Рано утром, на заре, тетка подоила двух коз, дала зерна курам и, стараясь не разбудить племянницу, тихо ушла из дома. Она торопилась на хозяйскую кухню.

Машенька проснулась чуть позже. Утреннее солнце заливало горницу ярким светом. На столе стоял глиняный кувшин с козьи молоком и остатки вчерашней сдобы, с барского стола. Машенька с аппетитом позавтракала и села расчесывать длинные волосы. Ей нравилось смотреть на себя в зеркало, когда волосы были распущены. Она робко оглядывалась по сторонам, плотно закрывала занавески и раздевалась донага. Затем она шла к большому зеркалу и там кружилась в танце, лохматя волосы. Они казались такими густыми…

«Ни у кого в Михайлове нет таких светлых волос, как у меня, – горделиво думала Маша. – И стана такого тонкого тоже ни у кого нет. И персей таких…»

Она водила руками по бедрам и животу, щипала себя за острые, красные соски, закрывала в истоме глаза. Она вспомнила о том, как этот новенький Андрей, танцуя кадриль, держал ее правой рукой за талию. А потом и за руку. Она вспомнила его дерзкие и строгие глаза. И ей стало жарко. Прямо голышом она села на скамью и прислонилась спиной к стене. Полные ножки разъехались в стороны. Она с опаской посмотрела на пушистый холмик, выступающий между ног. Ей все время хотелось рассмотреть в зеркало, что находится там, внутри. Но маленького зеркала у нее не было, а в большом толком не было ничего видно.

«Надо попросить у тёти, чтобы она купила мне у торговца круглое зеркальце».

Тоненькие пальцы проникли внутрь лохматого лобка. Там было горячо и слишком скользко. Маша погладила пальцами что-то опухшее и убрала руку. Но ее потянуло погладить еще. В этот момент она отчего-то совсем близко представила лицо Витьки Брызгалова – пальцы заскользили сильнее. А потом перед мысленным взором возник Андрей. Она одернула руку и застыдилась. Низ живота заныл в каком-то странном томлении. Она чуть не заплакала и еще сильнее дернула себя за соски. Затем привстала с лавки и осторожно отогнула шторку. Улица была пустынна. Все те, кто работал на барщине, на господском поле или собственном наделе, уже давно ушли на работу. Ребятишки и старики сидели по домам, на хозяйстве, в это время вся деревня будто вымирала.

Маша легла на лавку, раздвинула ноги и чуть согнула их в коленях.

«Аленка показывала однажды в бане, как бабы под мужиком лежат, как ноги раздвигают. Она сама уже давно «это дело» попробовала. Но у нее хороший жених. Осенью они собираются играть свадьбу».

Маша чуть подняла ноги. Пальцы снова нырнули в горячее лоно. Она двигала ими вверх и вниз, качаясь вперед бедрами. Появилось совсем иное чувство, нечто тревожное и сладкое, то, что она ни разу не испытывала. Ей хотелось ускорить движения руки – быстрее и быстрее. Так! О, так… Еще…

Но в этот самый момент в окошко стукнули длиной веткой. От испуга Маша чуть не свалилась с лавки. Она накинула платок на голые плечи и посмотрела в окно. На улице стояла Иринка и махала ей рукой. Маша до боли сжала зубы – заныл низ живота, и гулко заухало в груди.

«О, господи! Как она меня напугала. Как не вовремя».

– Я зайду к тебе, Машка? – крикнула Иринка с улицы.

– Сейчас открою, – растерянно ответила девушка.

Маша заметалась по комнате, впопыхах надевая на себя рубаху. А после она кинулась в сени открывать Ирине дверь.

Ирине было еще пятнадцать лет, она была чуть худощава, и не вполне развита. Но ее миловидное смуглое личико и черная коса обещали, что из нее в скором будущем получится довольно симпатичная девушка.

– Машка, что я сейчас тебе расскажу!

– Что?

– Ты хоть знаешь, кто вчера тебя до дому провожал?

– Парень какой-то, – хмыкнула Маша с деланной небрежностью, умело скрывая свое волнение. – Андреем, кажется, зовут.

– Какой-то! Да, ты с ума сошла. Это сын купца Смирнова. У них, знаешь, какая богатая семья! Там домов – куча, в Москве – торговые ряды, фабрика своя. Они чуть ли не миллионщики.

– Ну, и как тогда он тут оказался?

– У них в соседнем селе есть дом родительский. Там дедушка с бабушкой живут. Вот Смирнов с отцом и приехали их навестить. А Андрей ихний пошел на наши праздничные гульбища. А тут – ты! Повезло тебе, Машка!

– Чего это повезло? Я бедная, он богатый, – обескуражено пробормотала Мария и вся сникла.

– А того повезло, что ты больно понравилась ему. Зачем ему твое богатство, когда у них самих денег куры не клюют?

– Ну, это ты так думаешь, а батюшка его, может, совсем другие резоны имеет. Знаешь, как говорят про таких: «Деньги к деньгам идут», и «Богатого с бедным не верстают».

Маша глубоко вздохнула и пригорюнилась. Она живо вспомнила Андрея, и таким он показался ей пригожим, что на глазах выступили слезы.

– Ну, дурочка! Красота – и есть твое богатство.

– Эх, Иринка, да одной красотой сыт не будешь. Думаешь, в городе мало красавиц ходит? Да и одеты они не так, как я. Платья шелковые, шляпки разные. Нет, не пара я ему.

– Да, брось ты речи скучные городить. Словно старуха какая. Ты на себя со стороны-то погляди. Парни шеи сворачивают, а бабы от злости шипят.

– Чую, что не к добру господь меня красотой наградил.

– А что еще… Витька-то Брызгалов, как увидал, что на тебя Андрей, словно коршун на цыпленка глядит, так и ушел в сторону. Куды ему тягаться.

– Ну и дурак! Может, я за него бы пошла.

– Ну и сама – дурочка. «Бедность – не грех, а до греха доводит». С бедным мужем жить – всю жизнь от голода выть. Ни дров, ни лучины – живи без кручины, пляши да смейся – на кулачках грейся.

– Ой, хватит, Иринка. Вон, мой отец тоже был бедняком и крепостным. Однако работой честной сумел и денег подкопить.

– Угу… Да говорят, что твой батя в одну зиму с разбойниками промышлять ходил, и вернулся весной с деньгами.

– Не слушай сплетников! – Машино лицо вспыхнуло от гнева. – Грех на покойного наговаривать.

– Да ладно, ладно… Успокойся. Не пойман – не вор. Не злись, ты Машка! Я же добра тебе желаю. Ты нос-то не вороти от Андрея. Улыбайся ему чаще. А то надулась, как мышь. Лучше бы улыбнулась своими жемчугами. Он тут же бы помер.

– Ой, и наговоришь ты! – Маша рассмеялась, запрокинув назад голову.

– А ты чего простоволосая ходишь? Чего не заплетаешь?

– А что?

– Так я зачем пришла-то? Пойдем до рощи, там васильки, маки и ромашки расцвели.

– Так рано еще венки плести. Иван Купала только через пять дней.

– Так хочется же как! Такие цветы нынче! Все цветет. Ромашек еще вчера видимо невидимо было, а васильки, а клевер, а гвоздички. И маков на Сорочьем лугу нарвем. Венков наплетем, и домой букетов сделаем.

– Да мне еще по хозяйству много работы.

– Да мы недолго. На часок сбегаем и назад. Мне самой надо батюшке с матушкой бежать помогать в поле. Пшеницу-то давно посеяли. Уже взошла. Но сейчас гречиху сеем. Скоро и траву время косить. Я ненадолго отпросилась. Там, за околицей, и Аленка должна нас ждать с Марусей и еще девушки.

Маша наскоро заплела косу, надела маленький берестяной венчик, обтянутый красной тканью и расшитый цветочками из бисера, длинную летнюю рубаху, а поверх нее запону[15]

Через четверть часа подруги встретились на Сорочьем лугу, где среди густой изумрудной травы, словно яркие огоньки, горели головки красных маков. Девушки не жадничали. Каждая нарвала по нескольку крупных цветков.

