– Вот и супруга моя, Катарина, тоже так сказала.
– Ваша супруга очень умная женщина.
Потом эти двое привели с собой еще восьмерых. Это была неслыханная удача. В течение трех вечеров пани Вуйчик снимала с оркестрантов порчу, шепча заклинания, потея и тараща глаза.
И наконец, наступил главный день. Пани Вуйчик сообщила оркестрантам, что именно сегодня она призовет на помощь князя тьмы.
– А это безопасно? – усомнился один из музыкантов.
Но пани посмотрела на него таким взглядом, что он смутился и замолчал.
Пани разместила всех вокруг огромного стола, а сама, словно таинственная жрица, села во главе и вперила темные, подслеповатые очи в стеклянный шар. Пани Вуйчик заставила мужчин взяться за руки и принялась шептать заклинания и напускать туман от курительницы. Сначала все шло по плану. Но в какой-то момент круглый шар, неожиданно для шарлатанки, засветился зеленоватым светом, а с потолка ударила яркая кривая молния. Все это привело пани в ступор. Охваченная ужасом, она хотела было вскрикнуть, но в этот миг какая-то неведомая сила крепко сжала ей рот. В судорожном припадке она откинула голову и потеряла сознание. А вслед за ней, то ли заснули, то ли отключились и все десять оркестрантов.
Никто не понял, сколько прошло времени. Первым очнулся Николас Зелинский. Ему казалось, что он проснулся от слишком крепкого сна.
– Пани Вуйчик, ваши колдовские заклинания и дым усыпили нас, – зевая, произнес он. – Пожалуй, мы пойдем.
– Подождите, панове. Сейчас мы снова сделаем попытку, – медленно произнесла шарлатанка.
– Не стоит.
– Но как же, вы ведь хотели удачи и денег.
– У нас итак все хорошо! – отчего-то рассмеялся молодой скрипач.
А что же наш незабвенный Владимир Махнев? Владимир долго еще ворочался с боку на бок, вздыхая и тоскуя о любимом Михайлове и своем сыне Васеньке. Несколько раз он ложился на спину – рука привычно нашаривала мужские чресла. И если ранее наличие оных вызывало во Владимире естественный природный восторг и гордость, чувство своеобразной радости за свой пол, а равно и высокий статус самца в среде себе подобных. То ныне все обстояло иначе – его жутко раздражали все гендерные признаки, которыми так щедро наградила его природа.
«Зачем мне все это? Эти отвратительные волосы на груди и скулах, эта грубая кожа. Этот отросток висящий над шарами яиц… Как это мерзко. Ни один мужчина не может даже представить, насколько приятнее быть в женском теле. Ощущать его мягкость и полноту. А эти оргазмы… Боже, что за счастье! А как Васенька обхватывал своими губками сосок. А это молоко. Что только не происходит с женским телом, в то время, как тут все слишком топорно и однообразно… Зачем?»
Что поделать, мои пытливые читатели, наш герой еще находился в плену обаяния женской природы. И нужно было время, дабы обо всем забыть и привыкнуть к иному естеству.
«Надо встать, принять ванну и позавтракать, – лениво подумал он. – Лежи не лежи, ничего я тут не вылежу…»
И вдруг ему в голову пришла удивительная мысль: «Я помню, как патрон рассказывал о том, что жалкий старикашка Кюхлер нашел-таки лазейку в божий мир. Вот кого мне надо обо всем расспросить подробнее. И, черт возьми, я пролезу в тот мир и найду там Романа Алексеевича и Васеньку. Все просто: село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии»
И эта призрачная надежда заставила его подняться с кровати.
Сначала Владимир подошел к коварному зеркалу, висевшему над комодом. Зеркало выглядело вполне обычным.
«Верно, помнит гадкое зерцало, что я обещал его разбить».
– Ну, что ты не кривляешься? Показывай мне Пушкина, Лермонтова… Кого там еще? А… Как это я не догадался? Ты должно меня обрядить в женский сарафан? Так ряди. Я этому буду только рад. Что? Я сбил тебя с толку?
Владимир разговаривал с зеркалом, но то, как ни странно, показывало ему лишь его собственное, изможденное и осунувшиеся лицо, красные глаза с залегшими тенями, всклоченные волосы.
– Хорош гусь! Ну и видок у меня.
Махнев отвернулся и пошел к письменному столу. Зеркало очень тихо, почти бесшумно содрогнулось, пробежали едва заметные огоньки. И если бы в этот самый миг Владимир обернулся, то увидел бы свою спину, одетую в красный женский сарафан, а на русой голове красовался знакомый венок из полевых цветов и маков. Сия метаморфоза произошла тихо, исподтишка, и тут же сошла не нет. Зеркало боялось злить своего хозяина.
Махнев сел к письменному столу. Взял в руки перо. Призадумался, а после размашисто, на весь лист написал: «А вот х*й вам всем!»
И тут же, твердой рукой, поставил свою подпись и небольшую кляксу на конце.
А после он положил этот листок поверх пачки бумаги и придавил его малахитовым пресс-папье.
Владимир лениво поднялся со стула и прошел в уборную. Здесь было чисто, и вкусно пахло лоделавандом. Он разделся и с удовольствием опустился в теплую воду, полной до краев ванны. Лишняя вода выплеснулась на мраморный пол. Владимир закрыл глаза от наслаждения и вытянул длинные ноги. Он долго сидел с закрытыми глазами, не желая осматривать собственное тело. Точно так же, не глядя, он намылил себя мылом и потер мочалой.
Когда он закончил мытье, то также, почти не глядя на собственное лицо в зеркале, просто расчесал волнистые мокрые волосы. И даже не стал бриться. Подойдя к шкафу, Владимир без должного внимания взял первую, попавшуюся под руку сорочку, и надел на себя темный фрак.
