– Ну что, Мария Васильевна, меня барин к тебе прислал с доглядом.

– Зачем? – насупилась Маша.

Она лежала на кровати. Уже несколько часов, как Михайлов уехал из усадьбы, а у Маши разболелся низ живота.

– Убирай одеяло, раздвигай ноги. Я осмотрю тебя. Помажу мазями лечебными.

– Не дамся я вам.

– Не дашься!? Ой, насмешила. И память твоя, девичья, ох, как коротка.

Маша старалась не смотреть на противную бабу.

– А помнишь, я тогда, у тебя в избе, говорила, что мой хозяин привык своего добиваться? Помнишь…

Маша молчала.

– А помнишь, я сказывала, что «цыплят по осени считают»? Помнишь… Вот и пришла твоя осень, и легла ты под моего братца. То-то же! Недотрога, невеста! Невеста с дырявым местом, – она противно рассмеялась. – Одной девкой меньше, бабой больше стало. Поздравляю тебя, душенька!

«Господи, как она права! Отчего я не уберегла для жениха свою честь? Но где он, мой жених.? Ведь не приехал же за мной. Эх, Андрей, Андрей! Обманщик! Права была тётя Оля: не про меня, бесприданницу, жених. Чего теперь виниться и слезы лить. А Романа Алексеевича я тоже люблю. Даже не так: он и есть тот единственный, кого я люблю. А Андрей, коли и опомнится, так поздно уже…»

– Ладно, дело слажено. Барин мне велел тебя полечить. Мазью смазать, чтобы у тебя через три дня все зажило.

– Дайте мне мазь, я сама намажу, – смущенно произнесла Маша.

– Нет, ты ничего в ле́карстве не разумеешь. Нечего здесь норов свой показывать. Иди в уборную. Там таз с водой. Как помоешься, так придешь сюда.

Через несколько минут Маша вышла из соседней комнатки.

– Ложись на кровать, рубаху задирай, а место сладкое открывай. Да, живее! Что ты телишься?

Маша легла так, как приказала ей Анна Ивановна. Та подошла к окну и резким движением открыла толстую портьеру. В комнату ворвался сноп света.

– Эк, мой братец постарался. Эдакою дубиною, прости господи, только орехи колотить! – посмеивалась Анна, рассматривая на свет тот урон, что нанес барин Марии.

– Ай, – вскрикнула девушка, когда Анна принялась намазывать какой-то пахучей мазью рваные лоскуты ее плоти.

– Не айкай. Под барином, чай, не айкала. Или айкала? – хмыкала Анна. – Слышала я – голосила, не только айкала.

«Когда она замолчит? Неужели ей приятно говорить такие скабрезности?» – негодовала Маша.

А Анна молча натирала жирной мазью ее распахнутую, раненую плоть. В какой-то миг пальцы Анны скользнули выше. Она принялась ими двигать чуть быстрее, прямо по самой острой точке. Эта самая точка неприятно ныла у Маши еще со вчерашнего дня. Еще ночью она заметила, что когда барин надавливал на это место сильнее, Маша неистовствовала от желания. Девушка знала по рассказам подруг, что это место бабы называли – секелем. Она ни раз пыталась ласкать себя сама с помощью пальцев, но кроме боли ничего в итоге не получала.

– Как секелек-то твой распух, – вдруг зашептала ей Анна на ухо, обдавая горячим дыханием. – Что, Ромаша наш не приласкал девочку языком или пальчиком? Эх, Ромаша, отрастил себе удище до колен, а как бабу до конца ублажить так и не выучился.

Маша дернулась. Но сильная рука придавила ей плечо.

– Лежи, не дергайся. Сейчас я сделаю тебя так, что в рай улетишь, дура… Живот – то расслабь. Поди, ноет уже.

Маша неожиданно для себя кивнула противной Анне и всхлипнула.

– То-то же! Я же вижу, как опухло у тебя все. А по-девичьи ты и не кончила. Ты же не баба рожавшая, чтобы от матки кончать. Тебе особая ласка нужна…

Все это Анна говорила торопливо, ее дыхание сбивалось.

– Скинь рубаху совсем. Я и грудки твои поласкаю.

Как ни странно, девушка живо исполнила просьбу Анны. Она не успевала рассуждать о правильности своих поступков, давать им нравственную оценку, как не успевала ненавидеть эту странную и дотоле неприятную ей женщину. Она так приятно водила пальцами по этому злополучному секелю, что все аргументы здравого смысла тонули в лаве всесокрушающей плотской тяги.

– Какая сладкая девочка… – шептала ей Анна. – Как широко она ножки раздвигает.

Анна нагнулась и принялась аккуратно вылизывать Маше возбужденную плоть. Маша охнула от неожиданности и вся поддалась навстречу, закинув руки за голову. Старая лесбиянка умудрялась ласкать девушке пальцами и упругие ягоды сосков. Когда она оторвалась на одно мгновение, Маша, плохо сдерживаясь, вся заметалась по простыням:

– Не убирайте, прошу вас. Продолжайте!

– Что, девочка, сладко? Вот сейчас ты и кончишь. А знаешь, что есть такая пытка – пресечь ласку, когда баба на подходе?

– Нет! Пожалуйста… Не надо! А-аа-аа-ааа!

Огненный шар ворвался в ее раскаленную плоть и ударил молнией, разливая по телу волшебное тепло.

– Что это? – прошептала Маша.

– Кончила ты, девка!

Анна отпрянула в сторону. Маше стало стыдно смотреть в это стареющее и неприятное лицо. Она отвернулась, с трудом подавляя отвращение.

– Ох и текучая ты… Вся мокрая. Иди, снова ополоснись. Я еще раз мазью ранки обработаю. Я ведь недаром столько лет в доме терпимости прожила. Эту науку хорошо знаю. Все девушки по ночам друг дружке приятно делали. Клиенты редко заботились о том, чтобы наша сестра кончала. Вот и приходилось самим, чтобы живот не болел.

Маша слушала Анну с большим интересом.

– Что глаза таращишь? Иди, мойся.

Когда Маша вернулась из уборной, то увидела Анну, сидящую в кресле с ворохом задранных юбок. Лобок Анны был обнажен и растянут пальцами. Машу поразило то, что на срамном месте этой женщины отсутствовали волосы. Оно было гладким, словно у маленькой девочки.

– Что смотришь? Видишь, какая пи*да у меня красивая… – похвасталась женщина. – Я и твою могу потом сделать такой же.

– Зачем?

– А мне Морда, помощница моя, все бритвой сбривает. Той, что цирюльники бреют. Сталь у меня хорошая. Острая. Побрею аккуратно. Секель не срежу, – рассмеялась Анна.

– Н-ее-еет, спасибо.

– Спасибо потом скажешь. Без кустов-то удобнее ласкаться. Слышь девка, я сделала тебе приятное. Поласкай и ты меня. Язычком.

– Ой, нет! Я не стану! Я не сумею…

Анна ухмыльнулась, свела ноги, руки оправили ворох юбок.