Впереди всех, виляя бёдрами, вышагивала бойкая Аленка.

– Ален, ну расскажи, как ты с милым ночку провела? – канючили подружки.

– Как, как? Сладко! – обронила она, смеясь, и побежала вперед.

На той, заветной полянке, подруги встретили еще нескольких девушек, собирающих цветы. Потом кто-то расстелил холщовую тряпицу. На нее сложили все цветы. Девушки запели песню и начали плести венки.

Маша первой сплела венок и надела его на русую голову. Она покрутила головой перед девчонками.

– Машка, ну, какая же ты лепая! Краше всех господских барышень! – воскликнула бесхитростная Иринка, прервав песню.

– Смотри, чтобы парни тебя раньше времени на сеновал не уволокли, – возразила ей рыжеволосая Аленка. – Правильно тетка твоя волнуется. Есть о чем.

Девчонки дружно захихикали.

Внезапно среди деревьев послышался топот копыт.

– Михайлов, Михайлов… Барин! Сам… – раздался громкий девичий шепот.

От неожиданности девушки вскочили на ноги. Встала и Мария. Она оказалась ближе всех к крупастой серой кобыле барина. Пахнуло лошадиным потом.

Барин придержал лошадь и спешился. Это был мужчина плотного телосложения, широкоплечий, высокий, довольно приятной наружности. Более всего на его лице выделялись серые льдистые глаза, зорко смотрящие из-под кустистых бровей, и орлиный нос. Одевался он всегда изящно и модно, но в этот раз он был одет на казачий манер.

– Что девушки, замолчали? – ласково и тихо спросил он. – Так славно пели и вдруг замолчали. Спойте мне еще какую-нибудь песню.

Но девчонки прыскали в кулачки и наотрез отказывались петь. Барин обошел каждую и заглянул ей в самое лицо. Дольше всего он задержался возле Алены. Затем взгляд метнулся к Марии. Она стояла, словно солнышко, овеянная ореолом лучей. Сквозь белые ромашки и синие искорки васильков на ее прекрасной головке яркими пятнами горели алые маки. Увидев Машеньку, барин словно онемел.

– А ты кто такая? Что-то я в первый раз тебя вижу в своем поместье. В гости к кому приехала?

– Нет, ваше благородие. Я здесь живу. Я Маша, – охрипший голос прозвучал не совсем уверенно. – Мария Васильевна Курочкина.

– А… Курочкина? – задумчиво проговорил барин. – Это твой отец угорел в пожаре, три года тому как?

– Да, мой, – не поднимая глаз, отвечала Маша.

– А с кем ты живешь?

– С тётей Олей. Ольгой Григорьевной Канавиной. Она по мужу – Канавина.

– Так-так. Это моя стряпуха, что на кухне помогает?

– Да.

– А почему она ни разу о тебе мне не сказывала? Почему я тебя в своем поместье не видал? Ты взрослая уже. Тебе что, приказчик еще и работы не давал? – не без вызова, но с улыбкой спросил Роман Алексеевич.

– Я не крепостная, – все также робко, не поднимая глаз, отвечала Маша.

– Как так? Тетка же крепостная.

– Мой отец успел выкупить меня, когда мне было три года. Тогда еще ваш батюшка был жив.

– Хм… – нахмурился барин. – А что и вольная грамота есть?

– Да, есть. Она у тёти хранится.

– Во-оо-он оно что… – барин отчего-то изменился в лице. Улыбка сошла с его тонких губ. – А остальные что, тоже все вольницы? – он кивнул на девушек.

Девушки засмущались.

– Вроде, до праздника еще несколько дней, а вы уже венки плетете? У вас, что работы нет? – с легкой укоризной заметил он. – Июньские дни длинные, работа длится от зари и до первой росы. Мои крестьяне от усталости падают, а молодые девушки прохлаждаются. Нехорошо…

– Да мы только на часик, за цветами бегали, – пыталась оправдаться за всех Аленка.

– Приеду домой, приказчику выговор сделаю. Где это видано, чтобы столько молодых девиц в горячую пору ходили без работы?

Доброе расположение барина, когда он с улыбкой просил девушек спеть, вмиг улетучилось. Он снова сел в седло и галопом поскакал в поместье.

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Вечер того же дня.

Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья.

– Нюрка, ты почему мне так плохо докладываешь обо всех девицах, что проживают в моем поместье? – развалившись в кресле и закуривая сигару, спрашивал Роман Алексеевич у полной темноволосой дамы, одетой в канареечное безвкусное платье.

В этом месте надо бы прояснить вам, дорогие читатели, кем являлась визави помещика Михайлова.

Звали ее Анна Ивановна Гречкина. Она приходилось Михайлову дальней родственницей, и проживала в его поместье с тех самых пор, как умер отец Романа Алексеевича, Алексей Романович. Эта женщина чуть ранее содержала в Москве нечто вроде дома терпимости, но разорилась ввиду коварного и безудержного буйства свирепой заразы, именуемой сифилис, коя без жалости поразила всех приживалок в ее некогда ладном и доходном борделе. Собрав оставшийся скарб, собственные пожитки, кое-какие деньжата и двух здоровых, совсем юных тринадцатилетних девственниц, купленных у одного барона, наша предприимчивая тётушка подалась на постой к своему троюродному братцу, Роману Алексеевичу. Она хотела лишь пережить у последнего зиму, чтобы двинуться в одну из восточных губерний и там снова попытать свое счастье на поприще организации нового борделя.

Но, пообщавшись за зиму довольно близко со своим родственником, наша Анна Ивановна ничтоже сумняшеся решила остаться у братца навсегда, в качестве его главной экономки и распорядительницы по весьма щекотливым вопросам, в кои наш сельский Казанова никого из близких не посвящал.

За долгие зимние вечера наш барин и его сестрица открылись друг другу настолько полно и к обоюдной радости, что теперь Роман Алексеевич был вполне спокоен за свое любимое тайное увлечение. Имя которому – разврат.

Перво-наперво наш любвеобильный хозяин сделал своими наложницами двух молодых дурочек, вынужденных путешествовать вместе со своей бордельной мамочкой. Причем весь процесс дефлорации двух невинных созданий был обставлен столь искусно, затейно, по театральному пышно, с неким заранее обставленным сюжетом. Не абы как. Что наш соблазнитель и ценитель юной плоти был в полнейшем восторге. Не осталась в накладе и Анна Ивановна. За свою весьма оригинальную работу она получила от барина вознаграждение золотом. С тех самых пор сводня уразумела, что ей гораздо спокойнее работать под защитой своего родственника. Она сыто ела, жила в полном довольстве и получала огромное моральное удовлетворение от своей высокой должности.

Спустя года в их тайном с Романом гареме[16] на постоянной основе проживало от ста до ста пятидесяти девиц. И именно Анна заправляла здесь всем. Конечно, у нее на подхвате были помощницы и помощники. Но она была главной. Она решала – от каких девок пора избавиться, кого продать в городской бордель. Она тщательно осматривала девиц на пригодность к «любодейским игрищам». Сама заглядывала девкам в рот и в иные отверстия. Приглашала доктора, следить за здоровьем своих подопечных. Избавлялась от нежелательных приплодов – иногда с помощью доктора, иногда с помощью бабки-ведуньи. Анна Ивановна не брезговала ничем. Несколько девок пропали с концами. В ревизскую книгу были внесены записи, что они находятся в бегах. Однако меж девицами, проживающими в тайном гареме, ходили упорные слухи, что возле болота видали несколько свежих могилок. Многое в этом страшном доме было покрыто мраком. Да и сама усадьба стояла в темном лесу, и лес тот был обнесен высоким и крепким забором – толстые кирченые стволы вековых деревьев заканчивались острыми пиками. Немногие крепостные знали сюда дорогу. Эта усадьба была тайным логовом помещика Михайлова. Не было сюда ходу ни простому люду, ни родственникам барина, ни его жене. Последняя и вовсе не догадывалась о сей тайной обители греха.

