Через месяц Тимур уехал в командировку.

— Сербия, — сказал он, стоя на пороге палаты. — Бессрочно. Важные дела, сам понимаешь.

Клим не понимал. Ему было всё равно. Плевать на грязные дела брата.

— Я буду звонить, — пообещал Тимур.

— Не надо.

— А я буду.

— А я не буду брать трубку.

— Тогда я буду звонить маме и жаловаться на тебя.

— Не надо. Ей и так плохо.

— Тогда бери мои звонки.

— Пошел ты.

Тимур ушёл. И Клим остался один.

Без брата он потерял единственную возможность видеть её. Тимур возил его на все соревнования — на своей машине, потому что Клим не мог водить в таком состоянии. Тимур помогал занять место, поправлял коляску, надевал ему на голову маску болельщика. Без него Клим не мог даже выехать из больницы.

Сначала он отчаялся. Лежал в кровати, смотрел в потолок, считал трещины на штукатурке. Думал — может, это и хорошо. Теперь он может уйти спокойно. Зная, что её никто не трогает. Никто не пугает. Никто не смотрит из темноты.

Он перестал есть. Медсёстры уговаривали, мать опять плакала, врач опять грозился кормить через трубку. Клим не реагировал. Он ждал. Ждал, когда сердце остановится само.

Но на восьмую ночь ему приснилась она.

Лана стояла на песчаной площадке, в шортах и белой футболке, с волейбольным мячом в руках. Кепка сбилась набок, волосы выбивались из-под неё.

— Вставай, — попросила она, протягивая руку. — Ну же, вставай!

И во сне он встал. Ноги слушались, руки не дрожали. Он подошёл к ней, взял её за руку. Она улыбнулась. И он улыбнулся в ответ.

А когда проснулся — не смог. Упал с кровати, больно ударился плечом, застонал. Попытался подняться — ноги не слушались. Он пролежал на полу всю ночь. Телефон остался на тумбочке, до него нельзя было дотянуться.

Клим решил, что умрет здесь. Но вместо смерти к рассвету пришла злость. Злость на себя, на свои ноги, на своё бессилие. Он уперся руками в пол, подтянулся, повис на кровати. Потом ещё раз. Ещё.

Он упал. Встал. Упал. Встал.

Через неделю он мог сидеть. Через две — стоять, держась за спинку кровати. Через месяц — сделать первый шаг.

Он плакал. Плакал от боли, от отчаяния, от того, что каждый шаг давался так, будто он переступал через себя. Но он шёл. Цеплялся за стены, за косяки, за стулья. Падал, разбивал колени, вставал и шел снова.

И думал о ней. Только о ней.

О том, как она подаёт мяч. Как улыбается подругам. Как поправляет волосы, сбившиеся на ветру. Эти мысли держали его на плаву. Эти мысли заставляли его подниматься, когда сил уже не было.

Через три месяца он впервые сам прошел от спальни до кухни. И ни разу не упал.

А ещё через несколько месяцев ноги были почти как раньше.