Туман. Он обволакивал Дэсмур, как саван, плотный и непроглядный, пропитанный запахом сырой земли и гниющего дерева. Я шла босая, ощущая под ногами холодные камни мостовой, острые камешки, как зубы мертвеца. Белое платье, некогда струившееся по полу бальным залам, теперь волочилось за мной, испачканное в грязи и чем-то темным... кровью? Или просто тенью этого проклятого города? Прохожие останавливались, их глаза, широкие от удивления, следили за мной, словно я была призраком, вырвавшимся из склепа. Их шепот сливался с шорохом ветра, но слова терялись в тумане, превращаясь в бессмысленный гул.

Я пыталась вспомнить... что случилось? Была река... холодная, черная вода, цепляющаяся за платье, как руки утопленников. Я упала? Выбралась? Или... меня вытолкнули?

Чем глубже я вдыхала этот городской туман, тем больше воспоминаний ускользало, словно песок сквозь пальцы. Кто-то дернул меня за рукав — маленький старик с глазами, полными ужаса, забормотал что-то на странном наречии, звучавшем как смесь латыни и скрипа старых дверей.

Я вырвалась, не понимая, бежала, пока ноги сами не привели меня к высоким железным воротам.

"Necropolis Silentium" — гласила надпись, выкованная в ржавом металле.

"Город мертвых. Молчание вечно."

За воротами, среди надгробий, мерцал синий огонек. Он звал, манил, обещал ответы.

Я побежала, спотыкаясь о корни деревьев, вцепившихся в землю, как скелетные пальцы. Запах жасмина ударил в нос — сладкий, губительный, знакомый. Где-то я уже чувствовала его... но когда?

Огонек погас, как только я протянула руку. Я упала на колени, слезы смешивались с грязью на лице. Кто я?

— Баронесса Санрина Лорелей... — прошептала я, но имя звучало чужим.

Тьма сгущалась. Где-то вдали завыл ветер, и вдруг раздался хриплый голос:

— Дитя, что ты тут делаешь?

Старуха, сгорбленная, как корень старого дуба, стояла рядом, ее лампа бросала дрожащий свет на мое лицо.

— Опасно здесь, — проскрипела она. — Безымянный убийца хоть и затих на пять лун, но ночи в Дэсмуре не прощают легкомыслия.

Ее пальцы, сухие и цепкие, впились в мою руку. Она повела меня в свою сторожку — крошечную лачугу, пахнущую полынью и старостью.

Чай из полыни, горький, как деготь, вернул мне немного ясности. Старуха пристально смотрела на меня, потом вдруг схватила газету — «Энигма Экспресс», напечатанную на черной бумаге золотыми буквами.

— Вот же ты! — прошипела она, ткнув кривым пальцем в портрет.

Я увидела свое лицо.

«Пропала. Санрина Эрналин Лорелей. 100 000 пентаклей за информацию. Обращаться в Министерство Темных Дел».

Старуха захихикала, ее глаза сверкали алчностью.

— Сто тысяч... — прошептала она. — Сто тысяч...

А я смотрела на газету и понимала: кто-то очень хотел меня найти. Но... кто?

Старуха зашевелилась, ее грубые пальцы сжали мою руку так, что кожа покраснела в районе запястья.

— Пойдем, дитя, — проскрипела она, и в ее голосе звенела жадность, словно монеты в гробу. — Министерство заплатит за тебя хорошие деньги...

Туман сгущался, обволакивая нас. За спиной шептались могильные плиты.

— Не иди с ней... — прошелестел один голос.

— Она продаст тебя не тому... — добавил другой, холодный, как лезвие.

— Вы... слышите? — спросила я, глядя на старуху.

Она нахмурилась, ее желтоватые глаза сузились.

— Кого, дитятко? — она притворно вздохнула. — Ох, бедняжка, наверное, головой ударилась, когда падала...

Но духи не умолкали:

— Она лжет...

— Она знает, кто ты...

Старуха потянула меня вперед, ее голос стал резким.

— Пять месяцев назад все решили, что тебя убил Безымянный, — прошипела она. — Но тела не нашли. Потом стали говорить, что тебя ему в жертву отдали... чтобы он затих.

Я вздрогнула. Жертва?

— Твои родственники искали тебя, — продолжала она, ускоряя шаг. — Объявления по всему городу... а теперь вот в Энигма Экспресс. Сто тысяч пентаклей... — ее губы растянулись в беззубой ухмылке.