А после он спустился в столовую. Удивительным было то, что столовая была не пуста. Ярким, уютным теплом горел камин. Белая крахмальная скатерть на столе поражала своей белизной. Посередине стола стояла ваза с цветами. Владимир мысленно усмехнулся – в вазе он не увидел полевых цветов. Хрустальный сосуд таил в себе роскошный букет белых роз.
«Как все чопорно. Стараетесь отучить меня от полевых забав, ваше сиятельство? – прозвучал вопрос, адресованный невидимому собеседнику. – Напрасно. Полевые цветы Купальской ночи вошли в мою кровь надолго…»
Но главным было даже не это. Возле стола стоял одетый по форме, довольно дорогой и вышколенный официант с услужливым выражением на востроносеньком лице. На согнутой руке висело белоснежное полотенце. Рядом с официантом катался столик на колесиках. В серебряном ведерке со льдом находилась бутылка французского шампанского, рядом красовались яркими этикетками и иные вина, был здесь и коньяк. Столик приютил на своей поверхности фарфоровую супницу – явно из лучших сервизов императорского дворца. Ибо Владимир при жизни нигде более не встречал столь дорогой и изысканной посуды. Розовые цветы на тонком фарфоре казались живыми и перевивались золотистыми листочками. Тут же были тарелки с закусками и блюдо с фруктами.
– С чего такая честь? – дерзко спросил Владимир. – Кто вас приглашал в мой дом?
Лакей чуточку смутился, однако, ответил Владимиру вежливой скороговоркой:
– Господин Махнев, я здесь нахожусь по приказу Его светлости. Мое дело маленькое. Мне велено лишь обслужить вас.
Зазвучала приятная музыка. Это был Шопен.
Официант красиво расставил блюда. Здесь были всевозможные дорогие закуски – галантиры, желе, муссы, паштеты и фрикасе. Перед Владимиром поставили огромный бифштекс с соусом, «о гратен» с корочкой из белых грибов и сыра. В супнице томился душистый луковый суп. На огромном блюде лежали усатые омары. Тяжелая ветка винограда упала из вазы на скатерть.
– Господин Махнев, разрешите мне открыть вам бутылку шампанского? Оно очень дорогое, из коллекции Dom Perignon.
– Нет. С чего бы это? Я ничего не праздную, – сухо отозвался Владимир. – Плесни мне немного коньяку.
Невидимый глазу Владимира демон сидел в одном из кресел, в столовой Махневского дома. Когда его любимчик попросил коньяку вместо шампанского, Виктор потер от удовольствия руки: «А вот это по-мужски. Правда, зачем нам шампанское? Коньяк будет уместнее. Мужской напиток. Ты поправляешься, мой ненаглядный». И демон с улыбкой удалился.
Владимир залпом опрокинул в себя коньяк и закусил его грибами и икрой. Потом он велел налить себе еще коньяку. И тоже залпом осушил пузатую рюмку. Приятное тепло разлилось по жилам. Он решительно пододвинул тарелку с мясом. Но на мгновение замер.
– А почему не полба с киселем? – ехидно спросил он у официанта. – Где моя полба? А?
Официант лишь сморщился и пожал узкими плечиками.
– Простите месье, но что есть … полба?
– Что полба? Так ты бы спросил у Его светлости. Он тебе объяснит.
– Прошу прощения, но в данный момент в моем ассортименте нет этого блюда.
– А жаль!
Владимир еще чуток покуражился и принялся есть мясо.
Потом был турецкий кофе и десерт со взбитыми сливками и клубникой.
Отобедав, Владимир встал из-за стола, надел шляпу, взял трость с набалдашником и вышел во двор. Горгулий во дворе не оказалось. Он толкнул рукой знакомую калитку и очутился на улице. Впереди мелькнула знакомая фигура.
«Это же Макар! Господи, как я мог о нем позабыть! Он единственная душа, кого я по-настоящему хочу видеть».
Макар помахал ему рукой и ускорил шаги. Владимир, презрев собственную важность, тоже побежал навстречу другу.
Они обнялись.
– Твое благородие, как давно мы не виделись. Вроде, как недавно расстались, а по ихним злодейским выкомурам – чуть ли ни четверть века прошла.
– И не говори, друг мой, – Владимир понимающе посмотрел в лицо Булкина.
Его верный товарищ похудел еще сильнее. Несмотря на улыбку, глаза казались грустными.
– Как ты, Владимир Иванович? – робко начал Макар. – Все бабы здесь трещат о тебе всякие гадости. Повторять даже тошно, – Макар опустил взгляд.
– Не смущайся, Макарушка, я догадываюсь, о чем могут трепать эти ненасытные прорвы – сто хренов им в чресла! – Владимир еще раз выругался матом.
– Твое благородие, а пошли, прогуляемся в тот Летний сад, где мы тогда сидели все четверо. Я накануне виделся с Родионом и договорился, что зайду за тобой, и ежели ты не против, то приведу тебя на старое место, в чайную веранду. Он будет нас там ждать, если, конечно, черти ее не умыкнули. Здесь же все меняется на глазах. Сегодня питейная лавка, а завтра прозекторскую на этом месте возведут. И заметь, я тому ничуть не удивлюсь.
– С превеликим удовольствием, – усмехнулся Владимир. – Пойдем, разыщем нашего господина учителя.