В последний год барин пристрастился к театру. Теперь его рабыни разыгрывали спектакли, режиссированные по незамысловатым и похабным сценариям самого Романа Алексеевича, либо его верной Анны. И все они заканчивались прилюдным совокуплением под ярким светом театральных софитов.

Надобно добавить, что у Романа Алексеевича было немало друзей, таких же, беснующихся от жира господ. И они довольно часто навещали Михайлова в его поместье. Эти господа даже организовали свой тайный орден и именовали себя «новыми эпикурейцами». В доме у Михайлова часто проходили их заседания. Они читали друг другу познавательные лекции, связанные с новостями в области медицины и физиологии. Рассказывали друг другу о собственных путешествиях по восточным странам, сочиняли байки о тайных посещениях гаремов. Не проходили и мимо исторических знаний. Более всего этих господ интересовала, конечно же, античность. Они также вполне освоили опиумную культуру и часто баловались этим видом чувственных и ментальных наслаждений. А иногда просто пили вино, переодеваясь в хитоны, на манер древнегреческих, чокались серебряными кубками и славили вечного Бахуса. Обычно все их «заседания» заканчивались очередным затейным спектаклем с групповым изнасилованием какой либо жертвы. Либо, разнузданной оргией.

* * *

– Анна, ты слышишь меня?

– Слышу… О ком ты, милостивый государь?

– О ком? Ехал я вчера с полей – проверял всходы. Решил сократить путь, пошел шагом по роще. Погода была славная. Так потянуло меня к березкам. А там сидят на поляне праздные девицы. Все молодые, спелые. И плетут венки из цветов.

– Так Аграфена Купальница идет.

– Какое мне дело до их Купальницы?

– И то верно… Им что, приказчик наш работы мало дал?

– А вот этого я не знаю. И дело, собственно, не в том.

– А в чем?

– Я всех там знаю в лицо. Подрастает парочка миленьких. Скажу потом имена. Приведешь сюда… Но дело даже не в них. Среди этих, обычных пейзанок, стоит одна – настоящая королева.

– Да ну?!

– Как есть – королева. Поверишь, я, как увидел ее в веночке из полевых цветов, так навеки покоя лишился.

– Не поверю! Кто такая?

– А оказалась эта милая барышня некто, Мария Васильевна Курочкина.

– Нет у тебя такой в «ревизских сказках».

– Сам знаю! То-то и оно. Вольная она. Мой папенька, рамоли[17], под старость лет стал сентиментальным и жалостливым. Пока я практику в Московской губернии проходил, он многим крестьянам разрешил тогда откупиться. Откупился и ее отец Василий, и дочь малую успел выкупить, совсем за гроши.

– Тогда, Ромаша, тут вряд ли чем поможешь.

– Вот только это я и хотел от тебя услышать! Только это ты, хитроумная, и способна мне сказать?

– Ну, а что тут, батюшка, скажешь? Бумаги все верно составлены?

– Верно. Я проверял. Один экземпляр лежал в шкафу у отца, а другой, надо полагать, у них.

Анна на минуту задумалась. Одутловатые щеки опустились вниз, тяжелые веки прикрыли мутные глаза. Она затянулась тонкой пахитоской.

– Надо избавиться от отца, а документы выкрасть.

– Уже! Я разве тебе не сказал? Отец ее давно умер. Три года тому назад. Угорел.

– Так чего ты грустишь тогда?

– Она живет с теткой. А тётка трясется над ней, как Царь-Кощей над златом. И где она хранит вольную никому не ведомо.

– Узнаем…

– Девка заневестилась. Женихи кругами вокруг вьются. Как пить дать – осенью сосватают.

– Ну, до осени еще дожить надо. Погоди, все сладим. Тетку застращаю или подкуплю.

– Ой, попробуй, Аннушка! Сил нет моих, как хочу я эту девку.

– Ну, ты удивляешь меня, Роман Алексеевич. У самого сотня девок и баб молодых в гареме. Бери любую. Ты уже как султан турецкий скоро станешь. Кстати, у тебя целых двадцать девок девственницами так и маются в девичьей. Зови любую.

– Не хочу никого, пока Машка эта моей не станет!

– Вот втемяшилось-то!

– Прошу тебя, придумай что-нибудь скорее. Сладь с теткой, а Машку укради!

– Но-но! Не чуди, братец! И так надоело жандармам взятки давать. Не спеши. Дай срок.

Они еще посидели в полумраке комнаты.

– В субботу гости у нас. Записки прислали пятнадцать человек.

– Хорошо.

– Какой план у вечера?

– Покажешь им спектакль, а после пусть делают, что хотят. Свободный выбор, на их усмотрение.

– У меня другое предложение. Ну, во-первых, не будем уходить от деревенских традиций. Отпразднуем на славу день Ивана Купалы.

– Интересно? – Михайлов поднял голову и сузил глаза.

– Я давно уже все придумала. Сейчас репетируем. И у нас на пруду будет свой костер, и девушки, и веночки. Целый спектакль. Я сейчас репетирую с ними. Отобрала двадцать пять самых хорошеньких.

– Отлично! Что еще?

– Алевтина пыталась сбежать.

– Второй раз?

– Да…

– Надо наказать. Прилюдно.

– Это и будет финальным номером. Сколько плетей ей дать?

– Десяти с нее хватит. И далее пусть наши гости в очередь эту сучку рвут.

У Анны в темноте загорелись глаза. Она плотоядно облизнулась.

– До смерти?

– Ну, что ты городишь? Разве они сумеют до смерти? От этого дела, скоромного, ни одна баба еще не помирала. Не полк же солдат ее приходовать будет. У наших – кишка тонка – до смерти вы**ать.

* * *

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Следующий день. Ближе к вечеру.

– Тётя, ты помнишь, я с гуляний тогда вернулась вовремя. Как и обещала.

– И что?

– Даже раньше, тётя Оля…

– К чему ты снова?

– Отпусти меня и сегодня с девочками погулять.

– Не пущу. Больно зачастила ты, девка. Как бы гулящей не нарекли, – строго возразила тетя.

Она сегодня была отчего-то сильно не в духе. Рассказала Маше, что к ней ни с того ни с сего стал присматриваться барин, сделал ей строгое замечание.

– А я ведь совсем не виновата была, – возмущалась она. – Я все сделала ладно. Всю посуду перемыла, горшки вычистила, золу выгребла. А он пришел, сапогом золу раскидал по кухне и накричал на меня.

– Да тётя, он злой, по-моему.

– По-твоему? А ты что, где-то видела его?

– Да, в лесу…

– Когда?! – Ольга Григорьевна даже соскочила с лавки.

– Мы вчера с девочками собирали в роще цветы, венки плели. А он скакал на лошади мимо нас, да остановился.

Маша коротко рассказала тётке подробности вчерашней встречи с барином.

– Ох, я – старая дура! Не доглядела, – пригорюнилась тётка.

– Ну, чего ты тётя? – трясла ее Маша за худое плечо.

– А то, что теперь мне понятна его злоба. Положил он глаз на тебя, дурочка. Знала я, что красота твоя до добра не доведет. Лихо никто не кличет, оно само явится.

– Тётя, ну какое лихо?

– А такое – горюшко мне с тобой.

– Тётя, ну что случилось-то?

– Ох, не вела я тобой разговоров прямых. Малой считала. Да, видно, придется. Скажу я тебе, девка, по секрету, что знает почти каждая баба в нашем имении.

Маша вытаращила на тётку шоколадные глазищи и от удивления раскрыла рот.

– Скажу как есть, а ты сама поймешь, – тетка покраснела. – Сама не видала, но люди говорят, что у нашего барина, Романа Алексеевича, за несколько верст отсюда, в густом лесу, стоит еще один дом.

– И что?

– И в этом доме, говорят, он держит женщин для блядства.

– Так что, ему жены мало? – глупо спросила Маша и хихикнула в кулачок.

– Ох, и глупая ты, Машка.