– Ну, было бы предложено. Не хочешь сама, потом силой заставлю. А полизать мне многие хотят.

С этими словами Анна Ивановна вышла из комнаты Маши и громко хлопнула дверью.

«Господи, как стыдно! – думала Маша. – Вот и покатилась я по наклонной. Тётка и отец, наверное, в гробу переворачиваются. И как я забыла рассказы тёти Оли про тайный гарем из красавиц? А где же он?»

Два дня Маша пролежала в постели. Еду ей приносила горничная, прямо в комнату.

За окнами выл ветер. Полетели первые зимние мухи. Она куталась в одеяло и вспоминала свою близость с барином.

«Я все-таки его люблю, – думала она. – Он так хорош, умен, красив. И у него такие сильные руки… А Андрей? Что Андрей? Он, верно, забыл уже обо мне. Наобещал жениться, а после пожалел».

На третий день Маша оделась потеплее, в бархатное пальто на беличьем меху, хромовые боты и шапочку из каракуля – всеми этими нарядами ее щедро одаривал Михайлов – и вышла погулять. Когда она сворачивала с аллеи в сторону парка, то увидела, как высокая мужиковатая помощница, которую Анна называла Мордой, вела за собой вереницу из нескольких молчаливых девушек, одетых в зипуны и шали. Вся эта процессия завернула за угол дома и скрылась в стороне заднего двора. Маша, озираясь по сторонам, быстрой походкой пошла в ту сторону, куда Морда увела девиц. Суконная юбка последней из них мелькнула в двери флигеля. Маша бросилась следом и толкнула низенькую дверь. Но она оказалась запертой изнутри.

«Кого они там прячут? Неужели в этой стороне дома и находится тот таинственный гарем?»

Она обошла здание вокруг. Присела возле полукруглого окошка, освещающего подвал. Но массивный деревянный ящик, покрытый на зиму мешковиной, совсем не давал возможности что-либо разглядеть внутри. Правда, Маше показалось, что внизу мелькнули какие-то светлые тени. Она потопталась возле такого же окошка и снова ушла в парк.

«Сегодня приезжает барин, – думала она. – Я так соскучилась по нему. По его голосу, густому и властному. По его сильным рукам. Он совсем не похож на Андрея. Андрей – мальчишка по сравнению с ним. Низкорослый и слабый мальчик, – Маша еще сильнее пыталась обесценить свою недавнюю потерю».

К приезду Михайлова она готова была полностью принадлежать этому человеку. Он застал ее в библиотеке. Маша задумчиво листала картинки у одной исторической книжки, в форзац которой был вклеен карман с государственными картами. И хоть все это было мудрено, но ее отчего-то так тянуло к старым фолиантам. Так хотелось больше и больше читать.

– Моя птичка заинтересовалась гишторией государства российского?

– Гишторией? – она жутко смутилась. – Да, Роман Алексеевич. У вас здесь столько книг, а меня отчего-то и вправду тянет к ним. Эти книжки какие-то очень родные. Такое странное чувство, что я когда-то уже все это читала. Я открываю новую книгу, и отчего-то знаю все ее содержание. Будто это уже было со мной.

– Déjà vécu[21] et déjà su[22]?

– Oui[23], – ответила она задумчиво.

– Машенька, тебя что, в детстве учили французскому? – он взял ее за плечо.

– Нет. Я не помню… – рассеянно отвечала она.

– А почему ты мне ответила по-французски?

– Я не знаю, оно само как-то вырвалось.

– Ты с каждым днем удивляешь меня все больше и больше. Пойдем обедать.

Он обнял и поцеловал ее в щечку. Она была так хороша в новом сиреневом платье с английским кружевом. Её головку украшали локоны, собранные на висках, поверх локонов шли мелкие цветочки, в тон платью.

«Ничего лишнего или вычурного. Во всем бездна вкуса и меры. Как быстро она научилась всем манерам – будто всю жизнь носила роскошные наряды. А куверт? Она ест так правильно, словно не раз бывала на званых обедах. Клянусь, но что-то тут не так с ее происхождением. Может, Васька Курочкин ее украл у каких-нибудь господ? Недаром про него ходили слухи, что он разбойничал?» – все эти мысли проносились в голове Михайлова, словно вихрь.

Они вместе обедали, пили вино из высоких бокалов. Маша всегда ела мало, изящно отламывая кусочки свежего хлеба. Анна, как правило, не обедала с ними. Михайлов желал уединения со своей новой пассией, а Анна, гордая от обиды и плохо скрываемого раздражения, старалась не быть слишком навязчивой.

Их любовные вечера и ночи проходили в вихре все новых чувственных познаний, которым развратный Михайлов щедро делился с Машей. Она быстро дала ему понять, что не получает полной разрядки от самого соития. И он без возражения ласкал ее так, как она желала. Одним лишь движением руки, шевелением пальцев она сообщала ему бездну того, чего он не хотел или не мог постичь у других женщин. Но более всего ему нравилось то, как нежно она обнимает его за шею и плечи, как сама целует ему щеки, губы, глаза. Ни одна женщина до нее не отличалась подобной смелой и открытой чувственностью. За всю жизнь он не встретил партнерши, способной вести себя столь органично в постели. Почти все его пленницы, даже получавшие удовольствие от плотских забав, отличались излишней скованностью, навязанной им их воспитанием, родителями, кондовыми представлениями о том, чего должна делать женщина, а чего нет. Как правило, все его любовницы лежали под ним, словно на плахе, не проявляя радости в любовной игре. Он уже привык чувствовать себя эдаким вечным тираном, насилующим против воли.

Маша же, напротив, старалась как можно скорее постичь любовную науку. Михайлов удивился, когда она сама спросила его о новых позах. И со смехом залезла на него верхом, направив толстый член в свое вечно мокрое, тугое лоно. Она прыгала на нем так, словно бы полжизни провела во французском борделе.

Самым забавным было то, что все это она проделывала с радостью и игривым настроением, будто близость с любимым мужчиной – это самое естественное состояние для женщины. А как бурно она кончала. Она царапалась и кричала, закатывала от страсти глаза и неистовствовала, словно античная вакханка. Ему нравилось доводить ее до подобных разрядок по пять, семь раз за ночь.

Михайлов был удивлен и тем, что она сама, без всякой науки и просьб, взяла однажды его огромного приапа в свой маленький ротик. О, что только она вытворяла с ним. Какие точки только не нажимала, и как только ее язычок не порхал в желании угодить ему. А после она постаралась открыть рот так, что его приличного размера дубина уместилась в ее горле целиком. Он кончил с таким неистовым рычанием, что эхо разлетелось по соседним комнатам.

Злобная Анна в этот момент перекрестилась:

– Точно колдовка! Как пить дать – колдовка. Приворожила мужика.

Михайлов взял Машу за подбородок:

– Де́вица моя, откуда ты все это знаешь? – серьезно спросил он. – Уж не учил ли тебя кто этой мудреной науке?