Они шагали рядом, касаясь широкими плечами. Мимо них пролетали бабочки с женскими ликами, смахивающими на образы великих живописцев. Появилось и несколько новых персонажей. К удивлению Владимира, новые образы были связаны с творчеством русских художников. Справа от дороги, среди высоких деревьев и кустов жасмина, Владимир и Макар услышали плеск воды. Они пошли на эти звуки, и оба онемели от удивления. Друзья готовы были поклясться, что в прошлый раз на этом месте росли одни деревья и роскошные кустарники, а далее все пространство занимало лавандовое поле. Но ныне казалось, что местный ландшафт чуточку перекроили – один край поля, как и лес за ним, сместились вправо, освободив пространство для небольшой речки, текущей меж пестрыми валунами. По берегам росли все те же роскошные кусты, усыпанные такими диковинными цветами и плодами, что у путников перехватило дыхание. И вот на этом славном бережку друзья заметили несколько бабочек с полуобнаженными женскими телами. В их позах и ликах Владимир тут же узнал руку великого мастера – Андрея Францевича Беллоли. Его милые купальщицы робко взирали на мужчин и болтали босыми ножками в чистой воде.
– Смотри Вова, какие новые личинки тут появились. Эти мне даже больше нравятся.
– Это образы художника Беллоли. Ты знаешь, я видел подлинники довольно близко. И мало того, был знаком с их автором. Ну, как знаком… Нас представили руг другу на выставке, в Академии художеств.
– Эх, твое благородие, как же интересно ты жил… – со вздохом резюмировал Макар.
– Ты полагаешь?
– А то!
– Ты знаешь, Макарушка, я и вправду был знаком со многими интересными людьми – с художниками, композиторами, певцами, поэтами. Я и сам сочинял.
С тихой улыбкой Владимир стал вспоминать прошлое. Но тут же осекся. Нахмурился и с желчным выражением на побледневшем лице произнес:
– А теперь я хрен буду что-то писать. Ненавижу всю эту пачкотню!
– Что ты, Володя! – Макар сочувствующе посмотрел на друга. – Все пройдет. Отпустит тебя.
– Ладно, Макар, не обращай внимания.
И они зашагали далее, вдоль новой, шумной и чистой речушки. Среди кустов мелькнула новая бабочка, пышных форм, робкая и нежная, в белой блузе и сарафане с темной, непокрытой головой.
– О! Познакомься, Макар. Это знаменитая Лизонька. Вернее «Бедная Лиза», кисти Кипренского Ореста Адамовича. Какая милая девушка, склонила головку. И крылышки у нее беленькие. Ну, до чего хороша.
– Ты с ним тоже был знаком?
– С Кипренским? Нет, что ты! Как-то не пришлось. А вообще он очень талантливый портретист, достойный соперник лучших художников целой Европы. В Италии его прозвали «Русским Вандиком». Кстати, он написал знаменитый портрет Пушкина.
– Смотри, твое благородие. Там и иные летуньи, да все в сарафанах русских и кокошниках.
– Эти образы я не признаю что-то. Макар, не такой уж я и знаток русской живописи. За последние годы много новых талантливых художников народилось. Поди разбери, чьи это образы. Одно скажу: нашему аргусу, видно, надоели итальянцы, да голландцы.
– На русское потянуло? Моду здешнюю сменил.
– Может и сменил. Но сдается мне иное. Он же всюду подсовывает нам то, что нас в расстройство может ввести.
– Это как?
– Макар, я во сне последнем прожил в теле девицы Машеньки. Она вон, в точно таких сарафанах и ходила. И скажи, разве то не подлость, хоть лишний раз мне об этом напомнить? С одной стороны утешает, а с другой – сердце рвет.
Будто в подтверждение его мыслей, рядом с рекой, возле гранитного валуна и изумрудной осоки, присела кучка летуний в русских сарафанах и веночках из полевых цветов. Они трепетно хлопали прозрачными крылышками и кротко смотрели на наших друзей.
– Что уставились? Кэш отседа! – шугнул их Макар. – Летите к своим ухарям крылатым. Они давно вас ждут.
Владимир усмехнулся, увидев, как пригорюнились кукольные мордашки бабочек. Они, словно старушки, шушукаясь и грозя маленькими кулачками, оправили подолы сарафанов и так же, стайкой, полетели на другой берег узенькой речки. И только тут Владимир заметил на воде несколько крошечных, плывущих венков.
– Володя, – Макар посмотрел Махневу в глаза. – Пока мы не пришли в Летний сад, хочу признаться тебе, что в своем последнем сне я тоже был бабой, – проговорив это, Булкин сильно смутился.
Владимир с улыбкой посмотрел на друга и легонько похлопал его по плечу.
– Я, Володя, был бабой глупой, курносой, толстенькой и низкорослой. И шастал я в том сне за одним купцом кудрявым.
– Как предсказуемо…
– Ага… И вроде, как влюбился в него. А он, грех сказать, переспал со мной, да и бросил. Так эта дура, то есть я сам, получается, от горя топиться побежала. Но ее вовремя две бабы остановили. Я только позже в этих бабах признал твою колдовку Полин и ее подружку. Но там, во сне, они одеты были иначе, как две крестьянки.
– Скажи, Макар, тебе понравилось быть женщиной?
– Да, черт его знает. Поначалу нет. Больно было и стыдно. А потом, вроде, как чуть понравилось. Но я плохо все помню. Моя баба все больше жрала, да спала. Растолстела, как свинушка. А оказалось, что она тяжелая. Вот и побежала топиться. Ну, не дура ли?
– А что твой купец во сне? Хорош был?
– Да, ничего так. Кудрявый, румяный.
– Смешно.
– Тебе смешно, а мне срамота.
– В чем твой стыд?
– Да то, что я бабой был. В этом весь и стыд. Да ладно бы из дворянок. Так нет же – курносой крепостной.
– Забудь…
– Пытаюсь.
– Вот и я пытаюсь. Да пока плохо выходит.
Друзья незаметно оказались возле развилки нескольких дорог. Одна из дорог вела прямо, в сторону Секвойевой рощи и Черного леса. Направо были голубые луга, где любили пастись козы Эсмеральды Ивановны. А налево узкая тропинка убегала в сторону оранжевого поля, того людоедского поля, которое сожрало прозрачную танцовщицу.