– Нашему безбожнику не только жены мало, а и десяток полюбовниц. Он там притон держит из сотни баб. А может, и больше. Только, сие тайна – кто об этом хоть раз брякнет, тому язык отрезают.

– О, господи! – Маша невольно прикрыла рот двумя ладошками.

– То-то и оно… И даже жена его об этой тайне не ведает. Он ее в строгости держит. Она знай лишь в местную церковку ходит и посты соблюдает. А еще детей ему рожает. То есть не ведает бедная барыня, каков ее муж пакостник и любодей. Он на людях ведет себя важно, все чин по чину.

– А где же он столько их набрал?

– Не все наши крепостные. Нет. Из наших он берет лишь самых красивых и то редко. В основном, он покупает девушек на торгах. Кого-то даже из – за границы привез. Говорят, что есть у него несколько турчанок, итальянка, и даже мулатка черная. Видели в лесу наши бабы случайно. Черна, как ночь, ликом.

– Надо же…

– Вот так-то. Вот от кого я тебя больше всего прятала, берегла. От его блядского глаза, от его, супостата.

– Тётя, так какая его воля надо мной? Я же не его крепостная. Я – вольница.

– Эти люди на пакости ловкие. Забыла сказать: пособляет ему во всем его сестра, Анна Ивановна, – Ольга Григорьевна немного помолчала. – Вот что милая, иди-ка сюда.

Она подвела Машу к старинному сундуку, стоящему в углу. Потом тётя вскарабкалась на полати и вытащила из-под подушки маленький мешочек. Ловкие руки развязали тесьму. В мешочке лежал большой железный ключ. Ольга Григорьевна откинула покрывало с сундука, вставила ключ в скважину массивного замка. Повернула два раза, Замок легко открылся.

– Смотри сюда. Я давно хотела тебе все показать.

Маша с любопытством заглянула внутрь. Поверх всех вещей лежало что-то яркое, малиновое. Тётка достала эту вещь на свет. Это было красивое бархатное пальто, тёткино пальто.

– Вот, это мне мой покойный Павлик покупал, – глаза тетки увлажнились. Дрожащая рука погладила бархатистую ткань.

Дальше она достала два пыльных салопа, шубу на лисьем меху и полушубок на заячьем.

– Гляди Машуня, это я все тебе берегла, в приданое.

Потом пошли узлы с полотенцами, рулонами ситца, новые валенки, мешочки старой махорки, несколько жестяных коробочек с монпансье. Одну из них тетка открыла и дала прозрачную горошинку Маше на язычок. Маша от удовольствия зажмурила глаза. Конфетка приятно ударилась об зубы. И во рту запахло грушами или яблоками, а может, всем сразу – Маша толком не поняла.

– Это ландрин[18], – с гордостью сказала тётка. – Мы их на ярмарке покупали, с Пашей моим. Я их до сих пор храню.

Тут же лежала старинная кукла с гипсовой головой, одетая как барыня. У куклы были нарисованы вполне живые глаза и красные губы, а на голове наклеен парик. Маша вытаращила глаза еще больше. Она никогда не видела таких кукол.

– А почему ты мне ее не показывала?

– Это – немецкая кукла, – пояснила тётя. – Эту куклу мне когда-то подарила барыня наша, покойная мать Романа Алексеевича. Подарила, когда я дочку родила. Моя девочка ею играла. Тебе не стала я давать ее. Думала, вдруг и кукла заразная. Вот тут еще, в узелке, лежат детские пеленки, платья, чепчики. Но это я все простирала и выпарила на сто рядов. Думаю, нет в них той заразы. Для твоих детей берегла.

Тётка не выдержала и расплакалась. Плакала она горько, навзрыд, тряся худенькими плечами.

– Тётя, не надо! Тётя, я прошу тебя! Ну, успокойся… Я сама сейчас расплачусь.

Когда женщина пришла в себя, то продолжила:

– Здесь лежит кисет твоего отца, нашего Васеньки. Вот его рубашка. А вот подвенечное платье твоей мамы. Красавица она у нас была и добрая такая. Царствие небесное им всем, – уже спокойней, с тихой обреченностью проговорила Ольга Григорьевна.

Маша глубоко вздохнула. Наконец тётка полезла на самый низ сундука. И достала два свертка.

– Гляди Машка, вот здесь лежат деньги. Немного, но на черный день хватит. А в этом свертке лежат бумаги – Васина вольная и твоя. Береги их – это твоя свобода.

Спустя полчаса они вместе пили чай.

– Я для чего тебе все это показала? А для того, что сердце мое чует беду. И не возражай. Раз наш коршун увидал тебя, то так просто не отстанет – помяни мои слова. Надо тебя, Машуня, быстрее замуж выдавать.

– Тётя, вот мы с вами чай пьем, а меня там, возле дома Брызгаловых, уже час с лишком, наверное, парень хороший ждет.

– Кто таков?

– Фамилия его Смирнов, зовут Андреем. Он сын купца богатого. Приехали сюда на несколько дней, к родителям старым.

– Ну, эти-то нам не ровня.

– Тётя Оля, тебе не угодишь! Брызгалов – не ровня, потому, что бедный, а Андрей – богатый. А вдруг я счастливая родилась, и возьмет меня замуж такой парень? Он еще и добрый, по-моему.

Тетка от радости аж засияла.

– А и вправду, чего это я? Да?! Скажи, тёть Оль, тебе, старой, не угодишь. Так ты это… Надень сарафан поновее, венчик резной с камушками и беги. Только, окромя него, ни с кем не хороводься! И с ним держи себя важно. Целовать себя не давай. Будь строгой. С этим братом только дай слабину – сразу в кусты утащат. Никаких вольностей. Только после свадьбы.

Маша собралась за десять минут, с бьющимся от радости сердцем. Перед уходом показалась тётушке. Та оглядела ее придирчиво и разулыбалась:

– Беги с богом, красота моя. И рада бы найти в тебе изъян, а нету его.

Она перекрестила племянницу на дорожку и села возле окна.

«А что? И в наше время бывало, что бедных бесприданниц богатые женихи сватали. Красота тоже не всякому дана. А два года тому назад Петровна свою дочь удачно выдала замуж за разбогатевшего владельца постоялого двора. Везет же кому-то. Отчего бы и нам не свезло?»

Маша бежала к Брызгаловскому дому быстрее ветра. На улице уже смеркалось. С той стороны села уже вовсю слышались переборы гармоники, смех, девичий визг, громкие разговоры.

«Неужели он ушел? Неужели не дождался? Зачем я ему? У него таких, верно, много…»

Она почти добежала до Брызгаловского дома, но за несколько шагов остановилась и сделала непринужденное лицо. Несмотря на внутреннюю дрожь, пошла медленно, ступая словно пава, независимо и гордо поглядывая по сторонам. К ней подбежал кто-то из девчонок.

– Машка, как хорошо, что ты пришла. Сейчас танцы снова начнутся, и хоровод, и игра в «царевича – королевича», в «подушечку».

Но Маша будто не слышала свою подружку. Она тревожно смотрела по сторонам. И вдруг спиною почувствовала на себе взгляд. Ей показалось, что меж лопаток стало горячо. Она обернулась. Прислонившись к березе и сдвинув картуз немного вперед, стоял Андрей Смирнов и смотрел прямо на нее. Она растерялась, вся вспыхнула, а после отвернулась и нарочито громко запела.

Маша хотела было побежать со всеми в хоровод, но чья-то крепкая ладонь взяла ее за руку, чуть повыше кисти, и отвела в сторону.

– Я думал, что ты уже не придешь…

– А я и не хотела. Девчонки позвали, вот и пошла, – скороговоркой отвечала Маша.

Она боялась посмотреть в его серые, спокойные глаза. От этого парня исходила такая внутренняя сила, что Маша робела, а от того вела себя, словно строптивая козочка.

– Я танцевать пойду.

– Обожди. Пойдем, лучше погуляем.

– Куда это?

В это время послышались звуки плясовой, и кто-то из бойких девушек начал запевку игры, называемой «царевич – королевич». Андрей и Маша повернули головы в круг.

