Наутро Маша проснулась в плохом настроении. Тёти дома уже не было. Из головы до сих пор не выходил вчерашний праздник. Она с грустью вспомнила и о потонувшем в реке венке, и о том, что далее произошло в лесу. Страшнее всего были воспоминания о седой ведьме. Ее странные слова не давали покоя.
Маша попила козьего молока и съела кусочек хлеба. Надо было прибирать в горнице, но совершенно не было сил. Она села возле окошка и стала расчесывать волосы. Мысли унеслись к любимому.
«Только две недели. Только две недели, и он приедет», – думала она с надеждой.
Ее мысли прервались резким стуком в окно, Маша вздрогнула. Во дворе стояла незнакомая пожилая женщина в плаще. Из-под плаща виднелось что-то пестрое. Она улыбнулась какой-то натужной улыбкой и помахала рукой.
Маша распахнула окно.
– Здравствуйте, вам кого? – с участием спросила она.
– Тебя Машенькой зовут? – ласковым голосом отозвалась женщина.
– Да…
– Машенька, я сегодня от самой зари иду из соседнего села. Пришла к своим родственника дальним, а они в поле. А я так пить сильно хочу, и ноги гудят. Не впустишь меня ненадолго?
– Конечно, – с готовностью отозвалась Маша. – Заходите на крыльцо, я вам открою.
– А собаки у вас нет?
– Есть, но она старая и добрая, – засмеялась девушка.
И пошла открывать незнакомке.
Перед самой дверью сердце заныло, будто в него кольнули иглой. Но Маша отмахнулась от дурного предчувствия.
Дверь со скрипом отворилась, и дама решительно шагнула в горницу. Она улыбалась яркими губами. Одета незнакомка была дорого. Так одевались только городские барыни.
– Ну, давай знакомиться, – ласково предложила она. – Меня зовут Анной Ивановной. Я сестра нашего барина. Он мне рассказывал о тебе.
– Он? Обо мне? – Маша растерялась.
– Да, представь себе, он хвалил тебя.
– Зачем?
– Н-уу-уу, как зачем? Говорит, что знал твоего доброго отца, и, мол, у такого хорошего человека выросла такая славная дочка, – Анна Ивановна склонила голову набок. – Ну, что девица, скажу, что прав мой братец. Хороша ты, Маша. Жаль, что не наша.
Маша сильно разволновалась. Она вдруг вспомнила слова тётки о том, что у барина, в его тайном гареме, распоряжается именно его сестра.
Маша сразу же изменилась в лице. Выражение стало строже. Повисла неловкая пауза.
– Ну что, девица, может, чаем меня напоишь? Или хотя бы воды испить дашь?
– Я могу и самовар поставить, – растерянно пробормотала Маша.
– Ставь!
Женщина скинула плащ. Под ним красовалось яркое вишневое платье, городского модного фасона. В ушах блестели золотые серьги с рубинами.
– Как вчера погуляли? Хороша была Купальская ночь?
– Хороша, – тихо отвечала девушка.
Она ставила самовар и чашки, но сама настороженно поглядывала на незваную гостью.
– Значит, ты Машенька, у нас девушка вольная? Так?
– Так.
– А можешь ли показать свою грамоту?
– Зачем? Нет, она у тёти спрятана.
– Да где же ее прятать-то, кроме дома или сарайки? Все здесь ведь лежит? Так? – гостья бегло осмотрела горницу. Куний взгляд уперся в кованый сундук. – А вот, видно, в этом сундуке она и лежит. Я угадала?
Маша покраснела.
– Угадала, – Анна насмешливо вскинула голову.
– Анна Ивановна, у меня кроме баранок ничего нет к чаю. И вообще – приходите лучше, когда тётя будет дома.
Маша соскочила со стула. Но женщина оказалась ловчее – она обежала вокруг стола и острыми ногтями крепко вцепилась в девичью руку.
– Сиди. Успеешь набегаться, сорока! Слушай меня. Будешь умницей, барин пожалует тебе денег кучу. Заживете с теткой, как барыни. Шелков даст, ситцев, конфет мешок, дом новый отстроит. Чего ни пожелаешь – все получишь. Соглашайся, дурочка, добром. Пойдешь к нему на свидание – все получишь, а не пойдешь, худо тебе будет, и тетке твоей. Мой хозяин привык своего добиваться.
Маша с трудом вырвала руку и отбежала в сторону.
– Уходите! Уходите сами и передайте своему барину, что я – вольная! И никогда его не стану. У меня жених есть, Андрей. И у нас осенью свадьба!
– Ну-ну! Я-то уйду. Только и цыплят по осени считают. Ох, и далеко до осени. И жених твой далеко, а Роман Алексеевич – рядом. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.
Она еще раз злобно оглядела Машу с головы до ног, усмехнулась, взяла небрежно плащ и вышла из дому.
Маша осталась сидеть на лавке. До самого вечера она тряслась от страху.
Вечером она все рассказала тетушке.
Та с тревогой восприняла новости и все подробно расспросила. Ольга Григорьевна медленно встала и пошла к кровати. Не разбирая постель, тетка склонилась к подушкам. Взгляд бедной женщины будто застыл.
– Тё-ё-тя! Ну, тё-ё-тя! Ну, не молчи.
– Горе нам, Машенька. Чует мое сердце… Эх, пережить бы лето, да успеть тебя замуж выдать. Глядишь бы, удалось от супостата отвязаться. Но, видно, опоздали мы.
– Тетя, но только две недельки-то всего… И Андрюша приедет.
– Когда враг у ворот, счет на часы идет. Господи, спаси, сохрани и помилуй нас, грешных. Дай бог, чтобы и вправду твой Андрюша скорее приехал.
Тетка пошла к образам, упала на колени, и истово молилась вплоть до зари. Но бог не услышал ее молитв.
Два дня прошли спокойно. Ольга Григорьевна и Маша жили своей привычной жизнью: тётка ходила на работу, на кухню к барину. Маша оставалась на хозяйстве.
На третий день тетка пришла домой бледная. Сказала, что с животом полдня промаялась. Есть не стала, только воду пила. К утру совсем не смогла подняться с постели. Когда Маша проснулась, то с удивлением обнаружила, что тетя все еще не встала со своей широкой лавки.
– Тётя Оля, ты почему не встаешь? Ты проспала? Тебя же повариха потеряет.
– Маша, подойди ко мне, – шепотом отозвалась тётя.
Маша махом слетела со своей кровати и едва не ударилась ногой об пол.
– Сиротка моя, худо мне, – спекшимися губами прошептала тетка.
Вместе с отрывистыми фразами с ее губ текла кровавая пена.
– Тётя, господи! Что с тобой? – запричитала, заохала Маша.
– Отравили меня, деточка! Отравили-ии-ии.
– Как же, тетя?
– Кто – не знаю. Вчера за обедом, когда квас пили, кто-то окликнул меня. Я вышла из-за стола и пошла из кухни, посмотреть. Гляжу – нет никого. Я вернулась. Села пить, но квас мне горче показался. Еще тогда предчувствие в душу вошло. А как выпила, подняла глаза, смотрю – рядом Анна стоит, смотрит на меня пытливо. Лицо от ухмылки скособочено. А чего бы ей у нас на кухне делать? Только я встала, гляжу – она кружку мою пустую куда-то умыкнула. Через час уже мне худо стало. С отхожего места полдня не вставала. Живот так крутило – сил нет. Но думала – пронесет. Однако нет, не пронесло. Силы меня оставляют с каждой минутой. Маша, умираю я, – тетка закрыла глаза.
– Тётя Оля! Не умирай! С кем я-то останусь?!
– Прости меня, девочка, не уберегла я тебя… Бе-ре-ги се-бя… Бе-ре… – с этими словами тётка испустила дух.
Похороны прошли уже на следующий день. Маша сидела, словно онемевшая. Ей казалось, что она заснула, и видит кошмарный сон. Приказчик Никифор, сорокалетний худощавый мужик с вечно злым выражением лица, выделил на похороны немного денег, приказал вырыть на погосте могилу, в том самом месте, где была похоронена вся Машенькина семья.
Народу на похоронах было мало – несколько соседок и безногий инвалид Савелий.
Перед похоронами старенький дьяк отпел Ольгу Григорьевну. В грубо обструганном гробу она лежала, словно живая – тонкие, заострившиеся черты тронуло какое-то вселенское умиротворение – будто она узнала наконец тайну своей недолгой и такой тяжкой жизни и короткой, внезапной смерти. И тайна эта принесла ей покой и долгожданное блаженство.
Когда Маша вернулась с деревенского погоста, дверь в их с тёткой избу оказалась взломанной. Маша вбежала в горницу. Всюду царил беспорядок. Но самым главным было иное. У старого кованого сундука был сбит топорищем крепкий замок, всюду валялась желтая от времени щепа. Все нехитрое содержимое, все тёткины припасы – свертки ситца, салоп, две шубы, детское приданое, отцовы рубашки, материно подвенечное платье – все валялось прямо на полу. А под каблуками новых Машиных туфелек, словно кусочки стекла, хрустели карамельки старого ландрина – тёткино сокровище.