Владимир и Макар посмотрели в сторону мохнатого чудовища. О, диво! Теперь поле изменило свой цвет. Из оранжевого оно стало темно синим. Бархатные лепестки гигантских цветов мерно дышали. Казалось, что поле спит. Не было и никакого запаха. Почти. Владимиру показалось, что от поля пошел легкий аромат свежих огурцов.
– Притихло, хитрое отродье, – прошептал Макар.
– Надолго ли?
– Гляди, Володя, мне кажется, оно следит за нами. Ты не подходи к нему близко. Может и за ногу схватить.
Сторонясь, друзья прошли мимо посиневшего поля и свернули на тропинку, ведущую к Летнему саду. Тропинка уходила вправо, приближаясь к новой густой рощице. Пройдя с версту, они очутились возле высокой зеленой стены, напоминающей аккуратно стриженый боскет[32]. Чугунные резные ворота открывали вход на тенистые аллеи. Полетела легкая мелодия. Ее источник находился в глубине парка – там играл симфонический оркестр. И он снова играл Штрауса. Послышался женский смех, шорох шагов по гравию.
Путники миновали гостеприимно распахнутые ворота и очутились на центральной аллее. Обстановка Летнего сада осталась прежней. Мимо них прогуливались нарядные парочки, одетые по моде середины 19 века. Дамы в легких платьях на кринолинах, обтягивающих тонкие талии, с множеством пышных оборок, в шляпках с плюмажем, в летних чепчиках с кружевом, прятали прекрасные лица за пышными веерами. Усатые и мужественные джентльмены, одетые в строгие сюртуки и темные цилиндры, поддерживали своих спутниц под локотки. Меж ними шли томные беседы. Местами слышался смущенный или лукавый смех и французский говор.
На центральной площади красовался высокий фонтан. Чистая вода, переливаясь внутренним свечением, опадала в круглую каменную чашу. Решетчатые зеленые шпалеры сжимали аккуратные липовые изгороди, местами переходя в невысокие арки, увитые плющом и виноградом. На перекрестках дорожек, покрытых светлой крошкой, возвышались мраморные статуи и бюсты.
Пройдя еще одну аллею, друзья, наконец, увидели знакомую конусообразную сферу синего шелкового шатра, довольно просторной летней веранды, на которой уютно располагались изящные деревянные столики и стулья с плетеными из лозы, витиеватыми спинками. Поверхность столов была покрыта белыми крахмальными скатертями. Чуть дальше тянулся широкий прилавок или подобие буфета, на котором стояли кофейные чашки, бокалы и множество разнообразных бутылок с яркими наклейками, чуть в стороне возвышалась ваза с фруктами.
– Надо же, – тихо произнес Макар. – Не умыкнули чайную.
– Угу.
– Вон, гляди, твое благородие, за нашим столиком не один Травин сидит, а и Худова откуда-то приперлась.
– Похоже, это уже становится традицией.
Махнев и Булкин сдержанно поприветствовали двух других учеников. Все расселись по местам. Екатерина Дмитриевна была чуточку бледна и надменна. Ее роскошный туалет мог произвести впечатление на самых изысканных столичных модниц. Она красовалась нынче светло лимонным шелковым платьем, отороченным витиеватым кружевом ослепительной белизны. Пышные рукава платья были расшиты жемчугом. Нежную шейку тоже огибали нитки такого же, белого жемчуга. Мелкие жемчужины красовались и в массивных серьгах, выполненных в виде овальных бутонов. Жемчуг блестел и на тонких пальцах. Шляпа, в тон к платью, бросала легкую тень на красивое и юное лицо. Екатерина Дмитриевна молодела раз от разу. Теперь ей нельзя было дать более восемнадцати лет.
Она улыбалась вежливо и одновременно холодно, словно показывая всем своим видом, что она здесь гостья случайная, и покинет это общество при первой же возможности. Она искоса глянула на Владимира и внутренне удивилась разительным переменам, происшедшим с нашим любимым героем. Во-первых, Махнев был не брит и плохо причесан, что считалось неприличным обстоятельством для любого светского общества, во-вторых, он молчал и не желал брать на себя роль главного распорядителя сей встречи, и в-третьих… что было самым странным и скорее обидным – он совсем не смотрел в ее сторону. Он не интересовался ею… Это и было самым возмутительным для Екатерины.
«Ну и пусть! – обиженно подумала она. – Идите все к черту! У меня есть Мег, а все вы не стоите и ее мизинца».
Екатерина Дмитриевна еще сильнее надула губы. Махнев сидел, облокотившись о спинку стула, закинув ногу на ногу, и с тоскливым, отрешенным видом смотрел на то, как легкий ветерок шевелит красные искусственные маки, обрамляющие синий купол шелковой крыши. Булкин и Травин тоже молчали.
– Господа, рад всех вас видеть в нашем питейном заведении! – к ним подлетел лакей в темном фраке и белоснежной манишке. – У нас есть отличный китайский чай, кофе, вина, воды, есть и имбирный эль. Может, вашей даме будет угодно откушать «герцогинюшек» со свежими сливками, есть корзинки из теста со смоквами, есть пирожное миндальное, фисташки в сиропе, кренделя ореховые, мильфей с клубникой от французского кондитера, макроны с ликером, petits fours…
– Déjà vu, – тихо пробормотал Владимир, все так же, не отводя взгляда от искусственных маков.
Ох уж, эти маки…
– Есть разные воды, вина и напитки, водки – скороговоркой продолжал буфетчик. – Есть клюквенная, есть лимонная, есть полынная, ежевичная, дынная, грушовая, анисовая, яблочная, хренная, рябиновая. Есть мадера трех видов, есть ликеры, есть рейнвейн, есть…
– Ты все это предлагал нам в прошлый раз, – бесцеремонно прервал его Булкин. – Мне принеси коньяку. А тебе что, Владимир Иванович? Родион? А дама пусть сама себе заказывает.
