Чайник закипает. Я стою у плиты спиной к залу и слушаю, как за моей спиной рассаживаются. Зинаида Петровна — на свое место у окна. Маша — рядом, телефон уже на столе. Игорь — на угловой табурет у прилавка, там где обычно никто не сидит. Устраивается, оглядывается.

— Хорошо тут у тебя, — говорит.

— Знаю, — говорю.

— Нет, правда, — голос почти восхищенный. — Ты сама все делала?

— Сама.

— Полки тоже?

— Вася помогал. Чапин, сантехник. Он тут всем помогает.

— Вася? Дружище. И руки у него золотые.

Разливаю чай. Ставлю на стол печенье — лимонное, вчерашнее, но хорошее. Себе тоже наливаю, потому что руки должны быть заняты. Сажусь напротив.

Игорь берет чашку. Смотрит на печенье.

— Твое?

— А чье?

Берет. Ест. Закрывает глаза на секунду.

— Господи, — говорит. — Вера.

— Что?

— Почему ты не пекла это раньше?

— Пекла, — говорю. — Ты был на работе.

Опускает взгляд.

Зинаида Петровна деликатно смотрит в окно. Маша листает что-то в телефоне — или делает вид.

Игорь пьет чай. И молчит. Но это молчание — не московское, деловое, когда он молчит потому что думает о другом, а меня как будто рядом и нет. Это здешнее молчание. Сосновецкое — тихое и теплое, человеческое.

Он умеет, оказывается.

— Как ты вообще, — говорит наконец.

— Уже спрашивал.

— По телефону. Сейчас спрашиваю.

— Нормально, — говорю. — Лицензия приостановлена, убытки считаю каждый день, город смотрит с интересом. Нормально.

— Вера.

— Игорь.

Он смотрит на меня. Долго — так, как смотрел когда-то, когда мы поняли что теперь есть «мы», и он еще не научился смотреть в телефон во время разговора.

— Мне без тебя плохо, — говорит.

Я держу чашку. Руки не трясутся. Прекрасно.

— А мне нормально, — говорю.

Он кивает. Медленно. Как будто ожидал.

— Совсем нормально?

— Совсем.

— Значит, не вернешься.

— Нет.

— Точно?

Я ставлю чашку. Смотрю на него прямо.

— Игорь. Зачем мне возвращаться? Пахать как проклятая, видеть тебя по выходным — и то если повезет? Ждать пока ты закончишь звонок, ужин, встречу, квартал, год?

— Я все это делал ради нас, — говорит он тихо.

— Я знаю.

— Тогда…

— Мне не нужно ничего этого, — перебиваю. — Понимаешь? Не нужны твои сделки и твои связи и твоя Москва. Мне вот тут хорошо, — я смотрю на витрину, на Мусса, который вернулся и сидит демонстративно к нам спиной. — Здесь мое. Я сама это сделала. Я сплю нормально — когда никто не травит мои торты.

Он молчит.

— А тебе здесь было тесно, — говорю. — Ты сам уехал. Ты первый сказал — надо в Москву, надо расти, здесь нет будущего. Помнишь?

— Помню.

— Ну вот.

Молчит.

За окном — июньская улица, голуби, велосипед туриста. Мусс смотрит на улицу. Я смотрю на Игоря. Игорь смотрит на свои руки.

Он как будто постарел за эти три месяца: виски совсем серые, и усталость в лице настоящая, не от одной бессонной ночи. Давняя усталость.

Интересно, кто ему печет печенье в Москве.

«Не думать об этом».

— Вера, — говорит он наконец. Поднимает взгляд. — Я понимаю все что ты говоришь. Каждое слово, — запинается. — Но… я ехал ночь, и я здесь, и мне хотелось бы…

— Маша, — вдруг говорит Зинаида Петровна.

Мы оба смотрим на нее. Она стоит у столика — встала совершенно бесшумно, непонятно когда.

— Маша, — повторяет, — пойдем, ты мне поможешь с пакетами.

— С какими пакетами? — говорит Маша.

Зинаида Петровна смотрит на нее.

— С пакетами, — повторяет она — тем особым голосом, который означает конец обсуждения.

Маша смотрит на нее. На меня. На Игоря. Убирает телефон в карман — молниеносно, подозрительно послушно.

— Ага, — говорит. — Пакеты. Да. Идем.

Они выходят. Колокольчик над дверью звякает. В кондитерской тихо. Игорь смотрит на дверь. Потом — на меня.

— Она всегда была такая, — улыбается.

— Всегда.

— Я скучал по ней, — говорит он. — По ней, по Сосновцу. По тебе.

— Игорь…

— Дай скажу, — не громко, без нажима. — Я понимаю, что я облажался. Понимаю, что поздно, понимаю что ты все решила. Но я хотел чтобы ты знала — я скучаю. По тебе. Не по жене, не по хозяйке — по тебе. По тому как ты считаешь в уме быстрее чем я в экселе. По тому как ты злишься и печешь. По тому как…

Дверь распахивается. Влетает Маша. Зинаида Петровна — за ней, чуть медленнее, но с тем же энтузиазмом.

— Вера Андреевна! — Маша тычет телефон. — Смотрите! Пень напечатал статью!

Я смотрю на экран.

«Сосновский вестник», свежий номер — онлайн-версия. Редактор этого великого издания Аркадий Пень освоил интернет года три назад и с тех пор считает себя медиамагнатом. Заголовок: «Тайна торта: следствие топчется на месте, пока улики исчезают».

— И что? — говорю.

— Вы читайте! — Маша листает вниз.

Я читаю.

Пень пишет про банкет, про отравление, про Веру Зимину — «молодой предприниматель с туманным прошлым» — вот же старый хрыч, уж кто-кто, а он моих родителей отлично знает. Дальше — про следствие, про Грача, который «не торопится». И потом…

Я перечитываю абзац. Потом еще раз.

— Зинаида Петровна, — говорю медленно.

— Да, Верочка.

— Вот это, — я показываю на экран. — Он пишет про порошок. Про то, что «вещество было добавлено в крем точечно, в нижний ярус». — Поднимаю взгляд. — Грач мне этого не говорил. Откуда это у него? Эта информация?

Зинаида Петровна кивает. Серьезно, без торжества.

— Именно, — говорит она. — Откуда Аркадий Пень знает про нижний ярус?

Тишина.

— Это мог знать только тот, кто был там, — шепчет Зинаида. — На кухне. Рядом с тортом.

— Или тот, кому рассказал тот, кто был там, — говорю.

— Или тот, кто подсыпал! — вопит Маша. — Ну все, теперь мы точно дело раскроем!

— Срочно к нему, — говорит Зинаида Петровна. — Пока он не опомнился.

Я встаю. Смотрю на Игоря. Он сидит тихо — слушал все, не перебивал. Смотрит на меня с выражением, которое я не успеваю разобрать.

— Иди, — говорит. — Разберись.

— Я и без разрешения иду, — говорю.

— Знаю, — встает. — Я в гостинице буду. Решил пока там, не у мамы.

Я беру ключи.

— Мусс, — говорю, — следи тут пока за всем. Никого не впускай, никого не выпускай!

Мусс смотрит на меня. Потом на дверь. Потом снова на меня.

Ничего не обещает.