Маша присела к сундуку. Руки стали медленно собирать все назад. И только тут ее осенило: в сундуке не было перевязанной стопочки отцовских сбережений и свертка с «Вольной грамотой». Воры украли самое важное – они украли ее свободу.
– Тётя, отчего ты не забрала меня с собой? Сейчас я пойду на погост и останусь там, пока сыра-земля не заберет мою душу.
Она и намеревалась так сделать, только перед этим решила зайти к своей подруге – Аленке Зотовой. Она уже несколько дней не видела Аленку. Отчего-то ее не было даже на похоронах.
В доме Аленки не оказалось. Маша с трудом нашла ее в хлеву. Та сидела на низенькой скамейке, предназначенной для дойки коровы, и тихо плакала.
– Аленушка, что с тобой? – спросила ее Маша.
– Худо мне, Машенька, смерть моя пришла.
– Расскажи ты толком, – трясла ее за руку Маша.
Она не ожидала, что вместо собственного утешения, ей придется утешать подругу.
– Моего Евгения отдали вчера в солдаты. Пришел приказчик и под конвоем увел его. А мы свадьбу осенью играть собирались. А сегодня к моим родителям заявилась Анна Ивановна и велела мне на барщину собираться, в дом к барину служить. Знаю я, какую работу мне там приготовили. И Иринке нашей, малой, вместе со мной сказали собираться. Больше пока никого не взяли. Хорошо, что ты, Машка, вольная. Хоть у тебя счастье с Андреем будет, – Аленка горько заплакала. И только тут Маша увидела в ее руках веревку.
– Ты что! Грех-то какой, – горячо заговорила она, на время позабыв, что и сама только недавно собиралась идти на погост и там умереть. – Выбрось из головы! Авось не пропадем.
– А ты-то тут причем? – захлебываясь слезами, еле дыша, спросила у подруги Алена.
– Аленушка, у меня тётя умерла. Я одна совсем осталась. И вольная моя пропала. Украли все. И волную и деньги.
– Как же?! – подруга от удивления перестала плакать. – Когда?
– Вчера она только умерла, а сегодня утром уже и схоронили. Жара стоит, староста сказал, надо быстро хоронить. И что, мол, болезнь у тёти может быть заразная… Народ побоялся даже на похороны прийти. А я-то знаю, что тётю Олю отравили.
– Кто?
– Анна Ивановна. Наверное… Точно не знаю, но тетя ее подозревала.
– Пробралась-таки крыса и к тебе. Недаром все наши веночки камнем на дно пошли. Не помог даже заговор. Меня с Иринкой завтра поведут к барину. Кончилось мое счастье.
Маша плохо помнила, как прошла ночь в тёткиной избе. Она почти не спала. Среди ночи ей показалось, что возле открытого сундука сидит призрак Ольги Григорьевны и тихонько плачет, держа в руках жестяную коробочку ландрина. Маша окликнула тетю, но призрак тут же растаял. За окном забрезжил слабый рассвет.
Машенька сама подоила козу и покормила кур. Затем она переплела косу и села возле окошка, ждать Андрея.
«А вдруг, сжалится надо мной господь? Вдруг Андрей приедет и во всем разберется», – утешала себя Маша.
Но вышло все иначе. К концу этого же дня к ней в дом пожаловал господский приказчик Никифор.
– Мария Васильевна Курочкина, прошу вас предъявить мне вольную грамоту, – строго потребовал он.
– У меня нет ее, сударь, – тихо отвечала Маша.
– А где же она?
– Ее украли вместе с деньгами.
– Вы уже заявляли в полицию?
– Я не знаю, куда надо идти, чтобы заявить, – ответила Маша, сильно волнуясь.
– Дядя Никифор, отвезите меня в полицейский участок или к уряднику. Я пожалуюсь там на кражу. А потом, тётя мне говорила, что второй экземпляр волной должен быть в бумагах старого хозяина.
– Так он же умер! – фыркнул приказчик.
– Но разве у него нет шкапа, где хранятся все документы?
– Шкапов в господском доме не одна дюжина. Почем мне знать, в каком из них может быть твоя вольная.
– Так вы бы поискали, дядя Никифор, – взмолилась Маша.
– У меня что, дел, что ли других нет? Сенокос скоро, а потом и жатва. Вот, стану я еще по господским шкафам лазать.
– Но, что же мне делать? – запаниковала Мария. – Дядя Никифор, у меня жених ведь есть, Смирнов Андрей.
– Кто-кто? – рассмеялся приказчик. – Тебе, дева, голову-то не напекло? С чего бы сам Смирнов к такой голытьбе сватался?
– Но, это правда… – менее уверенно заявила Маша. – Он приедет и обязательно разберется и с полицией, и с ворами, укравшими вольную.
– Вот как приедет, тады и разговор другой будет. А пока объявляю тебе господское решение. Собирай свои пожитки, и я отвезу тебя в девичью. Там тебе работу дадут, все как положено крепостной. Потому, как волную свою ты предъявить не можешь.
– Но, как же так? – у Маши дрожал подбородок, она пятилась от приказчика.
– А чего это, ты, девка, сырость тут разводишь? Тётка твоя померла – царство ей небесное. На все воля божья… Так не одной же тебе в доме торчать? Пойдешь туда, где весь народ – к девкам и бабам. Там и веселее. И тётку помянёте. А ежели объявится твой жених, так он сам разберется с нашим хозяином. Так? Так! – приказчик сам удивился простоте и логичности своей речи.
– А коз куда? И кур?
– А их я себе во двор заберу. Пусть скотинка у меня пока поживет. Сегодня вечером всех и заберу.
– А собаку?
– А собаку, дева, некуда мне брать. Я отвяжу ее вечером. Пусть на улице кормится.
– Но как же… Жучка старенькая, – заплакала Маша.
– Цыц, не трави душу. Нету у меня времени разбираться с твоей псарней. Коз и кур, сказал, заберу…
Конец разговора проходил уже на крыльце. Приказчик укладывал в тарантас нехитрые Машины пожитки.
Со стороны подклета вышел высокий и худой Витька Брызгалов. У него на длинной веревке была привязана старенькая и седая Жучка. Собачка дернулась в сторону хозяйки и захлебнулась от лая. Маша бросилась к ней и обняла псину на прощание. Слезы душили так, что она не могла сдвинуться с места.
– Маша, не горюй, я заберу Жучу, – жалостливо пообещал Витька. – Ты только того, не пропадай. Возвращайся, Машка. Я женюсь на тебе, любой…
– Витюша, ты только не обижай собаку, – крикнула ему Маша, и голос ее потонул в дребезжанье старого тарантаса.
Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. Вечер того же дня.
В комнате, где сидел Роман Алексеевич, стоял полумрак – толстые портьеры скрывали дневной свет, пробивающийся в окна.
В коридоре послышался стук быстрых шагов. Это были женские каблуки. Дверь распахнулась, и на пороге появилась сестра Романа Алексеевича, его главная доверительница, Анна.
Анна победно улыбалась.
– Ну? – хмуро спросил Роман Алексеевич, глядя исподлобья на Анну.
Та, изящным движением, обошла кресло барина, стянула с руки кружевную перчатку, открыла коричневый ридикюль в черных рюшах и выудила на свет две свернутые бумаги.
– Вот они, вольные. Одна на покойного Василия, другая на Марию Васильевну Курочкину.
Барин развернул пожелтевшие от времени листы с гербовыми печатями и бегло прочел документы.
– Разожги камин.
– В такую-то жару? – с легкой издевкой спросила Анна.
– Сказал, разожги, – Михайлов крепко сжал кулаки.
Через десять минут вольные сгорели в жарком пламени камина.
– Да, насчет нотариуса. Я хорошо заплатила ему. Теперь он не помнит ни о какой сделке с покойным Курочкиным.
– А запись в учетной книге?
– Он искусно заменил страничку. Ему было за что стараться.
– Возьми! – Михайлов кинул в руки Анны увесистый кожаный кошель, полный золотых.
– Да, в сундуке кроме вольных, было немного деньжат.
– Могла бы о них и не вспоминать.
– Ты знаешь, что я честна с тобой. Честна всегда. Даже самой странно! – она коротко хохотнула. – Я могу идти?
– Обожди… Как прошли похороны? Никто ничего не заподозрил? – на лице Михайлова появилось выражение досады. – Все же… Неужто нельзя было сделать иначе?
– Нет, здесь все чисто. Народу было мало, приказчик пустил слух, что не исключена холера. Так к концу похорон даже последних соседок как ветром сдуло. А по поводу того, можно ли было иначе? Может и можно, да только ждать-то тебе было невтерпеж. Да и женишок скоро приедет. Все могло сорваться.
– Хорошо.
– Я пошла?
– Ты нарочно?
– Ну, что еще? – играя губами, спросила Анна.
– Где она? – дрожащим голосом спросил Михайлов.
– Птичка в клетке. Утомилась и спит. Я велела ее оставить в одном из гостевых будуаров.
– Это ты правильно сделала. Держи ее отдельно от других. Подвалы на время закрой плотно. Чтобы ни звука оттуда. Пусть думает, что мы с ней одни в усадьбе.