– Я тоже буду пить коньяк, – произнес Травин.
А Владимир только молча махнул рукой.
– Коньяк неси и лимона порежь.
– А вы, мадам, чего изволите? – обратился лакей к Екатерине.
– Принесите мне чашку кофе и шоколадный эклер.
– Сию минуту, господа.
Первым нарушил тишину Булкин:
– Я чувствую, что никто не намерен первым начинать свой рассказ?
– Никто… – за всех ответил Владимир.
– А как вы, мадам, может, расскажете нам, чем вы занимались на последнем уроке? Выглядите вы каждый раз все лучше. У меня грешным делом появилась мысль о том, что ваша костлявая покровительница и вовсе вас ни на какие уроки не посылает. Сразу видно, что связи вы в этих краях заимели-с. А? Протекцию получили. Я угадал?
– Что толку с вами объясняться? – ответила Худова. – С вами, милейший, говорить – только время драгоценное тратить.
Она повернула голову к Травину:
– Я не понимаю, Родион Николаевич, зачем вы меня сюда позвали?
– Господа, господа, вы снова ссоритесь, – примирительно произнес Травин и опустил голову. – Мы же должны как-то общаться, рассказывать друг другу о том, что с нами происходит. Мы же, так сказать, однокурсники. Хотите честно? Я в последнем уроке был девицей, гимназисткой выпускного класса, – Травин зло рассмеялся. – Забавно было ощутить себя в девичьем теле. Забавно и поучительно. Но, черт побери, мне понравился этот опыт.
– А тебя что, никто там не соблазнил?
– Соблазнили, а как же! Я сожительствовал с учителем математики. Тайно. А после он меня прогнал, и я поселился у одинокого счетовода. А ты как, Макар Тимофеевич?
– Я тоже.
– Тоже гимназисткой был?
– Нет, Родион Николаевич, я был не гимназисткой. Я… после тебе подробности расскажу.
– Ну, хорошо, – кивнул Травин. – А вы, Екатерина Дмитриевна, по логике вещей, должны были оказаться в мужском теле? Или я ошибаюсь?
– Я подумала и решила-таки не отвечать на этот вопрос. Считаю его слишком интимным и конфиденциальным, – ответила Худова, глотая душистый кофе.
Мужчины давно распивали коньяк.
– Владимир Иванович, у вас я даже не буду спрашивать, – смущенно произнес Травин. – Я вижу, что вы не настроены, развлекать нас рассказами.
– Благодарю, Родион Николаевич, за ваше понимание. Екатерина Дмитриевна, прошу меня простить. Не держите на меня зла, я нынче немного не в себе. Мы с мужчинами сейчас вас оставим. У нас будет чисто мужской разговор, – Владимир залпом допил оставшийся в бокале коньяк. Расплатился с официантом и жестом показал Травину и Булкину следовать за ним.
Троица довольно быстро покинула столик питейной веранды. Через минуту Владимир шел довольно быстрым и решительным шагом, а за ним по пятам семенили Булкин и Травин.
Екатерина Худова, в роскошном туалете, так и осталась сидеть в одиночестве. От неожиданности она даже округлила розовые губы.
– Закрой рот, – раздался рядом голос Мег. – Разве ты не знала, какими хамами бывают эти мужланы?
– Откуда вы? – глаза Екатерины сияли от радости.
– Я все время сидела тут, незримо, за соседним столиком, – с улыбкой отвечала ведьма.
– Господи, как я рада, что вы пришли за мной, – Екатерина не выдержала и потянулась за поцелуем.
– Ты снова ешь сладкое? – покачала головой Мег.
– Я чуточку… – оправдывалась Катька, словно девочка.
– Ну ладно, раз уж мы тут, и погодка прекрасная, то закажи себе еще что-нибудь.
– А можно?
– Можно, раз я разрешаю. Подкрепись перед новой сессией.
Екатерина чуточку побледнела.
– Я боюсь…
– Не разочаровывай меня своим глупым поведением, – Мег, как всегда, одетая в темное шелковое платье, откинулась на спинку стула и посмотрела на лакея. – Принеси-ка нам, голубчик, еще пару пирожных и бутылку шампанского. А мне мясной бифштекс с кровью.
Официант кивнул. Через несколько минут он принес новый заказ.
Екатерина с удовольствием уписывала новые пирожные и запивала их шампанским. Пила шампанское и ее покровительница.
– Интересно, куда пошли эти олухи? – спросила Екатерина у Мег.
– Тебе реально это интересно?
– Нет, нет… – поспешно ответила Худова и покраснела.
– В этой ситуации мне интересно лишь то, что красавчик Махнев неожиданно для всех стал импотентом.
– Как так? – Екатерина от удивления даже выронила из рук серебряную ложечку.
– А вот так, – уже тише добавила ведьма, злорадно скривив в усмешке тонкие губы. – То ли Виктор чуток переборщил с ним в последнем уроке, то ли не доглядел – мне неведомо. Однако факт – упрямая вещь. Не стои́т нынче у нашего донжуана.
– То-то я смотрю, он такой хмурый… – понимающе закивала головой Худова. – Надо же!
– Ты расстроена? – Мег приподняла бровь.
– Я? Нет, что вы. В сущности мне все равно – стоит ли у кого-то там член или нет, – Екатерина деланно хихикнула.
– Правильный ответ, – Мег сделала еще один глоток шампанского.
– Как хорошо, что в мой сон вы пробрались, – заговорщически прошептала непутевая Катька, наклонившись к своей патронессе.
– Тсс! – ответила ей Мег, приложив палец к губам, – доедай свои пирожные и идём отсюда, пока ничьи уши не появились. – И молчи, дура, обо всех наших делах. А не то шампанское развязало тебе язык.
– Я не буду, – испуганно пролепетала Екатерина.
