ЛАНА

* * *

СЕЙЧАС

Пальцы замерли над экраном. Видео ещё не кончилось — полоска времени показывала, что впереди ещё пятнадцать минут. Я перевела дыхание и снова нажала на «продолжить».

Клим на экране сидел в той же позе — откинувшись на сиденье в машине, руки скрещены. Теперь он смотрел не в камеру, а куда-то в сторону, будто собирался с мыслями.

— В тот парк, — сказал он наконец, — мы ходили каждую субботу. Только чтобы издалека смотреть на ваши волейбольные тренировки.

Ваши. Это слово резануло по ушам. Я так давно уже не была командным игроком.

— А потом Тимур стал возить меня на все соревнования по Московской области, которые у вас были. Трудно было оставаться там незамеченными — коляска, бинты, я был похож на мумию. Но и там он нашёл выход. Мы приезжали раньше всех. Тимур помогал мне занять место, а на голову я надевал маску болельщика. Каждый раз разную.

Он помолчал. Вздохнул.

— Наверное, с тех самых пор я и привык носить маски.

ТРИ ГОДА НАЗАД

Реабилитационный центр вонял хлоркой. Клим ненавидел этот запах. Он въелся в его одежду, в волосы, даже в кожу, напоминая о том, что он — пациент, инвалид, человек, которого собрали по кускам и склеили как разбитую вазу.

В тот день врачи опять сказали: шансы встать равны нулю.

— Нулю, — повторил лечащий, молодой ещё, но уже сварливый врач. — Вы должны это принять. Ваши ноги…

— Я знаю, — перебил Клим.

Он не хотел слушать про ноги. Не хотел слышать про атрофию мышц, про защемленные нервы, про то, что чудо бывает только в кино. Он знал всё это уже полгода. Каждое утро он просыпался и проверял — может, чудо случилось ночью? Может, он пошевелит хоть пальцем? Но пальцы не шевелились. Ноги висели плетьми, чужие, бесполезные.

Он выкатился из кабинета врача, не прощаясь.

В коридоре было пусто. Только медсестра в конце, что-то писала в журнале, и старик в чёрной рясе, который сидел на скамейке у окна после обхода палат. Клим хотел проехать мимо — не до разговоров, — но старик поднял голову, и их взгляды встретились.

Глаза у него были светлые, почти белые, окруженные сеткой морщин. Он улыбнулся — без напряжения, без жалости, просто так.

Клим зачем-то остановился.

— Здравствуй, сын мой, — сказал старик. Голос тихий, с хрипотцой, но спокойный, как вода в заводской глади. Приятный голос, отметил про себя Клим.

— Здравствуйте.

— Присядешь? — старик кивнул на место рядом с собой.

Клим покачал головой.

— Я в коляске.

— И я когда-то в коляске был. Два года. Потом встал.

Клим поднял бровь. Старик усмехнулся, поправил рясу.

— Не веришь? Молодой был, глупый. С крыши упал. Позвоночник, ноги — всё как у тебя. Врачи сказали — никогда ходить больше не стану. А я встал. Не сразу. Через два года. И до сих пор хожу. Правда, палочку теперь вожу с собой — годы не те уже. Такие дела.

Он показал на трость, прислоненную к стене.

— Мне Господь помог. И ты встанешь.

— Я не верю в Бога, — сказал Клим.

— А он в тебя верит.

Клим хотел усмехнуться, сказать что-то колкое, но не смог. Вместо этого он подъехал ближе, остановился напротив.

— Можно исповедаться? — неожиданно спросил он. И сам удивился своим словам.

Старик кивнул.

— Можно, сын мой.

Клим рассказывал долго. Про аварию, про Катю, про то, как хотел умереть. Про мать, которая приезжает к нему каждый день и плачет в коридоре. Про брата, который посадил за руль его девушку, а теперь приносит фрукты и просит прощения за это. Старик слушал, не перебивая. Только кивал иногда и гладил свою белую бороду.

А потом Клим замолчал. Он дошел до новой главы своей истории. Самой светлой.

— И ещё, — произнес он. — Есть одна девушка.

Старик поднял брови.

— Мы с братом… уже три месяца ездим на её соревнования. Она волейболистка. Играет в пляжный волейбол. Мы смотрим издалека, чтобы она не видела. Я… я не могу оторвать от неё взгляд.

Он замолчал. Стало стыдно. Стыдно признаваться старому священнику, что он, взрослый мужчина, тайком следит за девушкой, как подросток.

— Она не знает, — добавил он быстро. — Она даже не подозревает об этом.

Старик долго молчал. Потом сказал:

— Меньше думай, сын мой. Мысли — от лукавого. Погрузись в ощущения. В сердце нашем Бог живёт. Слушай внутренний голос — тогда оживет и твоё сердце. Подскажет, что делать.

— Моё сердце давно не живое, — отозвался Клим. — Просто мотор искалеченного тела. Я уже никогда не смогу лично подойти к той девушке, а следить за ней… Это уже где-то на уровне помешательства. Так нельзя продолжать.

Старик положил руку ему на колено. Ладонь была теплой, сухой. Он улыбнулся — той улыбкой, которая не требует ответа.

— Рано ты себя со счетов сбрасываешь. Будешь ещё ходить. Бог поможет.

Клим разозлился. Взял и разозлился — на старика, на его спокойствие, на его уверенность в том, чего точно не случится. Что он понимает? Что он знает о боли, которая разрывает его ноги по ночам? О том, как стыдно просить медсестру помочь сходить в туалет? О том, как хочется выть в подушку, когда никто не видит?

Он развернул коляску и уехал, не попрощавшись.

А старик смотрел ему вслед. И улыбался.