– Что ты, любимый! Я просто хотела сделать тебе хорошо. А откуда я все знаю? Да, просто знаю и все… Я когда тебя ласкаю, то мне кажется, что я могу чувствовать все тоже самое, что и ты. Я будто знаю, что будет приятно такому мужу́, как ты, и делаю все так.

– Я точно не ошибся в тебе, когда впервые увидел твои глаза.

– А я в тебе. Ты не бросишь меня?

– Нет. Никогда…

– Роман Алексеевич, твое благородие, расскажи мне правду.

– Какую, дитя мое?

– Правда, что у тебя в доме живет много женщин?

– Правда. Вот горничные, Анна, Морда.

– Я не о них. Я о твоем гареме…

– Кто тебе об этом рассказал?

– Тётя покойная и девочки мои, подружки. Я соскучилась по ним. Хочу увидеться с ними.

– Увидитесь как-нибудь, – нахмурился он.

– Ты сердишься на что-то?

– Я не сержусь. Обещаю, что когда-нибудь я все тебе расскажу. Но не сейчас.

Он приносил в постель подносы с фруктами и бутылки с вином.

Однажды они оба были достаточно пьяны, и Михайлов шутливо поймал Машу за круглый обнаженный зад. Два крепких поцелуя пропечатались на упругих ягодицах.

– А знаешь ли ты, ma chère, что для любви годится не только твоя розовенькая дырочка, но и задняя, кофейная норка?

– Да? – притворно удивилась Маша.

– Да, черт побери! Уж этого-то ты точно знать не могла!

– Не могла, но чувствовала…

– Почему?

– А потому, что оно горячее и узкое. А стало быть, тебе там будет приятно.

– Гляди сюда! – Михайлов откинул простынь.

На Машу смотрел налитый свинцовой тяжестью, потемневший член, с тяжелой синеватой головкой.

– Вот, что делают со мной твои слова, моя маленькая Мессалина.

– Может, попробуем? – невинно предложила она.

– Подожди, я принесу специальный жир. Иначе тебе будет больно с эдакой моей оглоблей.

Конечно, вначале Маше было больно, она даже вскрикнула, мучительно морща носик. Но к собственному удивлению, ей достаточно быстро стало хорошо и очень хорошо. Они оба кричали в голос, когда настойчивый член барина находился в узенькой задней норке, при этом Маша попросила его войти руками в свободное отверстие выше. В таком хитроумном ансамбле, помогая друг другу и дрожа от вожделения, они потрясли своими криками толстые стены особняка.

Их страсть была настолько заразной, что Анна выскользнула из кровати, и наскоро одевшись, спустилась в подвал. Там она разбудила Морду и приказала ей привести трёх девушек. Те привычно опустились на колени перед голодной лесбиянкой и принялись обрабатывать ее бритое лоно своими ловкими языками.

* * *

– Тебе было больно? – спросил ее Михайлов.

– Немного, – рассматривая приподнятые стройные ножки, сообщила она. – Но это чувство полноты… такое… Оно великолепно!

Он привстал на локте и снова удивленно посмотрел на нее.

– Ах, твое благородие, если бы ты знал, как это здорово, родиться женщиной! – внезапно воскликнула она и рассмеялась.

– Да? Это почему?

– Потому, что у мужчины есть только одно, основное место для наслаждения. А у женщины таких местечек очень много. И это… это… Господи, я улетаю на небеса, когда испытываю это!

«Она точно сумасшедшая нимфоманка!» – подумал он, но отчего-то рассмеялся.

– Ты такая забавная, ma chère! Я люблю тебя.

– А я тебя.

* * *

– Ты стал совсем другим, братец, – с укоризной выговаривала Михайлову сестра. – К девушкам спускаешься редко. За этот месяц ты удовлетворил лишь пятерых. Не смею напоминать, но восточные правители, имея гарем, намного больше уделяют внимания каждой одалиске. Зачем мы тратимся на их питание, содержание, одежду? Все это выходит нам в копеечку. Может, и вправду, распустить нам весь наш сераль? – провоцировала барина Анна.

– Может и правда? – с надеждой смотрел на нее Михайлов. – Понимаешь, я люблю, и я любим.

– Ты, батюшка, совсем сбрендил! Все девки сразу же донесут на тебя! Ты видел себя со стороны? Ходишь, словно блаженный. Она же бесовка и околдовала тебя! Давай испытаем ее?

– Как?

– Скинем в пруд с камнем на шее. Если ведьма, то выпутается она.

– А если нет, то утонет?

– Ну, да… – с ухмылкой отвечала Анна.

– Анна, я иногда сам готов тебя бросить в воду.

Анна рассмеялась, запрокинув назад голову.

– Есть еще способ – посадить ее голой задницей на раскаленное железо.

Михайлов соскочил со стула и чуть не огрел свою сестру лежащим рядом арапником.

– Во-во! Лучше бы ты ее привязал к столбу и отходил кнутом для острастки, – отпрыгнув в сторону, смеялась Анна.

– Уйди с глаз моих долой!

– А если серьезно, Ромаша, скоро Сочельник. Я подготовила праздничный спектакль. Мы разучили текст и роли. Давай позовем гостей на елку. Ты понимаешь, что за эти месяца сильно скомпрометировал себя долгим отсутствием. Ты хоть покажись народу.

– Хорошо! Уговорила. Рассылай всем письма. Только учти – Машка не должна ничего знать. Надо будет запереть ее комнату. Слышишь?

– Как скажешь, mon cher… И да, к слову сказать, была я недавно в твоем доме, в головном поместье, виделась с твоей супругой. Она меня чаем поила. Деток твоих всех видала. Все здоровы, слава богу! Так вот твоя Дормидонтовна хоть и дебелая, однако же, законная супруга. Ты бы, голубчик, хоть ради долга, хоть пару раз в месяц, спал бы в супружеской постели. Глядишь, еще дите она тебе бы принесла. Законное. А то ходит баба грустная, да вздыхает без ласки.

– Да, тут ты права! – Михайлов почесал подбородок. – Надо бы остаться дома… на днях. Но не ради зачатия.

– Это почему?

– Она уже непорожная.

– Ну, ты даешь! Везде успеваешь. Молодец! И когда же ты успел?

– Осенью, кажись. А что? Вот ты пройдоха! Ты что, за моим х*ем всюду следишь?! – Михайлов не на шутку разозлился.

– Приходится… – расхохоталась Анна.

* * *

В одну из зимних ночей, перед самым Сочельником, Михайлов и Маша проводили вместе еще одну, полную страсти ночь.

Жарким ртом Маша ласкала своему обожаемому барину каменный уд, при этом ее нежные пальчики гладили приподнятые от возбуждения тестикулы.

– А хочешь, твое благородие, я сделаю тебе еще приятнее?

– Да, – едва выдохнул он.

– Дай мне твоего пахучего жира. Я немного поиграю и с твоей дырочкой. Поверь, тебе понравится. Ты испытаешь волну страсти, разрывающую нутро от самого ануса до головки.