Один из рослых деревенских парней играл «царя». Он стоял в круге и выбирал себе «царевну». Молодые люди шутили, счастливо улыбались, всюду слышался смех.

– Ты хочешь также? – спросил ее Андрей.

– Нет, не хочу. Вот еще!

– А как ты хочешь?

– Да, никак.

– А я ведь могу силой умыкнуть тебя в жены, без венца.

– Ну и… дурень, – обиделась Маша и бросилась бежать.

Андрей побежал за ней.

– Стой, Маша! Я пошутил. Стой!

Он едва поймал ее и притянул за руку.

– Я просто так сказал. Глупость вырвалась. Хотел проверить. Нравишься ты мне… Сильно нравишься.

– Других бы проверял, – у Маши надулись губы, и побежали по щекам слезы. – Правильно тётя про вас говорит, то все вы одинаковые.

– Нет, Маша, я не такой, как все. Я дурить и обманывать тебя не стану. Хочешь, прямо завтра сватов зашлем к твоей тетке?

Маша еще шмыгала носом, но в ее сердце разливалось нечто огромное и теплое, имя которому – счастье.

– Ну, не сердись. Прости меня… Пойдем, я снова провожу тебя до дому.

Они шли медленно, стараясь не смотреть друг на друга. А когда их взгляды все-таки встречались, то оба смущались и начинали улыбаться.

– Ты пойдешь со мной на праздник Ивана Купалы? – спросил он.

– На всю ночь?

– На всю ночь.

– Меня тётя, наверное, не отпустит.

– Ну, тогда хоть до полуночи.

– Может быть…

– Я буду ждать тебя через четыре дня. Возле реки, где все ваши соберутся. Придешь?

– Приду…

* * *

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Ночь Ивана Купалы.

Незаметно пролетело четыре дня. В самый праздник Маша вместе с подругами нарвала цветов. Каждая девушка сплела себе по нескольку венков.

Ольга Григорьевна и та пошла вечером искупаться в реке. Накануне она весь день вместе с деревенскими бабами собирала в лесу травы. А когда вернулась, то часть из них разложила на полати сушиться, а часть развешала в виде пучков, по стенам и потолку.

– А знаешь ли ты, Машуня, – с улыбкой молвила тётя. – Что в волшебную купальскую ночь на полях, в лесах, садах, все растения перешептываются друг с другом и переходят с места на место, а «всякая трава, даже папоротник, расцветает»?

– Слышала тётя, – мечтательно отвечала Машенька. Она с утра ходила со счастливой улыбкой на лице. – Папоротник цветет, любимым счастье несет.

– Ой, дурочка, ты у меня… Блаженная. Что тебе твой купец сказал?

– Сказал, что свататься станет.

– Так и сказал? – тётка всплеснула руками.

– Да-аа-аа-аа.

– Ты погуляй с ним подольше сегодня. Но не до утра. Смотри, держи себя строго. В эту ночь все с ума сходят, и бесы на землю сходят. Искушают православных. Помни о кресте и девичьей чести. Коль увидишь, что кто-то оголился, отвернись, остудись. За другими не смотри, не срамись. Через костер не сигай. Платье и волосы береги. Искупнись с девками до заката и гуляй.

– Хорошо, тетя.

Вечером, когда на деревню уже упали легкие сумерки, Машенька и ее подружки, собравшись стайкой возле воды, отошли подальше от основных купаний молодежи и забрались в густые кусты ракитника. Там они сняли свои нарядные рубахи и окунулись в воду. Молочной белизны тела поражали своей красотой и плавными линиями.

– Девчонки, вы далеко не заплывайте, – руководила всеми Алена Зотова. – В эту ночь вся нечисть ото всюду лезет. Из воды – водяные и кикиморы. Вон их глаза блестят!

Девушки с визгом и хохотом повыскакивали из реки.

Потом они оделись и стали гадать на венках. И тут случилось неприятное. Первым утонул венок Машеньки. Словно тяжелым камнем он сразу пошел ко дну, вместе со свечой, горящей в середине. Только струйка дыма оторвалась от воды. Маша онемела. Она знала, что это очень дурной знак. Вторым утонул венок рыжеволосой Аленки Зотовой. А третьим пошел ко дну веночек пятнадцатилетней Иринки. У остальных девушек венки оставались целехоньки и плыли дальше, по течению реки.

– Пойдем отсюда, – проговорила Алена. – Здесь просто место нехорошее. Помянула я, дура, нечистого, вот он и умыкнул наши венки. Надо прыгнуть через костер и прочитать заклинание. А завтра и в церковь сходим – решительно объявила она.

Испуганные девчонки смотрели на нее, как на спасительницу. Молча они побежали к берегу, где горел огромный костер. Там уже вовсю гуляла, колобродила людская толпа. Многие парни были пьяны, девушки визжали. Кто-то водил хороводы. По краям берега горели еще костры. Через них прыгали больные и кидали в огонь одежду больных ребятишек и взрослых, с заклинаниями и оберегами от сглаза и болезней. Через такой же костер прыгнули по очереди и наши подружки.

– Ну вот, – объявила им Аленка. – А теперь повторяйте за мной: Огонь очищает и все пожирает! Как не устоять летуну летучему, ползуну ползучему, скакуну скакучему перед великой бурей, так не устоять болезни-хворости перед моим крепким словом. Ключ, замок, язык. Аминь. Аминь. Аминь.

Девчонки хором, робко повторили за Аленкой этот заговор.

– А теперь, ты Машка, и я повторим с именами наших суженых. А ты, Иринка, просто постой. Огонь жарко горит, ночь ярко осветит, тайну любви мне поможет открыть. Любимого к себе приворожить. Едва с ним за руки возьмемся, страстной любовью нальемся. Огонь нашу любовь скрепит, наши сердца навек соединит.

Маша яростно читала заклинание, шевеля пухлыми губами. Потом все помолчали.

– Ну, что приуныли? Бегите, гуляйте. Себя только не забывайте. Гляди, Машка, на тебя уже давненько тот молодец, что у ракиты, стоит и смотрит. Ну, дурёха, беги к нему.

Маша обернулась и не смогла удержать широкой белозубой улыбки. Она распахнула руки и бросилась к Андрею. Он подхватил ее в объятия и закружил по берегу.

В этот самый момент, с другого конца длинного песчаного пляжа, на котором вовсю шел веселый разудалый праздник, схоронившись в кустах, на них смотрел Михайлов Роман Алексеевич. Он злобно ощерился в насмешливой улыбке:

– Во-оо-он кого ты себе в женихи выбрала. Ну, погоди. Не бывать по-вашему. Мое слово завсегда последним бывает! – он с силой стегнул кнутиком лошадь и поскакал галопом в сторону леса.

Но Маша и Андрей его не видели. Теперь они, не стесняясь, улыбались друг другу и шли, держась за руки.

– Какая ты красивая… – с легким придыханием говорил юноша, любуясь красотой своей невесты. – Пойдем в лес. Там сейчас светло. Пошли, попытаем счастья. Вдруг и мы найдем цветок папоротника.

– Ой, Андрюша, а может, не стоит?

– А чего? Ты боишься?

– Боюсь…

– Кого? Меня?

– Нет, не тебя, – с тихой улыбкой отвечала Маша, прислонив голову к его широкому плечу.

– А кого тогда?

– Нечистую силу.

– Дурочка! На тебе же православный крест! Не бойся никого. Тем паче, что ты со мной.

Он крепко взял ее за руку, и они пошли в сторону темного леса. Сначала они шли по тропинке, где ходило много таких же, как и они парочек, потом свернули в ту сторону, где людей стало попадаться меньше. Андрей все вел и вел Машу в глубину темной чащи. И только ясная луна освещала им путь. Все в лесу казалось таинственным. Даже трава издалека светилась жемчужным, туманным светом. В ушах появился странный шепот. Белый пар клубился над полянками. Маша все время оглядывалась по сторонам. Ей казалось, что кто-то идет позади и что-то бормочет себе под нос. Она не раз останавливалась и робко озиралась по сторонам.