– О, даже так?
– Именно…
– Что только любовь с людьми делает.
– Не знаю, что за чувства я к ней питаю. Самому – дивно. Поверишь, порой хочу ей ножки целовать, а иной раз хочу задушить или… голову отрубить.
– Свят-свят! Эдак ты рехнешься, братец!
– Ведьма она, похоже. Как увидел ее, так покоя лишился.
– Ну, и не таких ведьм мы приручали. Не таких кобыл объезжали. Прикажешь в бане отмыть и принести ее тебе на блюде?
– Нет, что ты! Пусть спит. Я не хочу ее пугать раньше времени. Хочу, чтобы она сама меня полюбила, как Андрея того.
Анна только хмыкнула в ответ.
Наутро следующего дня Маша проснулась в такой комнате, которая не могла ей присниться в самом смелом сновидении. Стены были оклеены розовым шелком, по которому струились набивные белые розочки. Кровать, на которой она спала, казалась воздушной. Сверху спускался фалдами бархатный балдахин. Тут же стоял высокий шкаф, изящный комод, стулья с витыми спинками. На полу был расстелен персидский ковер.
Маша сама не помнила, как оказалась в этой комнате. Она лишь помнила, как приказчик посадил ее на свою бричку и повез отчего-то не в сторону основной усадьбы, а в сторону леса. Помнила она и долговязую фигуру Брызгалова с Жучкой на веревке. Он стоял и долго махал ей вослед.
«Вот оно!» – подумала Маша и облокотилась об стенку трясущегося тарантаса. На улице вечерело. Стал накрапывать летний дождь.
Маша тихо плакала, проклиная свою судьбу и вспоминая тётю. Она уныло смотрела на дорогу и сама не заметила, как от слабости и потрясений последних дней заснула. А когда проснулась утром, то обнаружила себя в этой, роскошной комнате.
В дверь кто-то постучал. Маша настороженно села, спустив ноги с кровати. Она искала глазами свою рубашку и запону с вышитыми лебедями, но не обнаружила их рядом.
Она была одета лишь в тоненькую нательную срачицу[19].
В комнату заглянула какая-то женщина, одетая как господские горничные. Она положила на стул отстиранные и чистые вещи Машеньки, а также очищенные от грязи новые туфли.
– Барышня, вы кушать сейчас будете или позже?
– Какая я вам барышня? Я не барышня. Меня Маша Курочкина зовут, – растерянно пролепетала девушка.
– Там, позади кровати, есть вход в уборную. В ней горшок, вода и духи, – не реагируя на возражения, отвечала прислуга. – Чуть позже я принесу вам завтрак, – она низко поклонилась и бесшумно ушла.
Маша переплела косу, надела чистую рубаху и запону. Воспользовалась она и туалетом.
Через какое-то время горничная внесла в комнату поднос с едой. Там были горячие, сдобные булочки, свежие сливки, вазочка с конфетами, чай, сладкий творог. Маша с аппетитом поела, стараясь не думать о том, где сейчас она.
«Нужно переждать здесь время. Все равно Андрей разыщет меня. Он догадается, что я здесь. У него есть охотничьи собаки. Они найдут меня по следу».
Думая о собаках, Маша вспомнила свою старенькую Жучку и снова заплакала.
Она не поняла, сколько прошло времени, но слезы высохли. Она подошла к окну. Это был второй этаж. Внизу виднелись ровные дорожки, посыпанные мраморной крошкой. По обеим сторонам которых, стояли вазоны с цветами. Вдалеке виднелся парк. Ей очень захотелось выйти на улицу.
«Интересно, они держат меня под замком? – думала она. – И вообще, откуда такая милость? Вкусная еда? Почему барин не сделал мне пока ничего худого? Может, он совсем не злой? А про него все врут? Почему он не заставляет меня работать? Не пошлет в поле, оводов кормить? Отчего я сижу здесь, словно барыня?»
Она осторожно подошла к двери и толкнула ее. Дверь оказалась незапертой. Пройдя длинный коридор, Маша оказалась на широкой лестнице. Она не успевала рассматривать богатое убранство этого роскошного дома. Ступени лестницы тоже были устланы широкими коврами. Гладкие перила блестели, словно лакированные. Всюду была лепнина. По стенам висели картины в огромных золотистых рамах. В доме стояла полная тишина.
Маша спустилась по лестнице. Внизу каблучки застучали по мраморному полу. Маше нравились эти туфельки. Тётя Оля хранила их в сундуке для особого случая. В обычное же время Маша, как и другие девушки из деревни ходила в лыковых лаптях и онучах с оборами.
Широкие двери были открыты прямо на улицу. Маша оказалась на роскошном крыльце, без перил. Перед ней высились мраморные колоны. Пальчик коснулся гладкой каменной поверхности одной из колон. Ей все здесь было в диковину. Она осторожно пошла по дорожке, вдыхая ароматы заморских цветов.
«А может, я умерла и попала в Рай? – рассуждала Маша. – Уж больно это место красиво. Вдруг я скоро здесь встречу тётю и папу с мамой? – при мыслях о родных, слезы побежали по ее щекам».
Не торопясь, она свернула в парк.
За стеклом одного из окон второго этажа за ней наблюдали.
– И что ты в ней нашел? Девка как девка. Смазлива. Глазки невинные. Что ты с ней возишься, словно с царевной Будур? Возьми ее силой, и все пройдет, – предложила Анна.
– Я не могу… – затягиваясь сигарой, отвечал ей брат.
– Не говори глупостей. Хочешь, я сама ей целку порву? Я сделаю это с наслаждением.
– Я не сомневаюсь в твоей жестокости. Иногда мне кажется, что в твоих венах течет кровь древней и жестокой жрицы.
Анна рассмеялась.
– Да, я жестока. Будь моя воля, я бы половину твоих баб прямо сейчас умертвила. Смерть возбуждает меня еще сильнее, чем похоть. И твоя идея с отрубленной Машкиной головой не идет у меня из памяти.
– Но! Но! Я пошутил… Я просто, кажется, сильно люблю эту девушку.
– Что есть любовь? Это – лишь болезнь. Ты переболеешь ею, и тогда я принесу тебе Машкину голову на блюде.
– Анна, уйди! Иногда мне кажется, что ты сумасшедшая.
– Не больше чем ты, любимый братец! – со смехом отвечала Анна.
Маша потихоньку дошла до пруда. Солнышко светило вовсю, купаясь золотистыми бликами в чистой воде. На той стороне пруда виднелись заросли камыша, в них крякали утки. Возле самого берега плавали кувшинки и лилии. Мягкая осока разрослась пышными кустиками. Мелкий белый песочек манил немилосердно. Маша скинула туфли и с наслаждением ощутила ногами его теплоту.
– Вам нравится у меня? – услышала Маша приятный баритон позади себя и вздрогнула.
Она оглянулась. Медленным шагом к ней приближался барин, Михайлов Роман Алексеевич. Одет он был в светлую летнюю пару, красиво причесан, в руках была трость и соломенная мужская шляпа. Он даже помолодел. Маша жутко смутилась.
– Здравствуйте, Роман Алексеевич, – пролепетала она и поклонилась. – У вас здесь красиво.
– Я рад, Мари, что вам у меня нравится.
– Роман Алексеевич, ваше благородие, мне надо с вами поговорить, – затараторила Маша.
– Я весь во внимании. Давайте присядем, – он указал ей на белую скамейку, стоящую недалеко от пруда.
Маша робко присела. Он расположился рядом, закинув ногу на ногу.
– Слушаю вас внимательно.
– Роман Алексеевич, моя тётушка недавно скончалась.
Он посмотрел в ее карие глаза и неожиданно пожал ей маленькую ладошку.
– Я знаю, Машенька. И приношу вам свои самые искренние соболезнования, – проговорил он с таким участием, что Маша моргнула два раза и расплакалась.
Она плакала долго и горько, размазывая слезы по щекам. Роман Алексеевич достал из кармана батистовый платок и отер ей щеки и нос от слез. Она сама не заметила, как барин обнял ее и прижал к себе, словно маленькую девочку. Она всхлипывала, успокаиваясь у него на груди, а он гладил ее по маленькой голове и шелковым волосам. Рука его скользила и по мягким и нежным ручкам девушки.
«Почему все говорили, что он злой? Он же добрый. Какой он хороший… – рассеянно думала Маша. – Я снова хочу спать. Как вкусно от него пахнет. Весь век бы нюхала…»
Наплакавшись вволю, она зевнула.
– Мадемуазель, мне кажется, вы хотели со мной о чем-то поговорить?
– Да… – отвечала она рассеянно и чуточку смущенно. – Моя тётя умерла…
– Это я понял, – кивнул он и снова посмотрел на нее ласково.
– А до этого у меня умер папа, и все-все близкие, – ее подбородок снова задрожал, а глаза заволокло слезами.
Михайлов взял девушку за обе ручки и стал их нежно пожимать, поглаживать тонкие пальцы.
Она смущенно убрала руки.
– Не плачьте, мадемуазель. Ваше горе излечит время, и я сам стану вашим лекарем, – нежно проговорил он и снова обнял Машу по-отечески нежно.
