Редакция «Сосновского вестника» находится в двухэтажном доме на Лесной улице — там же, где раньше была сберкасса, потом нотариус, потом полгода ничего, и вот уже двенадцать лет — Аркадий Пень и его журналистская империя.

Табличка на двери: «Редакция. Прием граждан по вторникам и четвергам».

Сегодня среда. Но Зинаида Петровна открывает дверь без стука.

Пень сидит за столом, заваленным бумагами, с видом человека, которого мы уже немного напугали, хотя он еще не успел испугаться по-настоящему. Ему почти шестьдесят, очки на носу, пиджак с засаленным воротником. На стене — распечатанные полосы старых номеров и фотография Пня с кем-то важным, год, судя по качеству снимка, примерно две тысячи третий.

— Верочка! — говорит он, и голос у него становится сразу на три тона теплее. — И Зинаида Петровна! Вот так неожиданность! Присаживайтесь.

— Аркадий Борисович, — стою, не сажусь. — Статья.

Теплота убывает.

— Что — статья? Я журналист. Работаю.

— Откуда вы знаете про нижний ярус?

Снимает очки. Протирает. Надевает обратно.

— Это профессиональная информация, — откашливается. — Источники журналиста конфиденциальны.

— Аркадий Борисович, — Зинаида Петровна отодвигает стул и аккуратно на него опускается. — Вы всю жизнь в этом городе. Порядочный человек. Давайте по-хорошему.

Пень смотрит на нее.

— Информации про нижний ярус нигде не было, — чеканю. — Грач мне ничего такого не говорил. Вы понимаете, что напечатали?

Он молчит.

— Вы напечатали улику, — продолжаю чеканить. — Которая теперь предупредила того, кого ищут.

Пень смотрит на бумаги перед собой. Долго. Очки снимает снова.

— Ко мне пришли, — говорит наконец.

— Кто?

— Молодой человек, — он откидывается на спинку кресла. — Позавчера вечером. Сказал — у него есть информация по делу об отравлении. Эксклюзивная.

— Вы платите за эксклюзив? — таращусь.

Пень смотрит мимо меня.

— Аркадий Борисович, — Зинаида Петровна поджимает губы.

— В прошлом номере мы напечатали, — вздыхает. — Что редакция всегда благодарит читателей за содействие. С формулировкой... символического вознаграждения за ценные сведения по актуальным темам.

Маша за моей спиной издает тихий звук — не смех, что-то среднее.

— Вы объявили награду за информацию об отравлении, — шиплю.

— Не напрямую. Косвенно.

— И к вам кто-то пришел.

— Да.

— Имя?

— Снегирев. Артем. Официант из «Причала», — Пень опять вздыхает. — Сказал, что в тот вечер работал на банкете. И обратил внимание, что с тортом что-то не так. С нижним ярусом торта. Сказал, что сначала не понял, а потом каааак понял. Ну и пришел.

— И вы напечатали.

— Я журналист! — в голосе снова обиженное достоинство. — Очевидец! Эксклюзивная деталь!

— Аркадий Борисович, — приподнимаю одну бровь. — Грач к вам уже приходил?

— Нет, — в голосе испуг.

— Еще придет, — еле сдерживаюсь, чтобы не подмигнуть.

У него начинает дрожать челюсть.

— Аркадий Борисович, — продолжаю строго. — Статью уберите с сайта.

— Но…

Он смотрит на меня. Потом на Зинаиду Петровну.

— Убери, Аркаша, — говорит она просто.

Он вздыхает. Открывает ноутбук. Несколько кликов.

— Убрал.

Мы встаем.

— Аркадий Борисович, — говорю уже у двери. — Когда придет Грач — расскажите ему все. Про Артема, про вознаграждение, про нижний ярус. Все.

Он смотрит на меня поверх очков.

— Это значит — про вознаграждение тоже?

— Особенно про вознаграждение.

Он морщится. Кивает. Выходим на улицу. Июньское утро — сосны, велосипеды, дед Фомич с голубями. Поворачиваемся, идем в сторону кондитерской.