Наконец они пришли на большую, без края, поляну, на которой росли высокие кусты папоротника. За всю жизнь Маша не видала таких огромных охапок этой таинственной травы. Папоротник серебрился от лунного света. Андрей тоже остановился, пораженный неземной красотой.

– Вот мы и пришли, – тихо сказал он. – Наверное, именно здесь он и цветет.

Маша молча смотрела на это сказочное великолепие.

Андрей взял ее крепко за талию, обнял и поцеловал в губы. У Маши закружилась голова. Ей казалось, что она не стоит рядом с любимым, а плывет по зыбким волнам зеленого моря. Он снова и снова целовал ее долгим и волнительным поцелуем, и в эти минуты им обоим так хотелось единения, что они едва сдерживали друг друга, чтобы не упасть в мягкую перину сочной травы.

– Андрюша, любимый, ты, правда, женишься на мне?

– Конечно! Завтра мы уедем с отцом на две недели в Москву. Там у нас товар новый пришел. Но через две недели я буду у тебя. Буду у твоей тёти просить благословения. Свататься приеду! А ты жди меня. Гулять без меня больше не ходи.

– И ноженька моя из дома не покажется, – истово обещала ему Мария.

– Люблю тебя, моя птичка, ладушка моя славная. Какая же ты пригожая. Как увидел тебя, ни одной ночи спать не могу.

– А как батюшка твой?

– Да, уломал я его. Видит он, что сердце с тобой мое ходит. Не стал противиться. Он, в свое время, на матушке тоже по любви женился. Он, правда, уж все расспросил про тебя и семью вашу у соседей. Но те ничего худого о вас не сказали. Был рад, что вольная ты.

Маша почти не дышала от счастья. Казалось, что стук ее сердца был слышен на весь темный лес.

Вдруг высокая трава папоротника перед ними примялась и пошла волнами – будто по ней пролетел неведомый вихрь. И на пустом месте возник серый бугорок. Маша и Андрей опешили от неожиданности. Бугорок распрямился, и стал лохматой и седой старухой, во вретище. Узловатые, худые руки держали корзину с ворохом лесных трав.

– Это наша местная ворожея-колдовка, – шепотом пояснила Маша. – Она живет в лесу. К ней бабы бегают от хворей разных лечиться. Она же и ворожит.

Тем временем старуха, увидев влюбленных, стала приближаться к ним так, словно бы и не шла, а летела над травой.

– Ух ты! – Андрей перекрестился. – Точно ведьма!

– А ты, милок, зря руку-то не ломай. Кресты свои оставь для попов. Здесь они силы не имеют, – проговорила ведьма скрипучим голосом и уставилась пустыми бельмами на Машу.

От страха Маша впилась в руку Андрея.

Вдруг бабка затряслась от смеха:

– Оборот! Оборот! Оборот! Оборотень! Оборотень! О-бо-ро-тень!!!

– Где, бабушка? – побелевшими от страха губами промолвил Андрей.

– Где??!!! Да, рядом с тобой, дурачок! – она захохотала еще пуще. – ОБОРОТ-НАОБОРОТ – ВЫШЛО ЗАДОМ НАПЕРЕД. СТАЛ ВОЛОДЬКА ДЕВКОЙ МАШКОЙ, НО НИКТО НЕ РАЗБЕРЕТ! МАШКА, МАШКА, ЖДИ НЕ СВАТОВ, А РАСПЛАТУ И ПРИПЛОД!

Прокричав эти дикие и непонятные слова, бабка отлетела назад, на середину папоротниковой поляны, и растворилась в ночном воздухе. И в этот момент изо всех дальних кустов и стоящих по бокам деревьев послышалось злобное рычание. Зеленые огоньки глаз взметнулись в темноте. А после появились и белые мохнатые шкуры.

– Это волки! – крикнул Андрей. – Маша, это белые волки! Откуда они здесь?

Маша от страху лишилась дара речи. Андрей схватил ее за руку, и они бросились бежать. Пробежав приличное расстояние, они наконец-то увидели первых людей. Вдалеке послышалась гармошка, и радостный визг девиц.

Влюбленные выскочили на опушку. Лес оказался позади.

– Что это было?

– Не знаю, – Маша обессилено присела на траву.

Ей вдруг стало так тоскливо, что она согнулась и зарыдала от нахлынувших плохих предчувствий. Живот скрутило жгутом острой боли. Она выгнулась и посмотрела на свои руки. И только на секунду ей показалось, что ее маленькая и мягкая ладошка вдруг стала большой мужской ладонью с длинными и тонкими пальцами.

– Господи, что это? – плакала она.

Андрей сидел рядом и успокаивал ее.

– Машенька, прости меня, что завел тебя в чащу темную. Испугали нас с тобой духи лесные. Я в лешиев не верю. Это дурман от травы на нас нашел. Все нам привиделось: и бабка, и волки. Я часто бываю в этих краях, и в лесу охотился много раз. Серых волков видал. А белых тут отродясь не было. Примерещилось нам все… Успокойся, любимая.

Но, не смотря на все красноречие Андрея, Маша долго не могла прийти в себя. В ее груди поселилась доселе неведомая тоска. А на красивом лице пролегла едва заметная тень.

Судя по общему гулянию, полночь давно была позади. Андрей и Мария сидели на траве и наблюдали за тем, как голые парни и девки прыгают через высокий костер.

– Вот они, грешнички, до чего дошли. Одёежу поснимали. Гляди, Маша, вон и кусты шевелятся – то тут, то там. Грехом без венца они заняты. Ночь Купалы их обвенчала.

Маша заворожено смотрела на голые, бесстыдные и прекрасные молодые тела. Казалось, что вся опушка леса и пологий берег реки заполнен лишь обнаженными людьми.

Когда Андрей и Маша присмотрелись к прыгающим через костер, то заметили, что люди через него не прыгали, а летали. Кто-то зависал в воздухе и парил дольше положенного. Один парень оттолкнулся от земли и полетел прямо к реке. И далее – от берега и через нее, на левый берег, в густые кроны ивы.

Стало казаться, что все обнаженные – это не люди, а ведьмы с длинными распущенными волосами и черти с рогами и черными хвостами.

– Машка, похоже, мы на шабаш нечистой силы попали. Куда все деревенские подевались, никак в толк не возьму, – прошептал ей на ухо Андрей. – Или та трава колдовская на нас до сих пор действует. Ты виду не подавай. Встанем тихонечко и убежим в деревню.

Они так и сделали. Пройдя спокойно несколько шагов, оба бросились наутек. Позади им все время слышались крики и улюлюканье.

Когда они были возле дома Маши, первый петух подал сонный голос. И разом все стихло. Умолкли далекие звуки гармони, крики людей, пиликанье рожков и жалеек. На землю упал туман, и воцарилась звенящая тишина. Улица будто вымерла.

– Маша, я пошел домой… – хриплым голосом сообщил ей Андрей.

– Как ты пойдешь мимо…тех?

– Они все, похоже, разошлись. Ты слышишь, какая тишина? Только соловей в кустах еще поет. И тот скоро замолчит.

Лицо Маши казалось очень бледным. Внезапно ей стало холодно, словно прошиб озноб.

Андрей еще раз обнял ее и крепко поцеловал в прохладные губы.

– Две недели. Жди…

Он развернулся и быстрыми шагами пошел вдоль пустынной улицы села. На востоке побледнело темное небо. Петух еще раз кукарекнул на всю сонную улицу.

* * *

Село Большое Михайлово, Болховского уезда, Орловской губернии. Ночь Ивана Купалы (несколько часов ранее).

Вторая усадьба помещика Михайлова Романа Алексеевича. Четыре версты от основного поместья.

После того, как Роман Алексеевич увидел Машу рядом с Андреем, он мчал лошадь во весь опор, вплоть до ворот своего тайного дома.

Когда он зашел на крыльцо, ему навстречу вышла его сестра и сообщница, Анна.