– Откуда? Откуда, ты знаешь все это? – еле шевеля языком, спрашивал он. – Анус? Кто тебя научил? У вас, в деревне, это место называют иначе.

– Моему слуху претят многие слова, что я слышала в деревне. Роман Алексеевич, ты любишь Пушкина? Знаешь его стихи?

– Немногие. А причем тут Пушкин?

– Можно, я отвечу тебе его четверостишием из поэмы «Евгений Онегин»:

– Я и была здесь, в деревне, немного чужой…

– Как быстро ты учишь Пушкина. Бьюсь об заклад, тебя стихам не учили в детстве.

– Не учили. Я когда их читаю, то, кажется, что видела их много раз. Не просто видела, знала наизусть. Иногда я и вовсе чувствую странные вещи.

– Что, например?

– Ты не будешь смеяться?

– Нет, что ты!

– Иногда мне кажется, что я сама умею писать стихи.

– Но как, ангел мой?

– Сама не ведаю. Да, ладно, бог с ними, со стихами, – она улыбнулась. – А вот слово «анус» я нашла в медицинском атласе. Он имеется в твоей библиотеке, на третьей полке.

– Ты поражаешь меня с каждым днем все сильнее и сильнее.

– Я полюбила тебя, Роман Алексеевич… Иди ко мне, я награжу тебя изысканною лаской.

С этими словами она приникла ртом к его мощному приапу и принялась энергично двигать головой. Свободная рука скользнула к промежности, а после два пальчика вошли в сжатое колечко его ануса. Она двигала ими ровно до тех пор, пока под ее пальцами не вырос шарик, величиной с большой грецкий орех. Михайлов не просто стонал от наслаждения, он издавал какие-то скулящие звуки, и наконец, разрядился, как она и предсказывала, всем своим нижним нервом. Наслаждение прокатилось от задних врат до пульсирующей головки. Он чуть не потерял сознание от острого, доселе неведомого ощущения.

«Она точно – колдунья, – шептал он среди ночи. – Только самая прекрасная в мире колдунья. Она знает анатомию мужчины так, словно сама мужчина».

* * *

– Ваше благородие, я дала все распоряжения относительно стола. В конце вечера даже привезут мороженое, – поясняла Анна. – Будет множество свечей.

– Сколько человек приглашено?

– Двадцать пять.

– Наталья будет?

– Ну, а как же?

– Я прошу тебя, Анна, только без ритуальных жертв. Не хочу я крови. Чтобы и порок не было.

– Ну, это скучно! – поморщилась Анна. – Я хотела немного помучить одну…

– Нет, только не в Сочельник. И потом я побуду с гостями час или два и уйду спать.

– Как так, батюшка? Ты забыл о нашей традиции? В эту ночь ты наряжаешься Гераклом и в конце праздника силой берешь не менее двенадцати дев! Так что крови не избежать…

– Я уже не молод. Мне не выдержать столько.

– А ты не трать силы на Машку, тогда и сможешь. А потом я дам тебе выпить китайского напитка. Он взбодрит тебя.

– Не очень-то и напитков всяких мне хочется… Ладно, посмотрим потом. Иди к себе.

– Все-то ты меня, милостивый государь, гонишь, словно и не родня я тебе и не подруга верная, – упрекнула его Анна. – Раньше Аннушкой звал, почитал, советовался. А как появилась эта мерзавка, так все забыл. И бабы другие не нужны. Одна Машка на уме.

– Ну, что поделать, коли душой я к ней прикипел? Не могу я тебе всего-то растолковать. Люблю я ее…

* * *

Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Три дня после Сочельника. Январь 1849.

В тайном вертепе помещика Михайлова столы ломились от богатых закусок и вин. На крахмальной скатерти лежали фарфоровые блюда с огромными серыми осетрами, украшенные кремовыми розетками и зеленью; грибные и гусиные паштеты плакали слезами прозрачного жира; страсбургские пироги[24] манили своим заморским ароматом; заливное с хреном тряслось от каждого танцевального па; молочные поросята блестели в свете свечей карамельной корочкой; диковинные ананасы и персики казались непременными атрибутами райской жизни; запотевшие бутылки вина и шампанское во льду ждали белоперчаточных рук официантов. Отцы гедонистической морали нашли бы в этой обители лучший образчик своих самых смелых грез.

Сверху играл оркестр. Уже вовсю кружили пары. Но, как вам известно, дорогие мои, в этом доме, где царили слишком свободные нравы, во фраках вальсировали лишь мужчины, все женщины здесь были обнажены. Таковы были давние традиции этого дома. И именно сейчас эти самые традиции так раздражали его хозяина.

* * *

Накануне у Михайлова состоялся разговор со своей ненаглядной Машенькой.

– Мари, в сам Сочельник я должен быть с семьей – супругой и детьми. А после я дам небольшой бал здесь.

– Твое благородие, ты меня пригласишь на него?

– Нет, ma chère, тебя там не будет. Мало того, я закрою твою комнату на замок. У меня в гостях будут одни мужчины. Это – чисто мужская компания. Женщинам там нет места. И не возражай и не спрашивай меня ни о чем. Ты ляжешь пораньше спать. И даже если звуки музыки разбудят тебя, ты все равно должна лежать в своей постели. Я постараюсь среди ночи навестить тебя. Ты станешь меня ждать.

– Но…

– Никаких но! В этот раз ты должна слушать меня без пререканий, – в его голосе звучали металлические нотки. – Когда я справлю свой традиционный бал, мы будем вместе целую неделю. Я тебе обещаю. И я подумаю о том, чтобы съездить нам на недельку в столицу.

Маша захлопала в ладоши, а потом сделала вид, что немного обиделась. На самом деле, ей жутко нравилось, когда Михайлов приказывал ей. Металлические нотки в его голосе не на шутку возбуждали ее. Выслушав его внимательно, он обронила:

– А сейчас ты свободен? Сейчас ты не станешь меня запирать?

– Не понял.

– Все ты понял, твое благородие. Пойдем скорее.

– Ты прелесть, ma chère!

* * *

И вот уже в вальсе откружили странные пары, вот уже многие из джентльменов сходили с избранницами в свои будуары, чтобы сбросить первый накал бьющейся, словно фонтан похоти, как хитроумная Анна сменила состав девиц на более свежий, еще не тронутый дерзкими приапами.

Маша Курочкина, наша необычная героиня, с замиранием сердца слушала звуки, несущиеся из-за закрытых дверей. До нее долетала не только музыка, но и громкий мужской говор, звон бокалов, залпы пробок шампанского. Ей так хотелось посмотреть на весь этот праздник.

Меж тем внизу гости ждали традиционного представления, которое в Рождественские праздники устраивал хозяин поместья. Стайку обнаженных фемин украсили гирляндами цветов и тоненькими полосками прозрачного шелка. Сам хозяин переоделся в древнегреческий хитон, на голове его красовался золоченый шлем. Шкуры дохлого льва в этом доме не нашлось. Да и сия ноша была бы слишком тяжкой, учитывая ту роль, которую нынче играл Михайлов. А изображал он из себя Геракла. И спектакль этот носил вполне тривиальное название – «Тринадцатый подвиг».