– Ах, Роман Алексеевич, это не все…
– Что еще?
– У меня есть жених.
– Вот как?
– Да. Его зовут Смирнов Андрей.
– Сын купца Смирнова Дмитрия Степановича?
– Да! Вы знаете его?
– Ну, конечно. Очень порядочный господин, и сын его тоже. Я думаю, это будет для вас отличная партия, Мари.
– Правда? Вы так считаете?
– Ну, конечно.
– А вы не против?
– Отчего же, Мари, я должен быть против вашего счастья?
– А мне говорили…
– Не верьте, Машенька, дурным людям, – серьезно ответствовал он. – В последнее время их столько много развелось.
– Кого?
– Плохих людей, увы, Маша. Именно о них я сейчас говорю.
– Вы прямо, как тётя Оля. Она также мне говорила про злых людей.
– Твоя тётя была очень хорошей женщиной. Царство ей небесное, – вздохнул Михайлов и перекрестился.
– Понимаете, Роман Алексеевич, – доверительно продолжала Маша. – Сразу после тётушкиных похорон нас ограбили.
– Да вы что? Не может быть!
– Да!
– Ну, как же так? Ведь не бывает, чтобы столько несчастий посыпалось на голову одной маленькой девочки.
– Не бывает. Но посыпалось! – глаза Маши снова увлажнились от слез.
– И много ли украли воры?
– Они украли главное – мою волную и папенькины деньги.
– Маша, насчет вольной я обещаю все разузнать, съездим к нотариусу в город. У него должна быть учетная запись в особом журнале.
– Правда? – Маша даже вскочила на ноги. – Миленький, дорогой мой, Роман Алексеевич, какой вы хороший! – выпалила она, крепко обняла барина и поцеловала ему руку.
Потом она жутко смутилась и опустила взгляд. От его руки, украшенной золотым перстнем, пахло какими-то духами и табаком. Машу так взволновал этот запах.
Роман Алексеевич тоже сидел с красным как у рака лицом и потерянным взглядом.
– Понимаете, я даже не знала и не думала ни про какого… как его?
– Нотариуса?
– Да!
– Все сделки идут через это должностное лицо. И мы все с вами выясним.
– Господи, конечно. И не надо идти в полицию, – Маша чуть не прыгала от счастья. – Деньги-то ладно. Бог с ними. Мне лишь вольная нужна, чтобы Андрей смог на мне жениться. Я его так люблю…
Проговорив это, Маша посмотрела в лицо Михайлову и чуточку смутилась. Ей показалось, что после ее последних слов по красивому лицу барина пробежала какая-то тень, и легкая складка легла возле переносицы.
– Машенька, вы пока погуляйте. Потом будет обед. А мне надо отлучиться по делам.
– Конечно, Роман Алексеевич.
Михайлов поднялся на второй этаж и зашел в комнату Анны. Та лежала на софе, вытянув ноги. Горничная сидела рядом и массировала ступни своей госпожи.
– Ну как? Поговорили? – насмешливо спросила сестра.
– О, да. Она – сущий ангел. Такой, что я зверею. Сегодня от этого коктейля чувств, я точно отрежу чью-нибудь хорошенькую головку.
– Это будет незабываемо! – воскликнула сестра.
– Я шучу… Но мой жеребец еле терпит. Она так плачет, и у нее такие нежные плечи. Я схожу с ума. Ночью приготовь мне двух новеньких. Ее подруг.
– Привести в комнату?
– Нет, я сам спущусь в подвал.
– Анна, следи строго за дверями. Никаких звуков снизу. И еще… Напиши всем нашим «заседателям» извинительные письма. Скажи, что я уехал по делам, в Италию, и пока не даю частных обедов. О прибытии извещу отдельно.
– Вот как?
– Именно.
Ближе к полуночи Михайлов, переодетый в шелковый шлафрок и мягкие домашние туфли, спустился в подвал собственного огромного дома. Вход в подвал был тщательно замаскирован под обычный хозяйственный флигель, находящийся с заднего двора здания.
На улице светила яркая луна, воздух, напоенный ароматами петуний и роз, кружил голову. На втором этаже его роскошного особняка, в мягкой постели, спала та, которую он вожделел больше всего на свете. Михайлов давно бы взял эту девушку силой, как делал это всегда. Но ему не давала покоя та ночная сцена, свидетелем которой он стал случайно, в праздник Ивана Купалы. Та сцена, что надолго запала ему в душу и проросла в ней непознанным волнением, завистью, желанием иметь тоже самое, но без притворства. Он хотел не фальшивки, он хотел чистого золота, имя которому – любовь. Да, именно тогда он увидел молодые и страстные объятия Марии и Андрея. Увидел и понял, что, несмотря на обладание несметным количеством юной плоти, молодости и красоты женских тел, у него никогда не было ТАКОГО. ТАК на него никто не смотрел, ТАК никто и никогда не обнимал его за шею.
Жизнь проходила в достатке и богатстве. Он был пресыщен всевозможными ласками и похотливыми забавами. Но совсем недавно он понял иное – он упустил в жизни нечто, самое важное.
«Я не могу быть с нею грубым. Обидеть ее – это все равно, что обидеть малое дитя. Она смотрит на этот мир иными глазами».
Конечно, он не собирался усмирять свою плоть, привыкшую к изысканному разврату и потому, как и ранее, спускался в свой знаменитый подвал, где проживали сто пятьдесят его невольниц. Это были самые прекрасные девы, собранные им из разных областей и даже стран, купленные на тайных невольничьих аукционах, после разорения помещиков, взятые в домах терпимости, отобранные у семей за долги. Он, словно коршун, выискивал самых красивых и породистых особ. Случалось, покупал совсем юных, если их будущие стати сулили хорошие надежды в будущем. Иные невольницы «дорастали» в его плену до слишком ранних плотских забав. Будучи большим гурманом, Михайлов довольно часто ценил сладость именно незрелого плода, подавляя глас совести и религиозного воспитания пространными рассуждениями о том, что в восточных гаремах гораздо спокойнее относятся к юности жриц любви. Он не считал такие деяния чем-то предосудительным или противоправным. Ну, а призрачная возможность общественного порицания его и вовсе не интересовала…
Все сто пятьдесят невольниц проживали в полуподвальном помещении его огромного дома. Жили девушки в комнатах, по десять человек в каждой. Благодаря частому и тщательному досмотру Анны Ивановны и нескольких ее помощниц, в этих комнатах всегда царили чистота и порядок. Ровные ряды заправленных кроватей, тщательно выбеленные стены, прибранные тумбочки, напоминали комнатки пансиона Благородных девиц. Не хватало здесь лишь классных дам и пепиньерок. Да и форменная одежда сих «воспитанниц» была единой и обязательной для каждой. Это была светлая рубаха, тонкой льняной выделки, длиною до пят. Отличались от пансиона и двери. Они не просто замыкались снаружи на мощные замки – за обычной деревянной дверью шла иная дверь, изготовленная из чугунной решетки. Такие двери можно встретить в арестантских камерах. Окна в тех комнатах были слишком малы и находились под самым потолком, в виде полукруга. Со стороны улицы их трудно было рассмотреть. Окна цокольного этажа прикрывали резные решетки с горшками живых цветов. А потому в так называемых «девичьих» даже в жаркий полдень всегда стоял полумрак.
Зимой здесь исправно топили, и девушки не мерзли. Кормили их вполне сносно, но без изысков. Их даже по очереди водили на прогулки, словно юных арестанток – строго под присмотром надзирателей. Редкие попытки побегов – карались довольно жестоко. Здесь же, в подвале, находился изолятор для больных, который, к слову сказать, чаще пустовал, ибо при первом же обнаружении какой-либо заразы, либо намека на нее, Анна Ивановна, наученная печальным прошлым своего московского борделя, довольно быстро избавлялась от больных девиц. Продавала их на тайном невольничьем рынке, в городские бордели низшего ранга. Ну, а совсем уж тяжелых… От них избавлялись иначе. Как? Думаю, что вы, догадливые читатели, давно уже поняли, как. И ваше воображение живо представило покинутые богом и людьми безымянные могилки, в глуши Михайловских лесов.
Здесь же существовали две «пыточные», полные Андреевских крестов, дыб, скамеек, затейных кресел с ремнями для рук и ног, и всяческих приспособлений для разврата. Здесь же стоял огромный шкаф, ключи от которого Анна Ивановна хранила у себя в ридикюле. В этом шкафу была собрана роскошная коллекция искусственных дилдо, изготовленных из дерева, кожи, металла, кости, обожженной глины и прочего материала, а также шнуров, веревок, прищепок, зажимов. Размер и многообразие этой коллекции поражали воображение самых искушенных служителей приапического культа.
Михайлов прошел через темные своды флигеля и спустился вниз по каменным ступенькам. В его тайном вертепе стояла сонная тишина. В этот поздний час все нежные пленницы спали. Он тихо проскользнул в одну из открытых комнат. Там ждала его Анна, работник Тимофей и помощница Анны – крупная, словно мужик, широкоплечая и рябая баба, по кличке Морда.
Вся комната была освещена десятком сальных свечей.