— Нууууу что же, — тяну. — Теперь нам надо найти Артема…

— Артемова мама — Галина Снегирева, — говорит немедленно Зинаида Петровна. — Улица Садовая, девятнадцать — пять кварталов прямо и налево. Я к ней на прошлой неделе заходила — она после больницы, ей нельзя по лестницам, так что…

— Артем у нее?

— Пока да. Пока она не окрепнет.

— Идем, — делаю шаг.

— Подождите! — Маша не двигается. Стоит и смотрит куда-то за мою спину.

— Маша?

— Вера Андреевна. — Голос у нее другой. — Смотрите.

Оборачиваюсь.

По Лесной улице медленно едет полицейский уазик. Едет неторопливо, как ездят когда знают куда едут и никуда не торопятся. И останавливается у редакции «Сосновского вестника».

Из уазика выходит Грач. В мятой рубашке, с папкой. Смотрит на табличку «Прием по вторникам и четвергам». Вздыхает. Толкает дверь.

— Значит, Пень все-таки позвонил, — говорит Маша.

— Или Грач сам додумался, — хмыкаю.

— Это Грач, — говорит Зинаида Петровна. — Он додумывается медленно, но верно.

— Сколько у нас времени?

Зинаида Петровна смотрит на уазик. На дверь редакции. Думает секунду.

— Пень будет рассказывать долго, — рассуждает. — Он всегда рассказывает долго. Потом Грач будет записывать. Потом Пень попросит сфотографироваться для газеты.

— Сколько? — повторяю.

— Минут сорок, — задумчиво. — Если повезет — час.

— Садовая, девятнадцать, — говорю. — Быстро.

Мы идем. Маша уже в телефоне — не снимает, смотрит карту.

— Восемь минут пешком, — бубнит. — Или пять если через парк.

— Через парк, — отрезаю.

Мы сворачиваем в парк. Июньский сосновецкий парк — это три аллеи, фонтан, скамейки с бабушками и белки. Белки везде. Лось бы одобрил.

— Вера Андреевна, — говорит Маша, пока мы почти бежим по аллее. — А что мы скажем Артему?

— Правду, — выдыхаю.

— Какую правду?

— Что Грач едет к Пню. Что у Артема есть минут сорок чтобы прийти к следователю самому — до того как следователь придет к нему.

— А если он не захочет?

— Захочет, — пыхтит Зинаида Петровна. — Его мама меня знает. Я скажу — он захочет.

Маша смотрит на нее.

— Зинаида Петровна, — говорит она, — вы немного пугаете.

— Хорошо, — кивает Зинаида Петровна.

Мы выбегаем из парка на Садовую. Дом девятнадцать — деревянный, с палисадником, геранью на окнах. Обычный сосновецкий дом. Из трубы не идет дым — июнь. На веревке во дворе сохнут рубашки. Мужские.

— Он дома, — утверждает Зинаида Петровна.

Открывает калитку. Идет к двери. Стучит — три раза, уверенно. Тишина. Потом шаги. Дверь открывается.

Артем Снегирев — двадцать два года, невысокий, с лицом человека, который не выспался и ждал чего-то плохого. Видит Зинаиду Петровну — и плохое приходит.

— Зинаида Петровна, — говорит он.

— Артемочка, — говорит она. — Нам поговорить надо. Пусти.

Он смотрит на меня. На Машу.

— Это по поводу торта? — шепотом.

— По поводу торта, — подтверждаю.

Моргает.

— Я все Пню уже рассказал.

— Знаю, — киваю. — Поэтому мы здесь. Грач сейчас у Пня. Минут через сорок он будет знать твое имя и адрес. Лучше если ты сам придешь к нему. Сам — это совсем другая история, чем когда тебя находят.

Артем смотрит на меня. Долго. За его спиной из комнаты доносится:

— Артем? Кто там?

Голос немолодой, тихий. Мама.

— Все нормально, мам, — произносит, не отводя от меня взгляда.

Потом делает шаг назад.

— Заходите.