Гости расселись по местам и приготовились лицезреть то, как на обширном ложе, застеленном шелком, возлежал хозяин поместья в образе мифического героя и время от времени сходился в пылком соитии с очередной «дщерью царя Феспия». До истинного подвига мифического героя, Михайлову, конечно, было далеко. Но, на то они и сказки, чтобы быть ложью. Однако благодаря недюжинной природной силе, а также любовным афродизиакам, коими поила его верная Анна, ряженому Гераклу удавалось сойтись с десятком наложниц. Все это сопровождалось одобрительными криками подвыпивших гостей, кои и сами не теряли времени даром. Каждый из них, выбрав свободную «дщерь Феспия», предавался с ней разнузданному греху. Таким образом, все гости были вовлечены в единую развратную оргию. Были здесь и двойные и даже тройные союзы. И лишь только удары гонга возвещали безумствующей толпе о том, что Геракл дефлорировал и спустил свое семя в лоно очередной претендентки.

* * *

И хоть Михайлов запер свою возлюбленную на ключ, в надежде, что она никогда не увидит то, что ее глазам было видеть не положено. Однако вышло все совсем иначе. У Анны хранились запасные ключи от всех комнат этого огромного дома. Она давно хотела разрыва в отношениях влюбленных, но не знала, как это сделать ловчее.

Она понимала, что сильно рискует, совершая неслыханную дерзость, однако, пошла на нее. В самый разгар праздника, никем не замеченная, он проскользнула на второй этаж, в покои Машеньки. И тихонько отворила дверь в ее комнату.

Маша не спала. Она услышала поворот ключа, и скрип двери. Она не заставила себя долго ждать. В одной батистовой, почти прозрачной рубашонке, она вскочила с кровати и, словно вихрь, вылетала из комнаты. Пробежала босыми ногами по коридорному ковру и встала за толстой мраморной колонной. Отсюда ей было отлично видно все, что творилось в огромном зале первого этажа. Она задохнулась от такого количества обнаженной плоти. Но более всего ее поразила широкая кровать. На белом шелке которой, ширились края кровавого пятна. А ее возлюбленный, грубо придавив рукой юное женское тело, входил в него с неистовым остервенением. И лицо его в этот миг казалось страшным. Серые глаза налились кровью, орлиный нос походил на острый клюв, узкая полоска губ приподнялась в хищном оскале. Он не просто скалился, он щерился, словно волк. А его добыча сминалась под натиском, боясь издать даже стон. Шлем Геракла давно валялся рядом. Волнистые мокрые волосы прилипли ко лбу.

Гулко ударил гонг, а вместе с ним раздался нечеловеческий крик ее возлюбленного. Ему вторили десятки обезумивших, сухих от жара страсти, осипших глоток.

Маша покачнулась и вскрикнула. И хоть этот крик был негромким, Михайлов услышал его. Красивое лицо исказила гримаса злобы.

«Как она посмела! Я же просил! Как она открыла дверь?»

Но он не стал долго думать. Он соскочил со своего ложа и в два прыжка оказался на мраморной лестнице. Через несколько ступеней, словно волк, он вбежал на второй этаж и схватил Машу за руку. Она закрыла от страха глаза.

– Ты ослушалась меня, дерзкая девчонка! Значит, я накажу тебя. Ты хотела увидеть все и узнать мою тайну – ты увидела ее. Но за вход в этот мир ты заплатишь большую цену!

Гости притихли, удивленные необычностью этой сцены. Все теперь наблюдали за Михайловым и маленькой девушкой, одетой в тонкую рубашку. Хозяин подхватил девушку на руки и сбежал с нею вниз. Анна стояла чуть в стороне и победно наблюдала за происходящим.

– Убрать грязные простыни! – зло приказал барин.

Анна быстро убрала окровавленные тряпки и перестелила все чистое.

– Раздеть и привязать ее! – плохо отдавая себе отчет, командовал он.

К Маше подлетели Анна и Морда и в мгновение ока сорвали с нее рубашку. Длинные русые кудри упруго разметались по белоснежной высокой груди. Гости с наслаждением рассматривали тоненькую и соблазнительную фигурку новенькой. Карие глазищи испуганно таращились по сторонам, в них закипали слезы.

– Нет! – крикнула Маша. – Роман Алексеевич, не надо!

Но ее уже никто не слышал. Руки и ноги ей привязали четырьмя веревками. Худенькое тело распласталось по периметру кровати. Веревки плотно притянули к кольцам кровати. Она лежала подобно морской звезде, животом на кровати. Сзади ноги были раздвинуты настолько широко, что всем гостям были видны малейшие детали ее растянутого лона.

– Морда, бей ее. Я скажу, когда будет довольно! – все также зло приказал барин.

Маша вся сжалась, сердце колотилось так, что его стук слышен был и в голове, и в том месте, которое так жестоко открыл на всеобщее обозрение ее любовник.

В воздухе послышался визг розги, а после раздался хлесткий удар. Маша вскрикнула. Ее жалобный, полный отчаяния крик больно ударил сердце Михайлова. Но вместе с этим криком в нем поднимался дух злобного чудовища. Он снова вспомнил себя, того, кем был до встречи с ней.

– Еще! – командовал он.

Морда с наслаждением исполняла его приказы. На Машу обрушились все новые и новые удары. Уже кровь сочилась из моментально вспухших рубцов на узкой спине.

– Твое благородие, бей ее до смерти, – раздался в ушах шепот Анны. – Забей суку. Она ведьма.

И где-то, на краю сознания, он понял, что не должен продолжать. Что должен вовремя остановиться. На излете он поймал очередной удар Морды, который пришел по его руке и рассек до крови его собственную ладонь. Гости вскрикнули.

Он приказал отвязать Машу, взял ее на руки и, пошатываясь, понес на руках по мраморным ступенькам, на второй этаж своего дома. На самом верху он остановился и, обернувшись к гостям, негромко произнес:

– Праздник закончен! Проваливайте, господа!

* * *

Почти две недели Маша не вставала с постели. После порки у нее началась горячка. Михайлов сидел сутками рядом и успокаивал ее в горячечном бреду. Анна вызвалась помогать ему. Она принесла от лесной знахарки какую-то лечебную мазь и натерла ею раны на Машиной спине. От этой мази они стали заживать быстрее, а жар спал.

Девушка лежала молча. Говорил один Михайлов. Много раз он просил у нее прощения, объясняя жестокость своего поступка большим количеством выпитого вина и курением заморской травы, от которой теряется рассудок. Он вставал на колени, откидывал тоненькое одеяльце и мелкими поцелуями целовал ей кожу рядом с заживающими ранами.

Он немилосердно корил себя за необоснованную жестокость, каялся, в душе называя себя мерзавцем, негодяем и упырём.