– Кого, батюшка, прикажешь привести?
– Приведите двух новых девок, подруг Марии – Алену Зотову и Ирину Меньшову.
– Слушаюсь, барин, – отвечала Морда.
Через несколько минут она привела в комнату испуганных и сонных девушек. Огромные руки Морды небрежно держали обеих за длинные рукава нательных рубах.
Упругие и спелые формы рыжеволосой красавицы Алены проступали сквозь тоненькую ткань. Черноволосая, худенькая Иринка, бледная от страха, жалась к старшей подруге. Аленка старалась держаться спокойно, но беглые взгляды на дыбу, расположенную в углу комнаты, широкую лавку с ведром, полным размоченных розог, выбеленную стену, на которой висел арапник и куча различных по виду и форме плетей и кнутов, не придавали ей уверенности.
Анна плотоядно улыбалась, предвкушая занимательное зрелище. Морда тоже скалилась, заглядывая в глаза к барину. Вопреки ожиданиям, Михайлов повел себя несколько иначе, чем обычно.
– Присаживайтесь, девушки, – махнув рукой, он пригласил пленниц сесть на одну из широких скамей.
Те робко сели.
– Вас, кажется, зовут Аленой? – спросил он спокойно.
– Да, – отвечала Алена, едва справившись с волнением. – Алена Зотова.
– Алена, скажите, вас тут не обижают?
– Нет.
– Вы сыты?
– Да.
– А теперь ответьте мне на главный вопрос: вы девственны?
– Нет, – смутившись, призналась девушка и сильно покраснела.
– А почему? Вы же не венчаны, и не являетесь чей-либо женой. Так?
– Так.
Он встал и прошелся по каменному полу комнаты, надменно глядя на Алену и скрестив руки на груди.
– Так отчего вы утратили свою честь?
– Я полюбила… – Вот как? И так полюбили, что согрешили до свадьбы?
– Да… – Алена понуро опустила голову.
– Я хоть и не священник, однако, на правах вашего хозяина, а стало быть, отца и окормителя своих крепостных, готов вас осудить за этот поступок. Вы не только согрешили против бога и людей, но также вы согрешили против меня, своего господина. Разве вы не моя рабыня?
– Ваша.
– А раз моя, так отчего вы решили самое дорогое, что есть у девушки, отдать не своему хозяину, а безродному мужику?
– Евгений… он… он хороший. Он добрый. Он любит меня!
– Это – неубедительное оправдание, – нахмурился барин.
Алена пожала плечами, стараясь не смотреть в глаза Михайлову.
– Снимите с нее рубашку, – приказал он.
Анна подлетела к девушке и рывком заставила ее поднять руки и скинуть рубаху. Рыжие волосы Алены рассыпались по голым грудям, бедрам и круглому животу. От стыда девушка зажмурила глаза. Она инстинктивно прикрыла руками рыжий огонек голого лобка и белоснежные, словно сметана, груди. Сзади к ней подошла Анна. Она убрала густые волосы девушки назад, с болью отогнув затылок.
– Руки, руки опустить! – скомандовала Анна.
Алена вынуждена была подчиниться. Она все еще не открывала глаз. Даже сквозь полумрак было видно, что лицо девушки горит от несносного стыда.
– Смотри, твое благородие, какая порода, – констатировала с наслаждением Анна. – Волосы огонь, а кожа белее снега. Ни одной конопатины нет. Хороша стерва!
– Хороша! – оценивающе подтвердил барин. – Становись на колени, а ноги раздвинь.
Анна нажала девушке на плечи, та не выдержав тяжести, безвольно упала на колени.
В руках Михайлова оказался тонкий лакированный стек[20] с кожаной петлей на конце. Он подошел к девушке. Провел концом стека по красным соскам. Даже со стороны было видно, что те затвердели. Черная петля спустилась вниз, по дрожащему животу. Тело Алены покрылось мурашками. Михайлов опустил стек еще ниже. Конец его задержался на выпуклом лобке. Затем он не больно ударил Аленку по бедрам.
– Я же сказал: раздвинуть ноги.
Несчастная выполнила приказ, так как стоящая позади нее Анна все также держала девушку за волосы. Одной ногой, обутой в остроносую туфлю, Анна ударила пленнице по внутренней стороне бедер. Туфля плотно уперлась в промежность. Аленка вскрикнула от боли и раскорячилась еще сильнее. Она еле стояла, удерживаемая лишь за волосы.
– Вот так. Так я вижу все… Твой красный секель.
Стек барина нырнул во влажную расщелину. Михайлов, с интересом разглядывая глаза девушки, принялся водить стеком по обнаженным нижним губам и клитору.
Алена невольно застонала. Он долго водил им по лону девушки. А потом подошел ближе и рукой, облаченной в кожаную перчатку, нырнул туда сам. Его палец зашел глубоко. Так глубоко, что Алена вскрикнула и, не устояв, клюнула носом, А после повалилась вперед. Анна отпустила ее волосы. Но теперь носок ее туфли переместился на белоснежный зад красавицы.
– Вижу, что не соврала, сучка. Целки нет. Три пальца вошло. И течешь вся… Течешь.
– Нет! – крикнула лежащая на каменном полу Алена и затряслась в плаче.
– Да! Как это не прискорбно… – со вздохом отвечал Михайлов. Он убрал от Аленки стек и брезгливо скинул мокрую перчатку. – Слушайте мой приказ: за полное неподчинение воли барина и грехопадение до срока, приговариваю Алену Зотову к десяти ударам розги. После грязного холопа сам я к тебе не прикоснусь. Брезгую я порченными девками. А жаль! Я мог так славно тебя е**ть. Но, не судьба. До самой старости милости моей не познаешь. А вот гостей моих станешь исправно ублажать. Каждый раз по кругу пускать тебя стану. И все их прихоти на тебе отыгрывать. И на дыбе ты у нас повесишь, и на кресте. Мои затейники много чего придумают. Скучать тебе, любодейка, не придется.
– Теперь ты, – он обратился к бледной Иринке. – Не дрожи, дева. Ты ведь дева?
– Да…
– Ни с кем согрешить не успела?
– Нет…
– Отрадно мне это слышать. Довожу до тебя, что сегодня я сам совершу сей священный акт. Я сделаю тебя женщиной.
– Нет! Не надо, Роман Алексеевич!
– Что не надо? Не люб я тебе?
– Вы всем любы, но мне еще рано и боязно…
– Кто тебе сказал, что сие – рано? – рассмеялся он. – Груди у тебя растут, да и белье ты, как мне доложили, уже год кровью пачкаешь. А это – первые признаки готовности девы к вступлению в брак.
– Но я же не вступаю.
– А это неважно. Слышала ли ты что-нибудь о праве первой ночи?
– Слышала. Но! Так было давно, у наших дедов.
– Ты смелая девушка и разумная. Ты знаешь, а я уважаю старинные обычаи. А то, что я самолично снизойду до этой священной роли, должно делать тебе честь. Ты гордиться этим должна. Подойди и поцелуй мне руку.
Ирина встала с лавки, подошла к барину и неумело клюнула его руку холодным остреньким носом.
– А вот скажите мне обе: знаете ли вы Марию Курочкину? – спросил их Михайлов.
– Знаем, – нестройно отвечали насмерть напуганные девушки.
– Знаете? Она, кажется, подруга ваша?
– Да.
– Замечательно… А скажите, ваша подруга тоже влюблена в своего парня?
– У нее в женихах сам Смирнов Андрей ходит! – выпалила Иринка.
– Я разве спрашивал его имя, дерзкая девчонка? Я спросил иное: любит ли она его?
– Наверное… – тихо отвечали девушки.
– Громче!
– Любит.
– Вот как! – злобно ухмыльнулся он. – У вас в деревне что, эпидемия?
– Нет, мы все здоровы, – глупо отвечала Иринка. – Он больно хороший, как ей такого было не полюбить?
– Молчать, дрянь! Довольно я с вами наговорился, – он крепко сжал кулаки. – Морда, уведи Аленку в соседнюю комнату. Десять ударов розгами дай, и хорошенько. Я проверю. Только двери плотно прикрой. А эту – на кровать. Ноги задрать…
Девки и охнуть не успели, как Аленку схватила огромная, словно скала Морда, и уволокла в соседнюю «пыточную». Через некоторое время оттуда послышались приглушенные крики.
С Иринки стянули длинную рубаху и толкнули ее в угол огромной комнаты. Она увидела там кровать, застеленную простыней, без одеяла.
– Ноги, что у цыпленка! – рассмеялась Анна, в упор рассматривая Ирину. – Тебя что, плохо в родном доме кормили?
А затем Анна Ивановна, словно клещ, вцепилась в руки несчастной Ирине и толкнула ее на кровать. Помощник Тимофей ловко помогал ей. Они орудовали с Ириной так умело, что через мгновение она уже лежала головою на маленькой подушке, а ее поднятые и раздвинутые ноги с двух сторон держали крепкие стервятники. Ирина почувствовала сильную боль под коленями. Напротив кровати стояла китайская ширма. Через некоторое время барин вышел оттуда обнаженный. И между ног у него качался огромный уд. Ирина вскрикнула от удивления.