– Ешь живее и пошли. Ты такая красивая в этом платье…
Екатерина улыбнулась ослепительной улыбкой и посмотрела влюбленными глазами на Мег.
Дорогие читатели, мы готовы приподнять небольшую завесу из тайны, которую знают лишь ведьма Мег и ее возлюбленная, Екатерина Худова.
Когда Травин сделал предположение о том, что во время очередного урока Худова должна была ощутить себя в мужском теле, он оказался удивительно прозорлив. Екатерина Дмитриевна действительно возродилась в теле юноши, двадцатитрехлетнего студента. Бедного и некрасивого. И этого студента угораздило влюбиться в одну даму легкого поведения. В силу коварного замысла главного учителя и наставника, сей юноша, не осознавая кто он и зачем оказался в новой реальности, конечно же страдал без меры. Откуда ему было знать, что все, что с ним происходит, не более чем игра? А так как юноша сей, словно гомункул, воплотившийся лишь на короткий миг, был порождением духа, бывшего еще недавно в теле женщины, то и это обстоятельство сыграло с ним очень злую шутку. Ибо юноша этот был робок, не в пример остальным своим товарищам, лиричен, плаксив и жутко привязчив. А угодил этот недотепа в лапы к искуснейшей обольстительнице. Таков был хитроумный план.
Мы не станем вам докучать долгими подробностями его неловких похождений. Они не представляют для нас какого-либо интереса. Всю печальную историю, в которой главную роль играла ученица Худова, можно уложить лишь в несколько слов: родился, учился, был беден и неудачлив, влюбился. А так как подобные тривиальные истории, а равно и их действующие лица не вызывают вдохновения у прекрасного пола, то сей несчастный был отвергнут самым грубым и пошлым образом. Мало того, он был осмеян и опозорен. И вот, когда юноша побежал к Неве, чтоб упасть в ее свинцовые воды и распрощаться с никчемной жизнью, то рядом с ним неожиданно возникла высокая женщина в темном плаще.
Юношу звали Алексеем.
Надо бы напомнить, что всевидящий аргус во время длительного урока своих учеников ненадолго отлучился в прошлое. Вы помните, что он мило проводил время во дворце императора Нерона. И до этого обстоятельства никому из его епархии не было ровным счетом никакого дела. Шутка сказать, но никто бы и не посмел даже помыслить о том, чтобы просчитать местонахождение Его светлости. Никто… Кроме Мег. Хитроумная ведьма проследила дорогу, по которой ушел магистр. Она, словно тень, промелькнула меж мраморных колон Золотого дома Нерона, убедилась, что Виктор убаюкан долгими беседами с императором и Сенекой, и поспешила на помощь к своей непутевой Катьке.
Когда ее Катька в образе светловолосого, худенького юноши, уже закидывала ногу через гранитный парапет набережной, пытаясь осознать то, что вскоре невская ледяная вода примет ее в свои глубокие объятия, Катьку кто-то окликнул.
– Алексей, постойте! – это бы голос высокой женщины в темном плаще.
«Откуда ей известно мое имя?» – подумал несчастный.
Женщина стремительно приблизилась.
– Не делай этого… – прошептала она. – Простудишься.
– Я не понимаю вас, мадам, – хриплым, заплаканным голосом отвечал ей Алексей.
И тут Мег шагнула ближе, а юноша вдруг ощутил такой приятный аромат. Откуда он знал этот запах? Так пахнет ночная фиалка и черная роза. И пока он пытался сосредоточиться, узкая ладонь, облаченная в кружевную перчатку, коснулась его бледного лба, покрытого веснушками.
– Катя, очнись, это я…
Как можно догадаться, Екатерина Дмитриевна пришла – таки в былую память и с удивлением обнаружила себя в теле юноши. Ведьма сумела ей все и сразу объяснить, а наша тамбовская красотка тоже была не из глупых. Уже через четверть часа обе сидели в маленьком трактире и пили горячий английский грог. Со стороны эта парочка смотрелась очень странно: худенький студент сидел за столом с черноволосой великосветской львицей и смотрел на нее влюбленными глазами, при этом юноша без стеснения шмыгал остреньким носиком и что-то жалобно рассказывал брюнетке, размазывая слезы по бледным щекам. Но если бы мы подошли чуть ближе, то смогли бы услышать такой диалог:
– Катенька, дурочка, как угораздило тебя влюбиться в ту лошадь? – одними глазами улыбалась Мег. – Она же откровенно глупа, беспородна, и вместо бюста подкладывает вату.
– Разве?
– Да… А ты, дурашка, засмотрелся на ее бюст?
– И это тоже, – лицо юноши стало красным, словно помидор.
– И каково тебе ощущать между ног пенис? – хмыкнула Мег.
– Я давно не воплощалась в теле мужчины. Это очень непривычно. Но…
– Слушай меня, по борделям больше не шастай. Там много сифилиса. Я, конечно, вылечу, но зачем оно нам?
– Хорошо, – послушно мотнула головой Катька-Алексей.
– Я пойду на преступление, если ты обещаешь, сыграть сей спектакль натурально.
– Как это? – Катька округлила белесые глаза.
– Я оставлю тебе память. Ты будешь осознавать себя. Сумеешь и далее притвориться этим глупым студентом?
– Конечно, сумею!
– Только ради бога, аккуратно. Играй натурально. Поняла?
Екатерина Дмитриевна кивнула и захихикала.
– Ты понимаешь, чем я рискую?
– Мег, я не подведу вас.
– И чтобы все было вполне натурально, увлекись кем-то иным. Я присмотрела одну хорошенькую толстушку. Белошвейку. Она живет в твоем доходном доме, на первом этаже. Она чистенькая. С ней и спи, тогда заразы не подхватишь.
– А она мне даст? – удрученно спросила Катька-Алексей.