«Михайлов, ты не просто сладострастник. Ты еще и тиран», – горестно думал он.

Он пытал Анну на предмет того, каким образом Маша умудрилась покинуть запертую комнату. Но Анна клялась всеми святыми, что знать не знает об этом странном происшествии.

– Милостивый государь, хоть пытай меня, жги каленым железом, понятия не имею, отчего такой афронт приключился.

– Афронт?! – злобно переспрашивал ее барин. – Да не афронт, голубушка! Я чуть от дури и вина девку насмерть не запорол. Не ты ли, щучья твоя харя, мне рядом в уши лила: бей, мол, до смерти?

– Свят, свят, батюшка! Ты и вправду много хлебнул тогда, вот и послышалось тебе спьяну, да привиделось. Гостей всех матерно обругал. Прогнал с порога.

– Не трепи… Я просто им сказал проваливать, – досадовал барин.

* * *

– Машенька, любимая, прости меня, старого дурака! – умалял он. – Нет мне оправдания.

Она гордо отворачивалась от него даже тогда, когда спина ее совсем зажила.

– Ну хочешь, я поеду сегодня к нотариусу и составлю тебе новую вольную?

– Хочу… – насупившись, отвечала она.

– Раз хочешь, так и сделаю, – соглашался он. – Хочешь, найдем мы твоего Андрея, и сосватаю я вас. Мало того, приданое богатое дам за тебя?

– Хочу…

– Ну, будь по-твоему, – в голосе послышался металл.

Он тяжело поднялся и пошел прочь из ее комнаты.

Но не успел он дойти до двери, как она пулей опередила его и бросилась ему сзади на шею.

– Машенька, любовь моя, ненаглядная! – он обнял ее крепко. В серых глазах стояли слезы. – Никому я тебя не отдам.

– Неужто и впрямь отдал бы Андрею?

– Не отдал бы. Скорее жизни бы себя лишил. А там уж – иди куда хошь.

Они целовали друг друга так, будто не виделись целую вечность. И она снова так крепко и нежно обнимала его за могучую шею.

Он взял ее на руки и отнес на кровать. В этот раз их соитие было не столько страстным, сколько полным нежности. А после они долго лежали рядом и смотрели друг другу в глаза.

– Хочешь, я завтра же распущу весь свой срамной гарем?

– Сколько их у тебя? – робко спросила Маша.

– Сто пятьдесят душ.

– Ого! И все красивые?

Михайлов вместо ответа тяжко вздохнул.

– Распустишь, и куда они пойдут? Сейчас зима. Околеют еще в лесах.

– И то верно. А что с ними делать?

– А ты покажешь мне их?

– Ну, зачем тебе?

– Не знаю я, твое благородие. Я хочу хоть разик увидеть тех же самых, что были тогда на празднике, голыми… И чтобы ты при мне с ними…

– Ты что?! – опешил Михайлов.

– Не знаю, от мыслей об этом у меня аж дух заходится.

– Ты так не похожа на других женщин.

– И еще я хочу, чтобы они меня ласкали, по очереди.

– Пусть будет по-твоему.

– Когда?

– Да хоть сегодня велю привести тебе с десяток.

Удивленный таким поворотом, Михайлов почесал русый затылок, но исполнил просьбу своей ненасытной до утех любовницы.

В назначенный вечер он не повел Машу в подвал, Михайлов все еще побаивался показывать своей возлюбленной все откровенные прелести двух пыточных комнат. Как и не хотел ее встречи с прежними подругами – Аленой и Ириной.

Поэтому он велел Анне привести прямо в комнату к Маше, вечером, с десяток хорошеньких, юных дев в обнаженном виде. В комнате Маши было жарко натоплено, и горело множество свечей. Она сама, словно королева, уселась в высокие подушки и скинула с себя нательную рубашку.

Одна за другой девушки робко зашли в барские покои. Анна их выстроила в шеренгу.

– Можешь идти, – Михайлов приказал Анне удалиться.

Она, сжав зубы от разочарования, исполнила его просьбу. Как ей было не по душе то, что эта молодая крестьянка стала постепенно превращаться в мадам де Помпадур местного пошиба. Анна ненавидела Машу всей своей черной душой и знала, что рано или поздно придет для новоявленной королевы час неминуемой расплаты.

А пока Маша чувствовала себя некоронованной королевой при сильном и властном короле, которому подчиняются все, от мала до велика. Маша подозревала, что это счастье не может длиться слишком долго, а потому пила его большими и жадными глотками.

– Роман Алексеевич, – говорила она сбивчивым голосом. – Я сяду в подушках и раздвину ножки, а они пусть по очереди подходят ко мне и лижут мой секель. Какая лучше всех это сделает, ту мы наградим. Хорошо?

– Хорошо, Машенька, – отвечал ей довольный Михайлов.

А потом начинался сам спектакль. Маша закусывала губы, мычала от удовольствия, легонько прикасалась к плечам девиц, давая команды менять друг дружку.

В перерывах между сменами Михайлов видел, как ее маленькая вагина блестит от обильно текущих соков, а секель торчит на целый вершок. После пяти девиц Маша, наконец, кончила, выкрикнув что-то непонятное. Голова ее запрокинулась назад, волосы разметались по подушке. В эти минуты она была очень красива.

– А теперь, любимый, возьми меня прямо при них.

Михайлов, дрожа от вожделения, ставил Машу на колени и с силой входил в нее сзади.

Потом, после небольшого отдыха, она приказывала всем девушкам, также, по очереди, ласкать барина ртом. Но не давала его горячему семени выстрелить в чужое горло. Она сама, словно жадная хищница припадала к живому источнику, слизывая последние капли. Она высасывала своего Михайлова досуха.

Потом они засыпали в объятиях друг друга, приказав Анне увести девиц.

– Покажи мне свои подвалы, – уговаривала Маша своего любовника поутру.

– И не проси, не покажу, – стыдился он.

Но однажды, после многочисленных Машиных просьб, Михайлов сдался.

– Только мы пойдем туда ночью, когда все девы спят. Мы не станем никого будить. Хорошо?

– Ну-уу-уу, так неинтересно… – канючила Маша. – Приведи ко мне хоть одну девочку. Ты ее возьмешь, а я посмотрю. Нет, лучше двух. Ну, пожалуйста.

– Я просто покажу тебе свою «пыточную». И все! – деланно нахмурился Михайлов.

Когда наступила полночь, любовники оделись, и словно ночные тати, вышли на улицу. По скрипучему снегу, в свете рогатого месяца, они обошли здание, отомкнули ключом флигель и спустились в подвал. Здесь стоял полумрак. Было тепло. Все девицы крепко спали. Комнаты их были плотно закрыты. За этим всегда следила Анна. Маша шла по подвальным коридорам и рассматривала стены. На некоторых стенах висели картины – обнаженные прелестницы играли с толстыми амурами, волосатые сатиры прятались в гротах, высматривая фигуристых нимф.

– Уже интересно! – прыснула в кулачок Маша.