– Что ты, твое благородие, на тебе лица нет. Что случилось?

– Что случилось? – он плюхнулся в широкое кресло. – Сейчас видел возле реки Машку Курочкину и не одну.

– А с кем?

– Обнималась с женишком.

– И кто он?

– Сын купца Смирнова. Богатая семейка…

– Вон оно что?

– Что мне делать, Аня? Что?

– Не горячись. Не думаю, чтобы Смирнов взял себе в жены бесприданницу.

– Да, на что ему деньги? Там красотой одной Машкиной сыт всю жизнь будешь.

– Ой, не видала я ее, но даже самой интересно, что там за краля такая?

– Там не краля, Нюра, там королева.

– Ну, хорошо, хорошо. Отгуляем ночь Ивана Купалы, и на следующий день я действовать начну. Для начала, наведаюсь к ним в гости – посмотрю, что за Машка. А заодно подумаю, как нам все это дело обстряпать.

– Скорее бы уж.

– Ты бы, Роман Алексеевич, переоделся во фрак. Уже гости подъезжают. Барон Марьин, поэт Коростылев, бакалейщик Хренов, чинуша Богоявленский, француз Анри Жако, ваш сосед Меняйло – все уже в сборе. Ждут остальных. Пока в столовой столы накрывают, они мазурку танцуют. Как все соберутся, отужинаем. А потом праздничная часть программы.

– На пруду?

– Да. Через час я помощникам скажу готовиться – девок в воду гнать.

– Не замерзнут?

– А какая тебе забота, если и замерзнут? Если и околеют, так невелика беда. Когда земля русская на баб красивых была бедна?

– Вот откуда в тебе столько злости, а Нюрка? Ты ведь злее меня.

– Ну, уж?

– А то нет? Видал я, как ты бьешь их – места живого после тебя не найдешь. Видал, как насилуешь – хуже мужика. Отчего ты такая?

– Ко мне тоже жизнь неласкова была. С десяти лет в бордель отдали. Один раз, за ночь семь матросов через меня прошли.

– Мстишь, значит?

– Мщу…

– А девки причем?

– А я всему свету мщу за молодость свою поруганную.

– Кабы я знал тогда, что ты в беде такой оказалась, разве не вызволил бы тебя?

– А я сама о твоем существовании не знала. Думала, что нет мне спасения нигде, когда братец родной меня в карты проиграл, вместе с нашим имением. Да ведь и молода была и напугана. Ладно, чего теперь вспоминать? Бог миловал – заразы не подхватила.

Через четверть часа Михайлов и Анна спустились с широкой парадной лестницы, прямо в зал к своим гостям. В зале находилось около пятнадцати мужчин разных чинов и разного рода занятий и одна женщина средних лет. Женщину эту звали Натальей Федоровной. Это была довольно богатая помещица. Она тоже посещала тайные собрания Михайлова. Анна Ивановна, одетая в ярко красное платье, стояла рядом с братцем и улыбалась чуть желтоватыми, неровными зубами. От черной сурьмы глаза и брови этой видавшей виды женщины казались страшными. Яркие румяна нелепы, а карминный рот выглядел так, словно она напилась крови. Она обнялась с помещицей Натальей Федоровной. Мужчины же все, по очереди, подошли в Анне и поцеловали ей пухлую руку в огромных перстнях.

– Господа, мы рады приветствовать вас в нашем доме. Очередное заседание нашего тайного общества я объявляю открытым! – торжественно произнес Михайлов и поднял бокал шампанского. Он сделал несколько глотков и продолжил. – Господа, насколько вам известно, сегодня ночью состоится праздник, уходящий своими корнями в глубокое язычество. Ночь Ивана Купалы. Предлагаю провести эту ночь не как смиренные христиане, а как истовые и свободные язычники. Вам, мои любезные гости, сегодня разрешается все. Любая прихоть. А Анна Ивановна приготовила для вас, мои дорогие, интересную программу. Сегодня наш традиционный спектакль пройдет не под стенами моего театра, а на свежем воздухе. Вам известно, что возле дома разбит прекрасный парк, переходящий в дубовую рощу. Возле рощи есть довольно большой пруд. Многие имели удовольствие лицезреть его водную гладь. А кто-то увидит его впервые. Как и водную феерию, подготовленную специально для вас. А пока продолжаем танцы.

На балконе снова заиграла музыка. Небольшой оркестр музыкантов обслуживал многие вечера Романа Алексеевича.

Из боковой двери огромного зала одна за другой, вереницей, вышли молодые женщины.

Если бы на этом вечере впервые оказался случайный посетитель, человек неискушенный, крепких моральных устоев, то верно, увидев этих девушек, он бы остолбенел, пораженный их видом.

Дело в том, дорогие читатели, что все эти девушки были полностью обнажены. Из одежды на многих были лишь тоненькие газовые платки, опоясывающие широкие, пленительные бедра. Большие груди вольно колыхались в танце. Распущенные длинные волосы были завиты в роскошные локоны и вольно струились по плечам. Стройные ноги были босы. Девушки улыбались обворожительными улыбками. Они должны были весь вечер танцевать с гостями. Гости же, в свою очередь, могли уединиться с любой из них или с несколькими в одном из многочисленных будуаров, расположенных на втором этаже этого обширного дома. Рекой лилось шампанское, слышался девичий смех. Одну и пышных девиц щипала помещица Наталья Федоровна. Пальцы правой руки она засунула девушке в рот, так, что та чуть не подавилась, другая, почти мужская ладонь, до боли сжала несчастной тугие груди. Спустя время Наталья Федоровна ударила свою жертву небольшой плетью и, взявши за гриву распущенных волос, погнала ее по лестнице наверх.

Наталья Федоровна открыла первую по коридору дверь и велела своей избраннице зайти туда. В комнате царил полумрак. Лишь две свечи горели на старинном камине. Посередине комнаты стояла широкая кровать, заправленная шелком и парчой. А рядом с кроватью – маленькая софа. На нее и плюхнулась старая развратница. Она задрала разом все пышные юбки бархатного платья и раздвинула ноги. Выбранная ей пышка послушно сидела на полу.

– Ползи сюда, как собака. Я поглажу тебя. А после ты вылижешь до блеска мою пи*ду. Ты все поняла?

– Да, – робко и обреченно кивнула молодка.

– Ползи. Если будешь плохо стараться, я буду всякий раз хлестать тебя.

Но оставим их наедине, мои славные читатели. Как только за нами закрылась толстая белая дверь, раздался хлесткий удар и крик молодой женщины.

Внизу пары продолжали танцевать – одетые во фраки джентльмены держали за талии совершенно обнаженных прелестниц. По первому зову джентльменов прелестницы шли наверх, ублажать все прихоти своих кавалеров.

Гости фланировали от щедро накрытого стола, ломящегося от жареной дичи, остромордых осетров в зелени, икры, паштетов, устриц, галантиров, пирожных, всевозможных фруктов и дорогих вин, к залу, где шли танцы.

Михайлову было не до забав, он слонялся по длинным коридорам огромного фамильного дома и пил шампанское прямо из горлышка. Иногда он останавливался возле неплотно закрытых дверей и прислушивался к звукам, доносившимся из-за них. Его привлекли громкие женские стоны. Одна из дверей бесшумно распахнулась, и Михайлов проскользнул в комнату и встал за толстой бархатной портьерой. Порой он использовал эти портьеры для того, чтобы иметь возможность быть невидимым, но наблюдать за тем, что происходило в комнатах.

А увидел он ужасно возбуждающую картину. Двое мужчин – это был поэт Коростылев и барон Марьин, вдвоем употребляли одну девицу. Роман Алексеевич увидел то, что в узких кругах называлось – «проехать на двух жеребцах» или «двойное вторжение». Девица от страсти или боли открывала пунцовый рот и стонала довольно громко. Так громко, что поэт не выдержал и завязал ей лицо шейным платком. Михайлов подивился тому, как порой безобразно выглядит человек, охваченный пароксизмом страсти. Аристократически узкое лицо поэта, обрамленное длинными льняными волосами, в тусклом свете свечей, выглядело, словно лицо белолицего Пьеро. От каждого резкого движения его мимика искажала черты настолько, что он становился неузнаваем, пряди длинных волос хлестали по щекам. Он долбил и долбил свою жертву в задние врата ровно до тех пор, пока она не потеряла сознание. Одновременно с этим раздался победный клич Коростылева. Барон же, лежащий снизу, финишировал уже давно.