– Дура, ты забыла, что женщины любят смелых? Веди себя наглее. Урок этот недолгий. Тебя скоро призовут назад. Насладись жизнью, гуляй, ешь, спи с тостухой. А как возвратят, сделаешь вид, что страдаешь по той лошади из борделя. Поняла?
– Угу!
– На, возьми денег. Купи нормальной еды, – Мег кинула Катьке-Алексею кожаный кошель, полный золотых монет.
– Сейчас я покину тебя. Ты не увидишь меня до конца урока. Но пока меня разбирает жуткое любопытство.
Екатерина-Алексей вопросительно посмотрела на Мег.
– За углом, в проулке, стоит моя карета. Пойдем в нее ненадолго.
Екатерина-Алексей последовала за своей госпожой.
Как только они очутились в просторном бархатном салоне, Мег поставила незадачливого юношу напротив себя.
– Сними штаны. Живее… – приказала она.
Катька-Алексей повиновалась.
– Да, узнаю нашего Виктора. Отослать тебя на урок и выдать тело с эдаким стручком – верх цинизма.
– Что, сильно мал? – раздался голос оконфуженного юноши.
– Не сильно… но и не жеребец, – Мег улыбнулась. – Ах, сколько у меня появилось фантазий, связанных с твоим стручком. Я бы зажала его в поясе верности… И он бы припух. Маленький припухший безобразник. О, я бы дергала его до изнеможения. Потом мы сможем с тобой устроить этот опыт.
Пока Екатерина-Алексей слушала свою патронессу со спущенным штанами, ее член стал наливаться тяжестью и через мгновение стоял перед лицом госпожи в полной боевой готовности.
– О, какой милый… Толстенький, – усмехнулась Мег и медленно сняла перчатки. Одна прохладная ладонь легла на приподнятые кверху тестикулы бледного юноши, другая обхватила его за поясницу и притянула к себе.
– У тебя яйца полные…
– Так мне без денег никто не дает, – пожаловалась Екатерина-Алексей.
– Мальчик мой, облегчай себя сам.
– Наш преподаватель сказал, что этого делать нельзя. Что у тех, кто этим занимается, на ладонях растут волосы, и всем окружающим это становится видно.
– Пошли своего учителя к черту! Это господин Фишер вам такое говорит? Старый фарисей. Если бы ты только знал, каков он на деле развратник. Он только с утра дважды гоняет руками своего молодца. А после службы идет в бордель.
– Я и не знал…
– Дурачок, ты так и ходишь?
– Да… – жалобно отозвался юноша. – Иногда оно само ночью вытекает.
– Иди ко мне…
Мег округлила карминовый рот. Твердой плоти коснулись горячие и влажные губы.
А далее наш несчастный получил такой роскошный подарок, о котором даже не имел ровным счетом никакого представления. Густое, как лава семя, оросило ведьме горло. Юноша лежал без чувств и блаженно улыбался.
– Я скучаю по тебе, Катька… – прошептала Мег.
– Я тоже…
– Какой наш архонт изысканный мерзавец! Дать моей девочке такое невзрачное тело, – Мег усмехнулась. – Рыжее и бледное. Ну, да ладно. Не жалко будет терять.
Екатерина-Алексей не отвечала, продолжая блаженно улыбаться бледными губами.
– А сейчас иди к толстухе и не забудь дать ей денег вперед, тогда она с радостью раздвинет перед тобой свои розовые ляжки. Да не жалей ее, имей как пожелаешь. Еще купи по дороге еды и конфет. Думаю, вы с ней подружитесь.
Мег попрощалась с Екатериной, еще раз напомнив о важности, вести себя естественно. Екатерина помахала вслед удаляющейся карете и зашагала в лавку к бакалейщику.
Надобно сказать, что все оставшееся время она, в образе бледного, но теперь уже совсем небедного юноши, сожительствовала с толстенькой белошвейкой. И каждую ночь из узкого коридорчика, где по стенам стекали капли влаги, и пышным цветом разрасталась черная петербургская плесень, раздавались сладострастные стоны белошвейки.
Екатерина Дмитриевна так и не узнала, что оставила свою толстенькую подружку уже не одну. В ее чреве зародилась новая жизнь. Это была девочка.
Когда Екатерина доела все свои пирожные и допила бокал шампанского, а Мег расправилась с огромным куском свежего сочного мяса, обе довольные и сытые, они расплатились с лакеем и покинули гостеприимную веранду.
Мег шла чуть впереди, уверенной и легкой походкой, Екатерина семенила сзади, удерживая пышный подол роскошного платья. Когда они проходили мимо аллеи с античными скульптурами и бюстами, Мег остановилась возле бюста Нерона и улыбнулась одними губами.
– Благодарю тебя о, великий император, – смеясь, она слегка поклонилась бюсту. – Ваши долгие беседы так увлекают нашего магистра!
Екатерине на миг показалось, что гипсовое лицо оживилось, и сам великий Нерон проводил двух женщин внимательным мужским взглядом.
Они прошли мимо фонтанов, клумб и боскетных стен. Задержавшись возле куста с белыми розами, Мег сорвала одну и отдала ее своей ненаглядной Катьке.
Покинув Летний сад, Мег и Екатерина оказались за чугунной вязью ворот.
– Куда полетим? – спросила ведьма. – В мой дворец или в тот, старый замок, где «пыточная»? Хотя, «пыточные» у меня есть в каждом замке, – Мег сверкнула темными очами. – Я не могу дождаться, когда снова начну ласкать тебя и мучить.
У Екатерины сильнее застучало сердце, а лоб покрылся влажной испариной.
– Решено, мы полетим в старый замок, где ты сидела на козле. Помнишь?
– Помню, но не надо… козла…
– Я приготовила тебе другой сюрприз. Закрой глаза, и не открывай, пока я не разрешу.