– Тсс, тихо. Не шуми. Все спят, – отвечал ей Михайлов.

– А жаль… Я хочу увидеть многих девушек. Я хочу их всех трогать за груди. И не только.

– Ты сумасшедшая, Машка, – восхищенно отвечал барин. – В первый раз я встречаю такую похотливую молодую бабенку.

Когда они зашли в одну из «пыточных» Михайлова, Машины глаза загорелись от удивления. Она медленно ходила от стены к стене и рассматривала множество экспонатов этой странной комнаты.

– А это что? – тонкие пальчики с любопытством трогали различные плети и наручники. Правда, при виде ведра с розгами, ее лицо чуточку омрачилось.

– Убери это.

– Уберу, – пообещал он. – Ничего не бойся. Тебя это не коснется. Никогда.

Она кивнула.

– Может, уйдем отсюда? – нахмурился он.

– Нет, милостивый государь, я столько времени мечтала здесь оказаться, а ты хочешь меня увести.

– Ну, гляди у меня! – он сделал страшные глаза.

С этими словами он крепко взял ее за руку и завел за ширму. Там стояло довольно странное сооружение из дерева, похожее на деревянное кресло. Маша и охнуть не успела, как он легонечко толкнул ее прямо на него.

– Снимай юбку и рубашку. Мне нужен твой низ, – горячий шепот вливался в ее уши.

– Одним движением она скинула с себя домашнюю юбку и пышный подъюбник. Без дополнительных просьб Маша сняла и верхнюю шелковую кофту, оставшись совершенно голой в одной полупрозрачной батистовой сорочке, чуть покрывающей тугие груди.

– Раздвинь ноги, – командовал барин.

Его слегка потрясывало от вожделения.

Маша с готовностью исполняла его просьбы. Специальными кожаными ремнями он затянул ей щиколотки в конце подставок для ног, и широко развел ноги.

– Прости, ma chère, но я свяжу тебе и ручки. Ты не должна шевелиться.

– А как я буду двигаться навстречу? – наивно спросила она.

– Уфф, ты точно одержима. У тебя лишь одно на уме!

– Любимый, нет ничего слаще твоего движения во мне. Но я не умею лежать при этом ровно. Я должна насаживаться на тебя.

– Машка, у меня и без этих приспособ скоро х*й треснет. Я сейчас не выдержу этого спектакля и просто вы*бу тебя.

– Ну, нет… Так не интересно. Продолжайте, ваше благородие. Ах! – и она откинулась на спинку кресла. Её зад поддался навстречу. – Я вся в вашей власти.

Михайлов подошел к шкафу, отпер его и достал с полки деревянное дилдо.

Маша посмотрела на него с восхищением.

– О, я поняла твой замысел. Скорее… – она тяжело дышала.

Через некоторое время она попросила второе, чуть толще. Михайлов исполнял ее просьбы, шалея от удивления.

– Не оставь без внимания и мою вторую дырочку, – горячечно шептала она.

– Машка, ты вся течешь…

– Сильнее – хрипела она. – Господи, как хорошо!

Во время этого пиршества плоти Михайлов ласкал своей любовнице все мыслимые и немыслимые места. В ход пошли мягкие кисточки для клитора, зажимы для сосков и даже китайская банка. В конце всей жуткой фантасмагории, барин легонечко стукнул Машу по распухшей и возбужденной горошине клитора, и Маша с криком кончила. Несмотря на толстые стены, весь нижний этаж флигеля содрогнулся от протяжного стона.

– Вот и таись с тобой. Сейчас не только девки проснутся, но вообще весь дом, – с усмешкой констатировал он.

– Любимый, привяжи теперь меня задом и войди в меня сам.

– Я сделаю это. Только, увы, я не смогу в этот раз долго… Ты сводишь меня с ума.

* * *

Однажды, приехав из основной усадьбы, он снова застал Машу за разглядыванием анатомического атласа.

– Ma chère, признаюсь, что в здешних местах я не встречал девушки более пытливой и охочей до наук.

– Роман Алексеевич, ты ездишь по делам, общаешься, ведешь умные разговоры, но и мне хочется познавать что-то новое.

– Это анатомический атлас Буяльского[25]. Ты смотришь картинки устройства женского таза.

– Да, я поняла это.

– Зачем тебе эти страсти?

– Роман Алексеевич, грешно сказать, но я хочу столько нового познать о женском теле.

– Интересно… – он приподнял бровь.

– Ну, не знаю… Как только я стала женщиной, благодаря тебе, не было и дня, чтобы я не благословила свой род и мать природу. Господь во мне все так ловко устроил. У меня столько приятственных мест. И все их трения меня приводят в сладкий трепет.

– Какая ты смешная.

– Я скажу по секрету, что самый важный орган во мне – это секель, чуть краснея, прошептала она.

– Правда?

– Да, – захихикала Маша. – И ты так хорошо мне его ласкал в прошлый раз. И хлопнул когда. Так… О, боже! Я снова тебя хочу.

Через час они лежали в обнимку в постели.

– Мне интересно, а другие девы столь же страстны, как и я?

– Признаюсь, мой друг, что ты у меня редкий экземпляр. Отчего я тогда влюбился в твои глаза? Я будто прочел в них все это. Будущее. Все, что нас ныне так крепко связало.

– Роман Алексеевич, любимый, а давай мы снова сходим в твои подвалы.

– А сейчас зачем?

– У тебя есть пара девственниц?

– Есть и не пара. Видишь ли, дорогая, после того, как я сошелся с тобой, я плохо исполняю свои «султанские» обязанности, – усмехнулся он. – Некогда мне девок портить, когда рядом такая фурия ночами спать не дает.

– Вот и отлично. Прикажи, твое благородие, завтра приготовить двоих.

– Зачем?

– Я хочу, чтобы ты при мне их испортил. Как тогда, в праздничную ночь. Я хочу видеть сама, как твой х*й входит в их тела, а по ногам струится кровь. Меня это жутко возбуждает. Ты будешь с ними груб, но не сильно. А потом мы их отпустим, а сами вернемся в спальню.

– Разве я могу тебе отказать? Чувствую, что поторопился я с желанием, распустить всех девок. Похоже, ma chère, в твоем лице я нашел достойную либертинку. И кто бы мог подумать, что у простой крестьянской девушки могут быть такие наклонности? А тебе ведь только шестнадцать. А что станет с тобой лет эдак в двадцать пять?

– В двадцать пять я постарею, – легкомысленно отвечала она. – А кто это – либертинка? – она нахмурила лоб, будто пытаясь что-то припомнить. – Что-то знакомое.

– Найдешь в моих книгах. Ты же охоча до наук. Я подскажу: ищи в трудах Кальвина. Правда, там все по-французски написано. Но у меня и словари есть.

– Разберусь, – деловито ответила Маша, сверкнув горящим взором карих глаз.

«Что за дух находится в этом хрупком теле? – подумал Михайлов. – Иногда, глядя в эти темные глаза, я чувствую равную себе душу. Ничего не понимаю. Откуда?»