– Она в бане была? – деловито осведомился он у Анны.
– Обижаешь, батюшка. Два часа квасили и парили. Все как положено.
Михайлов перекрестился на образа.
– Ну что же, приступим благословясь!
Ирина почувствовала, как на нее навалилось тяжелое тело барина, его горячее дыхание, пахшее хлебом и вином, терпкий запах мужского пота и аромат чего-то тонкого, вкусного. Она заметалась по подушке. Анна и Тимофей еще сильнее нажали ей на ноги, выворачивая наружу маленькое нутро.
А дальше была боль. Сначала ей показалось, что эта боль мимолетна, и скоро все закончится. Она попыталась дернуться. Но ничего не вышло. Барин входил в нее все резче, словно вдалбливая в середину живота раскаленный каменный жезл. Он долбил и долбил. Нещадно. Ирина принялась кричать. Истошно, словно помешанная.
– Фу, дура, – услыхала она голос помощника Тимохи возле самого уха. – Ты чего так орешь? Бабам это же сладко, – захихикал он.
А потом боль настолько затопила собой все тело, что ушам стало тепло. Они словно наполнились какой-то смолой. Ирина потеряла сознание. А когда очнулась, то почувствовала, что ее ноги больше никто не держит, они сами были распахнуты так, словно сломанные крылья у маленькой птицы.
Незнакомая помощница обмывала ей промежность какой-то тряпкой, макая ее в таз с холодной водой. Под спиной было непривычно мокро.
– Надо оставить сухую тряпку. Кровит сильно, – пояснила она. – Плотную повязку бы желательно. Ее можно увести?
– Нет, барин не велел пока. Он пьет у себя в кабинете. Сейчас даст распоряжения. Тогда. Может, велит другую привести. Ночь длинная. Еще пятерых объедет, – усмехнулась Анна.
Когда Михайлов вернулся, он был еще сильнее навеселе.
– Батюшка, кровит она сильно. Боюсь, не выдюжит. Худая еще…
– Выдюжит. Такие, как она, живучи. Переверните-ка ее на живот… Масло давай!
Наутро следующего дня барин сам пригласил Машу позавтракать на террасе своего роскошного особняка. Она долго отказывалась, отнекивалась. Ей было по-настоящему неловко.
– Роман Алексеевич, ваше благородие, я не привыкла. И зачем столько чести? С вами, да за одним столом! Нет! И нет!
Он взял ее сильной рукой и вывел на террасу.
Овальный стол был застелен крахмальной скатертью. Посередине стояла ваза с ее любимыми цветами: васильками, ромашками и маками. Рядом, в живописном порядке были расставлены блюда с блинами, икорница, масленка, пряженцы с луком и яйцом, ватрушки с творогом, заморские фрукты, которых Маша ни разу не видела.
У девушки разбежались глаза от подобного изобилия. Ей казалось, что она угодила в сказку. Но вместе с тем она жутко смущалась.
– Машенька, кушайте, – тихо и ласково предложил Роман Алексеевич.
– Роман Алексеевич, мне совсем неловко перед вами. За что мне, простой девушке, такое почтение?
– Видите ли, Мари, когда-то ваш отец спас моего отца во время половодья на реке. И я, как порядочный человек, испытываю огромную благодарность вашему покойному батюшке.
– Да? А я не знала… Тётя Оля никогда мне об этом не рассказывала.
– О! Вот видите, сколько нового нам еще предстоит узнать друг о друге. Вы кушайте, Машенька. Вон и персики свежие. Их нам привезли на пароходе. Наши еще зелены.
– Роман Алексеевич, вы такой хороший… – потупив карие очи, признавалась барину наша героиня.
– Я рад, что ты довольна, Мари.
– Роман Алексеевич, а когда мы поедем к этому… как его… Но-су или усу? – Маша сконфужено рассмеялась.
– Нотариусу? Непременно поедем – отвечал ей барин, отправляя в рот творожную булку.
– Роман Алексеевич, а где ваша супруга и дети?
– Они сейчас в Италии. Отдыхают.
– О, как это хорошо…
– Машенька, я знаю, что вы обучены грамоте, письму и быстро читаете.
– Да. Со мной занимался один папин знакомый. Он раньше работал учителем. Он научил меня всем буквам еще в пять лет. Только у тёти совсем не было книжек. Один Псалтырь. Я его перечитала вдоль и поперек, – смущенно поведала она. – Большие отрывки даже наизусть знаю. Могу прочитать.
– Псалтырь? Нет, спасибо, – весело рассмеялся барин. – Я рад вам сообщить, Мари, что к вашим услугам моя богатейшая библиотека. Она находится возле кабинета, на первом этаже. Приходите и берите себе книжки. Погода стоит замечательная. Можете сидеть на лавочках, прямо на улице, и читать. Я буду рад, послушать ваше чтение.
– Правда?
– Ну, конечно. Возможно, я и сам прочту вам какие-то стихи. И кстати, завтра утром к вам заедет модистка. Она должна полностью переделать ваш гардероб.
– Что вы! Этого совсем не нужно. А потом скоро приедет Андрей. Он привык меня видеть в сарафанах.
– А вот относительно Андрея я вынужден вас чуточку разочаровать, моя милая Мари. Вчера я виделся на торгах с его отцом. Он велел мне передать, что сын его вынужден уехать в Париж, на выставку.
– Но как же? – Маша привстала со стула и побледнела. – Он же обещал. Этого не может быть!
– Увы, Мари, в нашей жизни бывает все, и молодые люди так ветрены порой. И так легки в своих обещаниях.
– Нет. Этого точно не может быть, – качала она головой. – Андрей не такой. Понимаете?
– Я все понимаю, – спокойно соглашался Михайлов. – Очень может быть, что вы и глазом не моргнете, как он вернется из Парижа и приедет прямо к нам. Я сам благословлю вас на брак с вашим суженым.
– Правда? – Маша, как девочка, срывалась с места и неслась к барину, чтобы поцеловать его руку.
– Как ловко ты ее обманываешь! – восхищалась Анна с плохо скрываемым сарказмом. – Про спасенного папеньку сам придумал?
– Я готов переписать ради нее все законы и убить тысячу человек, лишь бы она сидела рядом.
– О, как это серьезно… Надеюсь, что все это ненадолго. А я пока отдохну. Подожду, пока ты натешишься.
Но Анна Ивановна лукавила. Ей было не до отдыха. Она мечтала лишь о том, чтобы ее братец поскорее образумился и перестал таскаться за этой крестьянской дурехой. Она хотела возврата к прежним шумным забавам, балам, блеску, деньгам и разврату. Но братец пока был ослеплен своим глупым чувством.
Спустя две недели, ровно как и обещал, к дому Курочкиных подъехал Андрей Смирнов. Он мчался навстречу к своей невесте, но вместо нее увидел мертвый, посеревший дом, с заколоченными крест-накрест окнами. Потрясенный Андрей стоял возле пыльного крыльца, опустив свертки с подарками на щербатые доски.
Откуда ни возьмись, появился худой и высокий Брызгалов.
– Здравствуйте, барчук!
– Какой я тебе барчук?
– А как вас величать? Ваше благородие?
– И не благородие, – махнул рукой убитый горем юноша. – Господин Смирнов, так и величать. Скажи, мил человек, где Курочкины? Где невеста моя?
– Так это, – Брызгалов почесал русый затылок, сдвинув старенький картуз на лоб. – Тётка Ольга умерла, а Машку забрали на барщину работать.
– Как так забрали? Она же вольная?
– Была вольная, стала крепостной, – Витька пожал худыми плечами. – Мы сами дивились, пошто оно так вышло. – Приехал за Машкой барский приказчик и увез ее в усадьбу.
Через полчаса Андрей уже был на основной усадьбе помещика Михайлова. Там, где проживало его честное семейство.
Встретила его супруга Михайлова, Галина Дормидонтовна, тучная дама за тридцать с беспечным и добрым выражением лица. Из другой комнаты доносился детский смех. Лакей доложил о приходе молодого купца Смирнова.
– Здравствуйте, Андрей Дмитриевич! Вы, верно, хотели побеседовать с моим супругом?
– Да, – ответил Андрей и поклонился.
– А его, как всегда, нет дома. Он у нас все больше по хозяйству – на полях, в лесу, на пасеке, на ярмарке, на торговых рядах. Вы знаете, я сама его так редко вижу. Вы присядьте пока, сейчас я приглашу к вам приказчика, Никифора.
– Здравствуйте, барин, – почесываясь и озираясь по сторонам, поздоровался Никифор. – Вы чегой-то хотели?
– Да, – решительно и строго проговорил Андрей. – Мне срочно надо поговорить с вашим хозяином.
– Срочно, батюшка, не получится. Занят он сегодня. – А приходите-ка завтра, в три часа. Только не сюда. А на северную делянку. Там контора Романа Алексеевича стоит.
На следующий день, ровно в три часа пополудни, Андрей Смирнов стоял возле небольшой деревянной конторы. Дверь распахнулась, и на пороге появился Михайлов собственной персоной.