Ладони Екатерины Дмитриевны коснулись холодные пальцы Мег, они обхватили тонкое запястье. И в следующий миг музыка, доносившаяся из Летнего сада, стала утихать. Екатерина ощущала полет. Она слышала свист ветра в ушах, подол лимонного платья трепетал от его сильных порывов, пару раз щек коснулись капли. Потом запахло хвоей, стало свежо. Ноги почувствовали наконец каменную дорожку, скользкую от недавно прошедшего дождя. Хвойный лес остался позади, уступив место небольшой дубовой роще, в глубине которой находился старинный замок, в котором так часто любила пребывать ведьма, по имени Мег.
Дорожка стала шире. Перед женщинами вырос каменный забор с высокой, закопченной от времени, дубовой дверью, перетянутой железными щитками. В середине двери располагалось знакомое решетчатое оконце.
Дверь медленно распахнулась. Тишину небольшого каменного двора нарушил стук женских каблуков.
– Проходи, – командовала Мег.
– Днем тут еще красивее. Такие исполинские дубы… – оглядываясь по сторонам, любовалась Екатерина.
– Мне тоже здесь очень нравится.
Дверь в замок им открыл Пьер. Он поклонился госпоже.
– Пьер, достань нам из погреба вина. Принесешь, когда я скажу. Мы с Екатериной идем наверх.
Они миновали огромный нижний зал, где и сейчас полыхал в камине огонь. Поднялись на второй этаж. Мег толкнула знакомую дверь. Они оказались в спальне.
«Слава богу, мы не последовали сразу в пыточную», – летуче подумала Екатерина, но поймала себя на мысли о том, что совсем не прочь и снова оказаться в ней. Низ живота томительно заныл.
– Я чувствую твое возбуждение, маленькая сучка, – Мег с шумом потянула носом воздух. – Я лучше любой собаки, всегда чувствую его. А потом я читаю все твои мысли. «Пыточная» нас немного подождет. Вначале я хочу сделать для тебя небольшой сюрприз. Жди меня в спальне.
Екатерина огляделась по сторонам. Здесь все было по-старому. Она прошла вглубь комнаты и села на кровать. Взгляд упал на лимонный подол нового платья.
«Может, мне нужно его снять?»
Она еще немного посидела и подошла к окну. Потемневшая рама переходила в небольшое мутное окошко со стеклом бутылочного цвета. За окном простирался густой лес. Екатерина уперлась лбом в стекло. Сзади послышались шаги. Но это были не женские шаги. В комнату вошел мужчина, пахнуло мужским потом, солью и вереском. Но при этом присутствовал аромат ночной фиалки.
– Не оборачивайся. Стой как стоишь! – мужской голос прозвучал громко, в виде приказа.
Екатерину охватило жуткое волнение. Ей так хотелось обернуться. Кто это? И куда делась Мег? И этот кто-то… такой знакомый голос и запах. Трава Фригг?
Он подошел сзади и сжал ее в крепких объятиях. Небритая щека коснулась ее щеки. Эти объятия она не спутала бы ни с одними другими. Орм?
Екатерина быстро обернулась и увидела возле себя высокого черноволосого юношу, с прекрасным именем Орм.
– Эна, моя огненная Эна, иди ко мне. Я хочу взять тебя как мужчина и твой муж. Я соскучился по тебе.
Орм потянул ее за руку в сторону кровати. Но на минуту помедлил.
– Как ты прекрасна. Тебе так идет это желтое платье.
Екатерина смутилась. Орм бережно снимал с нее все украшения и складывал их на старинный комод. Очень аккуратно он снял и ее платье. Последние юбки и корсет остались позади.
– Я буду с тобой очень нежным, моя Эна.
Она тонула в кольце из его сильных рук, губы Орма целовали ее шею, груди, дерзкий язык вторгался в распахнутые губы. Екатерина таяла от невыносимой нежности, стоя щей возле самого горла. Нежность затопила все вокруг.
– Любимый… – шептала она горячими губами и закрывала в истоме глаза.
Его рука оказалась на ее пухлом лобке, и жесткие пальцы проникли вглубь. Как ждала она этого касания, она вся поддалась навстречу и широко раскинула ноги. Он ласкал ее довольно долго, ровно до тех пор, пока не почувствовал, что пора…
Она с криком приняла его в свое лоно и старалась прижаться еще теснее. Он закинул ее ноги себе на плечи. Какое это было блаженство. А потом Орм заставил встать ее задом, и заново входил в скользкую раковину. На самом пике страсти, когда Екатерина мотала по подушке головой, повторяя его имя, она увидела, что ее бледного плеча коснулась тяжелая прядь огненно рыжих волос.
«Я снова стала Эной», – рассеянно думала она.
– Мой возлюбленный муж, – едва дыша, прошептала она. – Сбрось свое семя в мой цветок, и я зачну сына.
С криком счастья он исполнил ее просьбу.
Когда Екатерина открыла глаза, она не узнала прежней обстановки. Вокруг были высокие глиняные стены скандинавского дома, на острове Сканза. Стены, изогнутые так, что влюбленным казалось, что они плывут на огромной морской ладье по Северному морю. Напротив брачного ложа, застеленного мягкими шкурами диких животных, висел красный щит викингов. А на стене были начертаны таинственные руны, защищающие молодых от злых духов. Тут же висели пучки сухого вереска и ночной фиалки, травы Фригг.
Счастливая Эна, дочь кельтского вождя, разметав по изголовью рыжие волосы, обнимала Орма за шею.
– Какое счастье, любимый, что ты успел вернуться. Я теперь останусь жива, и злые люди не сбросят меня со скалы, – шептала Эна.
– Я спас тебя, любимая, – отвечал ей гордый Орм.
Потолок бревенчатой крыши растаял, и дом, ставший на время огромной ладьей, и вправду поплыл по ледяным водам Северного моря. Но в этот час море казалось тихим, а звездные врата такими огромными.