Ночью они вдвоем спустились в заветные подвалы. Теперь Маша двигалась более решительно. На пороге «пыточной» она скинула беличью шубку и осталась в домашнем платье, без корсета и лишних юбок.

– Присядь, дорогая, в кресло, – предложил Михайлов. – Я приказал Анне приготовить двух юных прелестниц. Я их купил год тому назад, совсем молоденькими. В соседнем уезде. За год они вошли в сок, и по моему разумению, готовы к плотским отношениям.

– Ты сам определил их готовность? – с волнением спросила Маша.

– Нет, мой приказчик Никифор! – фыркнул барин.

– Ну, хорошо… Веди их скорее. Они ходили в баню?

– Анна хорошо исполняет свои обязанности, – отвечал Михайлов. – Гигиена у нее на первом месте.

Через несколько минут сам барин привел за руку и легонько втолкнул в дверь двух девушек. Это были две испуганные молодые крестьянки. Одна была черноволоса и чуть полновата, другая – менее справная, чем ее подруга. Цвет ее волос был почти белокурым. Обе девушки казались довольно симпатичными. Михайлов завел их в комнату. А сам сел на свой резной старинный стул, обтянутый красным сафьяном.

– Распоряжайся! – кивнул он Маше. – Это твой спектакль. Я пока лишь зритель.

Маша немного покраснела, но быстро оправилась от смущения. Она решительно встала и подошла к стоящим напротив нее девушкам.

– Я приказываю вам снять свои рубахи, – твердым и властным голосом произнесла она.

Девицы, обученные беспрекословно повиноваться, сняли тонкие срачицы. Маша внутренне охнула от ослепительной белизны обнаженных тел. В ярком свете свечей были отчетливо видны все детали их фигур. Больше всего Машу заинтересовала та девушка, что казалась полнее. Решительным шагом она подошла к последней и уставилась на чуть свисающие книзу полные груди с коричневатыми ореолами расплывчатых сосков. Машины пальцы скользнули по груди черноволосой крестьянки. Та вздрогнула и выпрямилась. Темные соски вмиг затвердели.

– А ты прав, Роман Алексеевич, они не просто созрели. Их давно уже можно было… – она недоговорила, а смущенно хихикнула.

– Как тебя зовут? – спросила Маша у толстушки.

– Параскевья, – шепотом отвечала та.

– Ты знаешь, для чего тебя сюда привели?

– Знаю, – прыснула в кулачок крестьянка.

– И ты не боишься?

– А чего бояться?

– А и в правду, чего тебе бояться?

Маша обошла девиц сзади и потрогала их ягодицы.

– Вас когда-нибудь пороли розгами?

– В детстве було как то, – отвечала словоохотливая Параскевья.

Маша шлепнула девицу по толстому заду. А потом посмотрела на сидящего на стуле Михайлова.

– Сударь, я бы попросила вас всех своих наложниц кормить лучше. Мне нравятся вот такие формы.

Михайлов хмыкнул.

– Наклонись! – вдруг скомандовала она девице.

Та исполнила ее просьбу.

– А тебя как зовут? – обратилась она к блондинке.

– Дуняшей, – хриплым голосом отвечала вторая.

– И ты наклонись.

Блондинка тоже исполнила Машин приказ.

– Теперь обе встаньте на четвереньки, как собачки.

Девки исполнили и эту просьбу.

– Смотри, Роман Алексеевич, зад Парашки куда аппетитнее, чем у Дуньки, – она рассмеялась.

– Поднимитесь.

Девицы повиновались.

– Скажите, вы хоть раз испытывали женское наслаждение через ласки руками?

– Как это? – спросила бойкая Парашка.

– Ты сама себя трогала пальцем между ног.

– Мамка не разрешала. Сказала, что если увидит нас с сестрой за рукоблудством, то на горох поставит.

– А вы всегда такие послушные были? А ну, сядьте обе на лавки. Сейчас я научу вас испытывать наслаждение.

Девки сели на лавку.

– Раздвиньте ноги и начинайте теребить секель пальцами. Прямо при нас. И ноги шире…

Те неумело подчинились.

– Быстрее двигайте рукой.

Маша наклонялась к каждой и следила за их реакцией.

– Стойте, а теперь сядьте ближе и трите друг у друга.

Послышались первые вздохи. Дыхание девок усилилось.

– Стойте снова. Ты, Парашка ляг на лавку и раздвинь ляжки, а ты, Дуня, наклонись и лижи у нее там.

– Сильнее, а ты губы-то оттяни пальцами.

Через минуту Парашка схватилась за светлую голову подруги и с силой прижала ее к своему паху. Полное тело сжалось в конвульсии, а из груди вырвался крик и матерное слово.

– Простите… – еле ворочая языком, прошептала сладострастница.

– Прощаем, – улыбнулась Маша. – А теперь поменяйтесь местами. Теперь ты, Парашка будешь лизать у Дуньки.

Блондинка содрогнулась в сладостной разрядке еще быстрее, чем ее полная подружка. После обе сидели чуть растрепанные, смущенные и счастливые. Причастность к радости, которую нечаянно испытала их плоть, сделала их глаза блестящими и томными.

– А теперь, мои хорошие, вам придется чуточку потерпеть. Ваш барин сделает из вас настоящих женщин. Начнем с тебя, Парашка. Обопрись об лавку и встань к барину задом. Маша посмотрела на Михайлова. Он давно уже снял штаны и сидел лишь в одной рубахе. Толстый член давно стоял на изготовке.

– Машка, ты точно этого хочешь?

– Ужасно хочу… – с придыханием отвечала она. – Ты сделай все как положено. Но кончишь лишь в меня. Я буду третьей.

– Ох, и трудную ты мне задала задачу. Это же надобно сдержать себя. Ну, будь по-твоему.

Первой протяжно вскрикнула полненькая брюнетка. Маша с наслаждением смотрела за тем, как толстый член барина таранил девичью плоть. Парашка вся выгнулась от боли, и, сжав губу, заскулила. Смуглые ягодицы колыхались от резких выпадов барина.

– Остановись… – распоряжалась Мари. – Теперь Дунька.

Дунька закричала хриплым голосом. По бледным щекам закапали слезы.

– Терпи… – шептала Маша и теребила девке тугую грудь. – Не спускай в них. В меня. В меня… – шептала она.

Михайлов сжал упругие тестикулы. Он рычал от вожделения.

– Быстрее иди ко мне, – теперь он командовал Маше. – Становись рядом и поднимай свои юбки. Рядом! Скорее.

Сам он на минуту отошел в сторону и над широким тазом полил себе на член водой – ополоснул его от чужой крови. Вода в тазу стала розовой. Обе девки сидели на лавке и с интересом смотрели на то, как барин, держа Машу за длинные волосы, входил в ее скользкое и тугое нутро. Маша при этом крутила задом и стонала от наслаждения. А в конце закричала так, что стены старого флигеля снова дрогнули, потревожив крепкий сон его многочисленных пленниц.