Михайлову стало противно. На месте этой девицы он отчего-то представил Марию Курочкину, и его член отяжелел.

«Надо бы и мне облегчиться с кем-то», – подумал он и тихо выскользнул из комнаты.

Из-за двери раздался громкий шепот барона:

– Коростылев, похоже, вы ее задушили своим шарфом. Смотрите, кажется, она не дышит. А еще поэт, тонкая натура! Сволочь, вы тонкая, однако…

– Но-но! Вы забываетесь, сударь!

Потом послышался плеск воды и хлесткие пощечины. Спустя время женщина взвыла так, что Роман Алексеевич с удовлетворением понял, что она жива.

– Коростылев, пойдем, пожрем теперь икры с устрицами. Я таких устриц еще не встречал.

– Экий вы, Марьин, пошлый гедонист. Надо бы проводить нашу даму.

– Сама дойдет…

И оба мерзавца от души рассмеялись.

Михайлов услышал, что девица плакала.

«Дура! Легко отделалась. Эти упыри могли ее запросто прикончить любым желанным им способом».

Нет, он не сильно боялся нечаянных смертей своих невольниц. За эти годы они, увы, случались. Скажем прямо, к факту чужой смерти он относился довольно равнодушно. Иногда девушки погибали от родов, иногда от неудачно сделанных абортов, иногда во время жестоких сессий с порками и пытками. Бывало и так, что кого-то до смерти пытала Анна. Особенно в первые годы своей службы в его поместье. Тогда в один год она «нечаянно» отправила на тот свет трех наложниц.

Нет, ему никогда не было жалко этих несчастных баб. Честнее было бы сказать, что он вообще не считал женщин за равный мужчинам пол. Их жизни он ценил много меньше жизней породистых скакунов или борзых щенков. У него на этот счет была даже целая философия. Он не раз размышлял о том, что господь создал женщину подобно сосуду – справлять в него похоть и рожать детей. Ни для чего иного, по его мнению, женщины были негодны. За все годы он по-настоящему не полюбил ни одну из них.

И вот впервые круглолицая и кареглазая девчонка острой занозой колола его сердце. Он только еще мечтал взять ее силой, но воображение подкидывало ему такие похотливые и разнузданные картины разврата с участием именно ее, что он останавливался как вкопанный и сжимал до боли виски.

– Колдунья! Она точно колдунья!

Внизу слышались пьяные голоса и смех. Время катилось к полуночи.

– Господа, господа, пора и нам на воздух. Сейчас по плану, в честь Ивана Купалы, у нас состоится водная феерия.

Подвыпившие, сытые и удовлетворенные господа, с радостными криками высыпали на воздух. Недалеко от дома состоялся праздничный фейерверк. Звездами крутились шутихи. От их искр стало светло, словно днем. Женщины визжали и жались к своим кавалерам. Но Анна приказала им собраться вместе и вернуться в подвал.

Да, дорогие читатели, женские спальни в этом доме располагались в подвале.

– Господа, господа, оставим этих дам. Они уже послужили вам. На озере вас ждет другое представление. Анна Ивановна быстро увела обнаженных прелестниц в подвал. Гости остались одни.

Подобно древней воительнице, сама переодетая в греческую тунику до пола, с факелом в руках, впереди всех шествовала Анна, за ней по темному парку следовали мужчины. Впереди блеснуло сонмище огня. Возле пруда горело три высоких костра. Возле воды, в два ряда, располагались полукругом мягкие бархатные кресла. Господа удобно расположились в них.

Заиграла тихая музыка, и прямо из темных вод, над которыми плавали белые кувшинки и лилии, показались женские головки, покрытые яркими венками. Девушки ловко скользили по воде, рисуя обнаженными телами замысловатые фигуры. Иногда они переворачивались, словно поплавки, и над водой всплывали их роскошные голые афедроны.

– Шарман! – кричали в восторге гости.

Потом длинные ноги широко раздвигались, словно у циркачек, и на воде вырисовывались звезды.

Гости аплодировали таким чудным наядам. Затем по команде Анны наяды уже на берегу прыгали через костер, кружились в хороводе. А после… все также ублажали гостей. Только в этот раз Анна Ивановна решила поставить иное условие:

– Господа, господа, сейчас мы поиграем в такую игру. Вы все остаетесь в своих креслах, лишь слегка приспустите брюки своих фраков. А наши наяды будут ублажать вас лишь с помощью ртов. Кто первый издаст победный клич, тому полагается приз – почетный кубок нашего сообщества. Итак, приступим. А для вас, Наталья Федоровна, мы тоже не станем делать исключения. К вашим услугам любая, на выбор.

– Можно двух? – спросила жадная до похоти лесбиянка.

– Конечно, вам, как даме, мы сделаем преференцию.

– Начинаем.

Послышались характерные чмокающие звуки. Девушки были настолько вышколены и обучены этому ремеслу, что над поляной понеслись сладострастные стоны гостей. И первым победный клич издал барон. Он забился от сладострастия, словно в падучей и обмяк в кресле. Его наяда бесшумно растворилась за кустами. Последним в этом соревновании снова был поэт.

Гости смеялись, подшучивали друг над другом.

– Господа, господа, и это еще не все. Финальным аккордом нашего представления станет публичное наказание одной провинившейся наяды. Мы хотели, чтобы кто-то из вас, у кого сильна еще рука, дал ей десять ударов плетью. А после она должна быть наказана иначе. Так, как победитель наказывает провинившуюся рабыню.

Гости оживились. Больше всех загорелись глаза у Натальи Федоровны и как ни странно у поэта.

– Где негодница? – пьяным голосом заблажила помещица. – Я воткну ей в промежность палку.

– Нет, я сам ей воткну палку! – кричал пьяный Коростылев.

– Не спорьте, господа. Она здесь!

Анна подошла к березке, прикрытой белой тряпкой. Тряпка отлетела в сторону. Спиной к зрителям была привязана еще одна обнаженная молодая женщина. Звали ее Алевтина. Это она уже несколько раз пыталась сбежать из тайного вертепа Михайлова. В этот раз она стояла возле березы, обреченно опустив голову. Казалось, сам воздух сгустился вокруг нее, дыша волнами страха. По спине стекали капели пота.

– Вот она, беглянка. Вот она, преступница. Она дерзнула совершить побег и не единожды! – злобно объявила распорядительница.

– Казнить! Посадить на кол! – послышались пьяные голоса.

– На кол! – орала Наталья.

– А давайте ее сожжем!

– Нет, нет, господа! Сегодня праздник. Мы будем намного добрее. Я предлагаю дать ей ровно десять ударов плетью, и потом желающие могут взять ее тем способом, который посчитают возможным.

Красивая и стройная Алевтина получила десять ударов плетью. Ночной лес содрогался от женских криков. По узкой белой спине теперь струились капли крови. Потом ее изнасиловали. Правда, к счастью для Алевтины, способных совершить последнее осталось немного. Лишь трое смогли надругаться над ее несчастным телом. Остальные гости уже разбрелись по огромному дому, в поисках спален для ночлега. Кто-то уснул прямо в кресле, возле холодных вод темного пруда.

На землю опустился туман, а вместе с ним и оглушительная тишина. Робкая заря светлела на востоке. А на поляне, возле истерзанного тела едва живой Алевтины, стояли три белых волка. Острые морды были направлены в сторону девушки. Один из волков задрал голову к небу и протяжно взвыл.

Другой волк, наклонившись к земле, лизал испачканную и влажную женскую ногу, третий уткнулся холодным носом в тонкую белую ладонь.