– А, Андрей Дмитриевич, рад видеть вас. Как вы, однако, возмужали с тех-то пор, как я вас мальчонкой несмышленым видел зимой, в санях у вашего батюшки. Вы тогда в тулупчике сидели, у отца на коленках и плакали… Испужались собаки дворовой, – Михайлов снисходительно улыбнулся. – Как время быстро бежит! Уже взрослый и отцу помощник достойный. Так ведь?
– Так, Роман Алексеевич, – нахмурившись, ответил Андрей.
– Ну, а раз так, то проходите, любезный мой Андрей Дмитриевич. Мой приказчик сказал, что у вас до меня какой-то разговор важный имеется?
Андрей прошел в сени небольшого домика, напоминавшего охотничий. Посередине комнаты стоял письменный стол, заваленный хозяйственными книгами, папками, перевязанными снурками. Позади стола находился шкаф и этажерка с прочими канцелярскими принадлежностями, малахитовым стаканом, полным перьев, письменными приборами. Рядом со столом, недалеко от стены, располагался кожаный диван черного цвета, с высоким задником и круглыми тюфяками, вместо подлокотников. Над диваном висел турецкий ковер, украшенный дорогими ружьями и кривой саблей. Прямо на диване валялся толстый и крепкий арапник.
– Присаживайтесь, Андрей Дмитриевич. У меня здесь все по-походному. Не желаете чаю?
– Нет, благодарю, – сухо ответствовал Андрей. – Я недавно из-за стола.
– Ну, что ж. Раз так, – тонко улыбаясь, ответил хозяин. – Я весь во внимании. Слушаю вас.
– Роман Алексеевич, я пришел поговорить относительно одной девушки. Ее зовут Мария Васильевна Курочкина. Это – моя невеста.
– Вот как? Ваша невеста?
– Да!
– А с каких это пор мои крепостные девки становятся невестами таких господ как вы? Что это вы, батюшка? Али не знали, что она не крепостная? Как так? Конфуз у вас вышел.
– Она не крепостная. Ее отец получил волную и на себя, и на Машу. Я все проверял. Мы с батюшкой и у нотариуса были.
– Это у Моисея Абрамовича?
– У него.
– Странно… Видите ли, молодой человек, Моисей хороший нотариус, но лет ему много… Скажем так, дожил сей порядочный человек совсем до преклонных годин. Еще мой батюшка все дела с ним ладил. Видно, не специально, а лишь по нечаянной оплошности напутал что-то наш любезный Моисей Абрамович в своих бумагах. Никогда Курочкины не были свободными. До самой смерти – и отец Марии, Василий Григорьевич, и тётка, Ольга Григорьевна, недавно почившая, и сама крепостная моя – Мария Васильевна не были вольными. И вольную никогда не получали ни от отца моего покойного, ни от меня. А вот, полюбуйтесь. – В моей ревизской книге как раз есть запись о том, что данная девица является моей крепостной.
С этими словами он бросил на стол толстую учетную книгу.
– Можете проверить. Эк вы, голубчик, обремизились! Иметь виды, да на крепостную.
Андрей сжал кулаки.
– Я все понял… – сквозь зубы проговорил он. – За две недели моего отсутствия вы славно постарались.
– Голубчик, все, что я делаю, я делаю со старанием, – насмешливо отвечал Михайлов. – И девок своих крепостных я тоже со старанием порчу.
– Вы негодяй! Я вызываю вас на дуэль. Стреляться!
– Остынь, сопляк! Стреляться с тобой я не стану. Я попадаю белке в голову с двадцати шагов. И тебя я прибью, словно курёнка, – сильные пальцы сломали в кулаке толстый красный карандаш. Карандаш разлетелся на щепки. – Еще не хватало, чтобы меня твой отец всю жизнь проклинал за убийство единственного сынка. Я более вас не задерживаю, милостивый государь, Андрей Дмитриевич. Честь имею.
– Погодите! Продайте мне ее. Я много денег дам.
– Много? Да нет у тебя столько, не смотря на все легкие барыши твоего папеньки. Нет у вас столько! – последнее он произнес медленно и по слогам.
– Хотите сто тысяч?
– Нет, не хочу… – спокойно ответствовал Михайлов. – Мне и миллиона от вас не надобно.
– Дайте мне с ней увидеться. Хоть на минуту.
– А зачем? Я разве непонятно изъяснился? Уже две недели, как я сплю с твоей невестой. Жаркая девка оказалась. И спать я с ней буду ровно до тех пор, пока не обрюхачу. Я так привык… – победно улыбнулся Михайлов.
– Сволочь! Я все равно тебя убью! Подкараулю и убью. Тебе не жить.
– Никифор, Мишка, – зычным голосом Михайлов окликнул двух своих работников. – Выведите барина на свежий воздух. Пусть малец освежится.
Помощники заломили Андрею руки.
Перед самым выходом Михайлов схватил парня за грудки.
– И слушай сюда. Если ты еще раз появишься на моем пути, я не пожалею твоего папеньку. Я убью тебя, щенок! Ты понял? А сейчас беги отседа быстро, пока я своих псов на тебя не спустил.
С этими словами негодяи вытолкали Андрея взашей.
Когда юноша ушел с опущенными от горя плечами, и в желтизне поля пропала его невысокая фигурка, Михайлов ударил кулаком по косяку и разбил пальцы в кровь.
«Идиот! Он поверил, что я с ней сплю! А я сплю с кем угодно, только не с ней!»
Он злобно рассмеялся.
– Наталья Федоровна третьего дня прислала записку с нарочным. Спрашивала, когда барин вернется из Италии? И Коростылев спрашивал и барон Марьин, – с насмешливой улыбкой говорила Анна Ивановна.
– Скажи, что не вернулся еще. Что оповестишь их, как прибуду.
– Самое смешное, Роман, что все они отлично знают, что ты не в какой ни в Италии. Ибо, сколько раз видели тебя, скачущим галопом по местным Европам. Только пыль клубами заворачивалась. Стыдно, батюшка, ей богу.
– Знают? Ну и славно! И пусть все катятся к чертям собачьим.
«Удавить ведьму мало, – мстительно думала о Марии Анна. – Это же надо так мозги мужику запудрить!»
Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья. 1848 г. Осень.
Между тем время шло, Маша давно выхаживала по поместью в дорогих барских нарядах. Две модистки привезли ей из города кучу шелковых тканей, кружева, модных шляпок, белья, корсетов. Примеряя все новые платья, Маша с трудом узнавала себя в зеркале – на нее смотрела не простая крестьянка, а светская красавица. Волосы ее теперь тоже укладывала специально приставленная горничная, которая умела особыми щипцами завивать красивые локоны.
Бывало, в эти минуты ее навещал барин. Она смущалась и прятала глаза.
В деревне вовсю шла жатва, и Михайлов довольно часто отсутствовал. Но редкий день он не срывался с полей, чтобы повидать свою пассию.
Все чаще он откровенно любовался ею. Маша краснела и убегала в парк или рощу.
– Роман Алексеевич, почему мы не едем к нотариусу?
– Я был у него, Машенька.
– И что?
– Вот ведь неприятность: наш нотариус уехал погостить к своим родственникам, в Малороссию. Сказал, что вернется лишь будущей весной.
– Но, как же так? А может, тогда обратиться в полицию и найти воров?
– Что ты, Маша! Прошло довольно времени. Тех воров и след простыл.
– Но, что же мне делать? – слезы набегали на ее прекрасные глаза.
– Не плачь, моя девочка! – он по-отечески обнимал Машу.
Она снова и снова рыдала у него на груди.
– Ну, что же мне делать? И Андрея до сих пор нет.
– Нет и что теперь?
– Ну, ведь мы же любим друг друга…
– Машенька, надо ждать и полагаться на благородство Андрея Дмитриевича.
– Да…
– Не думаю, чтобы этот молодой купец посмел бы тебя обмануть.
– Я тоже так не думаю.
Уже после, оставшись одна, она отчего-то впадала в некое замешательство. Все более образ Андрея размывался в ее девичьей памяти, зато руки, плечи и щеки помнили объятия и отеческие поцелуи барина. Его запах всюду преследовал ее. Сначала исподволь, а после все откровеннее она начинала рассматривать широкие и крепкие плечи Михайлова, его нестарое и такое мужское лицо, волевые и сильные черты, его красивую улыбку, похожую на оскал зверя. Хищника. По которому она уже скучала, когда его не было слишком долго. Она все чаще разглядывала его изящные костюмы. Иногда, к завтраку, барин выходил в модном фраке и белоснежной сорочке. Она все больше и больше находила то, что Михайлов, как мужчина, необыкновенно хорош. А его манеры сводили ее с ума.
В его отсутствие с ней находилась немногословная прислуга и его сестра. Маша не любила Анну Ивановну. Не возлюбила с того самого дня, как эта женщина пришла к ним в дом. И хоть Роман Алексеевич неоднократно убеждал Машу в том, что его сестра – женщина добрая, со сложной судьбой, Маша почти не верила ему. Как и не верила тому, что Анна совсем не причастна к случайной смерти ее тёти.
– Что ты, дитя мое, да Анна и мухи не обидит, – врал ей Михайлов. – Что ты такое вообразила? У твоей тёти, видно, какая-то болезнь случилась или заворот кишок. Так происходит иногда. Анна Ивановна – человек набожный, и никогда бы не пошла на подобное. Отравить человека – это же такой грех! – Михайлов крестился на образа.
Маша на время успокаивалась, словно бы засыпая под ласковые речи барина.
– Роман Алексеевич, скажите, а где работают две мои подруги? Я хотела бы им помогать, – вспоминала она. – Их зовут Аленой и Ириной.
– Машенька, пользуйся пока своей свободой. Твои подруги сейчас заняты на уборке урожая.
– И я хочу быть в поле.
– Ты видела свои ручки? Тётя не утомляла тебя работой. Твои ручки мягкие, словно у барыни. Пусть такими и остаются, пока я жив.
– Роман Алексеевич, ну, что такое вы говорите! Вы же еще молодой. С чего бы вам помереть?
– Так вот и тётя твоя не больно старая была. Смерть-то некого не жалеет.
– Да, нет же…
– Вот тебе и нет… – улыбался он. – Говоришь, что не старый я?
– Нет, конечно! – горячо возражала она.
– А смогла бы ты меня, такого, полюбить?
Маша смущалась и молчала в ответ.
– Ну? Ты не ответила.
Он садился рядом и брал ее ладошку, обдавая горячим дыханием. Он целовал ее тонкие пальчики и узкое запястье. Она уже не одергивала руку.
– Почему ты молчишь?
– Но, я Андрея люблю, – шепотом, в котором отсутствовала прежняя уверенность, вторила она.
– Ну да. Я же забыл. Конечно, ты ждешь своего жениха.
Михайлов резко поднимался и уходил из комнаты быстрыми шагами. Когда она оставалась одна, ей отчего-то становилось невыносимо грустно.
Парк вокруг усадьбы стал покрываться кружевом золотой листвы. Маша уже привыкла гулять по мраморным аллеям. Очень часто она читала романы, взятые в библиотеке своего барина. Иногда в этих прогулках ее сопровождал он сам. Он удивлял ее тем, что знал довольно много стихов, которые читал ей с упоением и каким-то молодым восторгом.
Образ Андрея все больше и больше уходил на второй план. Он словно бы таял в бесконечной череде осенних дней. Она все реже вспоминала родной дом и покойную тётю Олю. Та, бедная жизнь, полная тоскливых воспоминаний и лишений, в маленьком деревянном домишке, казалось ей старым сном, который она уже никогда не увидит. В этом сне было и что-то щемяще доброе, связанное с запахом козьего молока, травы, теткиных шершавых рук. Короткое сиротское детство, баюкающее метелью долгими зимними ночами. Но все это меркло и покрывалось тленом на фоне иной, красивой и роскошной жизни, которую ей создал заботливый Михайлов. В этой жизни были иные ароматы – в ней были ароматы ладана, мужского одеколона, вербены, пудры, дорогих тканей, ванили, орехов, вкусных конфет, кофе, свежей сдобы, изысканных блюд и шампанского.
Она отлично понимала, что отношение барина к ней уже давно не зиждется лишь на чувстве благодарности и отеческой любви. Она все чаще замечала его пылкие мужские взгляды, которых, увы, стала искать сама. И если он смотрел иначе, она испытывала некое разочарование и душевной дискомфорт. Случалось, что за всем этим следовали приступы неконтролируемой паники. Особенно она проявлялась тогда, когда Михайлов отсутствовал по два дня.
На дворе стоял уже октябрь, вторая половина. Долгими вечерами Михайлов и Маша сидели рядом, совсем близко.
Одним холодным вечером, когда за окном дул сильный ветер, а в их уютной комнатке жарко пылал камин, граф предложил Машеньке выпить красного вина. Он принес его из кухни и разлил по бокалам. Они немного выпили. Он повернулся к ней лицом, крепко взял за талию и поцеловал прямо в губы. Затем он отстранился. Но она, затрепетав, зажмурила глаза и вся поддалась навстречу к нему. Он не шевелился. Он ждал. Его веки также были прикрыты. Он ждал того чуда, которое увидел летом, на берегу реки. И оно произошло. Двумя горячими ладошками Машенка робко обняла его за шею, потом повернула его лицо к себе и стала обсыпать щеки барина горячими поцелуями.
Не выдержав, он взял ее на руки и, словно пушинку, отнес на мягкую кровать. Она сама начала расстегивать ворот платья, искала крючки корсета. Он умело помогал ей. И раздевался сам. Через минуту оба были обнажены. Она таращилась на его огромный член и крепко закрывала глаза. Он слышал сильные и горячие удары ее маленького сердца.
– Обожди, скажи мне главное, – прошептал он.
– Что? – шептала она горячечными губами и подставляла их для поцелуя.
– Скажи, что ты любишь меня.
– Я люблю вас, Роман Алексеевич. Люблю. Разве вы не видите?
– А как же Андрей?
Её волосы разметались по подушке, Большие груди налились тугой силой, полные ножки раздвигались в несокрушимом желании.
– Ты не ответила.
– О, господи! Зачем вы так? – она закусила губу.
– Ответь мне, – прошептал он. – Как же Андрей?
– Я не помню его.
– Громче!
– Я не помню его!
– Еще.
– Я не люблю его. Я вас люблю!
– Иди сюда…
Он с силой подмял ее под себя и еще шире раздвинул ноги. Она была немилосердно мокра.
Но все же острая боль пронзила ее насквозь. Барин входил в нее сильнее и сильнее, не давая ей кричать. Он перехватывал ее стоны, впиваясь крепким поцелуем. Спустя некоторое время, они лежали молча.
– Ты создана для меня, Мари.
– Да? – слабо отвечала она.
– Я знаю, что вначале это бывает больно.
– Он у вас такой большой, – она уткнулась маленьким носиком в его широкое плечо.
– Большой. Но потом тебе это будет нравиться. Сходи в уборную. Там вода. Смой кровь. Сегодня я не стану больше тебя трогать. У тебя там все должно зажить, – заботливо объяснял он, целуя ее острые соски, талию и бедра.
– Ты божественна, моя маленькая Маша. Твой барин тоже любит тебя.
– Я знаю…
– Откуда?
– Я же женщина. Я почувствовала это с того дня, как вы увидели меня в роще, в венке из полевых цветов.
– Ты права, я полюбил тебя с первого взгляда.
Пошатываясь, она сходила в уборную и смыла там всю кровь.
«Вот что значит, любовь и желание. Я нанес ей такой урон, а она не падает в обмороки, как иные. И кажется, готова еще…»
Через несколько минут она проскользнула к нему под одеяло и снова прижалась всем телом.
– Теперь я навеки твоя раба, – прошептала она.
– Зачем ты так? Я дал бы тебе и сейчас вольную. Но… Не хочу. Я не хочу тебя отпускать.
Она что-то шептала, возилась рядом, закручивая его волосы себе на палец, целовала его шею. А после совсем неожиданно заснула. Михайлов тоже уснул. Он впервые спал так крепко, как никогда ранее.
Утром он, по привычке, захотел заново войти в ее тугую плоть. Но неожиданно сжалился.
– Велю горничной сменить постель. На ворота мы простынь вешать не станем. Так?
– Так! – рассмеялась она.
– Я оставлю тебя на три дня. Мне надо проведать семью и проверить все хозяйство. С тобой останется Анна. И не морщись. Слушайся ее. Через три дня я вернусь, и не будет тебе пощады. Я буду спать с тобой каждый день. Ты слышишь?
– Да, – с бесстыдной радостью отвечала Маша.
– Я так понравился тебе? – рассмеялся счастливый Михайлов.
– Да… – с тихой улыбкой ответила его юная любовница.
«Боже, надо было переспать с сотней баб, чтобы наконец встретить ее, свою единственную. Может, мне всем своим наложницам дать волю?» – думал он.
– И не вздумай! – отрезвила его Анна. – Если ты сделаешь это, то все они донесут на тебя. И пойдешь ты на каторгу.
– Ну, да! – осекся Михайлов. – Что-то я об этом как-то не подумал.
– Ты вообще, братец, в последнее время слишком плохо думаешь. Эта девка окончательно свернула тебе мозги. Одно скажу – я лучше тебя знаю вашего брата. Вечной любовью ты сыт не будешь. И самая лучшая Машка когда-нибудь надоест тебе. А потому, не спеши. Не плюй в колодец – пригодится воды напиться.
– Может, ты и права.
– И еще: ты, милостивый государь, назвался груздем, так в кузов-то иногда лазай.
– Не понял?
– Чего тут понимать?
– Сто пятьдесят баб у него который месяц ласки мужской не знают. Изнывают бабенки – природа-то требует. Они же молодые, в самом соку.
– Ну, раздай им свои «дилды». Пусть друг дружку ублажают.
– Дилды! – передразнила его сестра. – Им живого мужика надо, а кого и выпороть давно надо. Сам не гам, и другим не дам. Хоть бы «заседание» назначил. Твои гости бы всех оприходовали за ночь.
– Но, но… Ладно, как соберусь с мыслями, тогда. Что я Машке-то скажу?
– Эка невидаль?! Приучишь.