Духи зашептали громче: — Беги! Она ведет тебя к гибели!

Я вырвалась, отстраняясь от смотрительницы.

— Я никуда не пойду с тобой!

Старуха взвизгнула, ее рука впилась в мое запястье, как капкан.

— Ах ты!.. — она резко поднесла ко рту мешочек и дунула мне в лицо.

Горькая пыль заполнила глаза. Мир погрузился в слепую, жгучую тьму.

— Духи! — закричала я, падая на колени. — Помогите мне!

— Какие ещё духи, дитятко? Совсем с ума сошла?

Старуха тащила меня, ее скрипучий смех сливался с шепотом мертвецов.

— Мы с тобой...

— Отомстим за тебя...

И вдруг — пронзительный крик.

Рука старухи разжалась.

Я упала в грязь, нащупывая вокруг себя. Лужа. Холодная вода.

Я промыла глаза, и мир вернулся расплывчатыми пятнами.

Впереди — толпа. Они стояли над чем-то, перешептываясь.

— Сама под колеса кинулась! — бормотал кучер, бледный, как мел. — Я ее и не видел!..

Я подползла ближе. В канаве лежало тело старухи. Ее голова — в метре от туловища, глаза еще широко открыты, рот — в немом крике.

Колеса кареты были багровыми.

Духи шептали у меня за спиной.

«Мы освободили тебя, госпожа. Но теперь ты должна вспомнить...»

Я отползла назад, в тень. Неужели... это сделали они из-за меня?

И тогда я услышала новый голос — не шепот, а четкий, ледяной, будто звук лопаты, вонзающейся в мерзлую землю.

«Санрина... Любовь моя. Я тебя скоро найду».

Я убежала, не оглядываясь.

Но куда?

Город знал меня. Духи знали меня. А я не знала даже себя.

...

Тьма медленно отступала, словно шелковая вуаль, поднимаемая утренним ветром. Сознание возвращалось ко мне нехотя, обволакивая разум тягучими, как патока, воспоминаниями.

Первым пришло осознание тяжести — пуховое одеяло, словно свинцовая плита, придавливало тело к матрасу неестественной мягкости. Подушки, казалось, впитывали в себя не только форму головы, но и саму волю к движению.

Комната. Она пряталась за малиновыми шторами, скрывая от меня не только свет, но и само время. Сквозь полумрак, густой, как дым опиума, проступали очертания уюта, выверенного до мелочей: стены, расписанные черными фиалками и бордовыми розами, темно-коричневая мебель, отполированная до зеркального блеска. Балдахин над кроватью перекликался с узорами, словно весь этот интерьер был соткан из одного и того же мрачного шепота.

Но воздух... Он был пропитан сладким, удушающим парфюмом — женским, но чужим. Никто из моих смутных воспоминаний не мог пахнуть так. Чьё это место?

Обрывки мыслей вспыхивали, как искры в пепле: тепло мужских рук, бархатная глубина голоса, шепчущего что-то. Сердце бешено застучало, но имя... имя ускользало, растворяясь в липком тумане.

Я попыталась пошевелить ногами. Тело не слушалось. Мышцы онемели, будто кто-то выпил из них всю жизнь, оставив лишь восковую куклу, беспомощно взирающую на балдахин. Даже дыхание давалось с трудом — каждый вдох казался подвигом.

За окном стучал дождь. Его ритм, монотонный и гипнотический, выдавал мансарду — капли били по крыше с особым, приглушенным эхом. Сколько времени я здесь? День? Неделя? Полгода?

Шаги. Они донеслись из коридора — тяжелые, размеренные, сопровождаемые бормотанием двух мужских голосов. Я замерла, цепляясь за каждое слово.

— Ты полагаешь, что это трава забвения, так?.. М-да уж... Похоже на нее, да... — голос пожилого человека, глуховатый, но пронизанный профессиональной озабоченностью. — Как опытный доктор, Эскар, могу тебя заверить, что даже малейшие следы травы забвения могут привести к подобным последствиям. Но, должен тебя спросить, ещё раз. Ты точно уверен, что это именно она? Все-таки она была в летаргии почти полгода. На моем опыте не было таких затяжных ситуаций.

Пауза. Затем — второй голос. Холодный. Тихий.

—...Я знаю это так же точно, как вы знаете свое имя, доктор Дживанский. Вы были доверенным лицом моего покойного отца когда-то, и вы, теперь среди немногих смертных, осведомлены о моей истинной природе. Так вот, позвольте заверить вас, что если и есть в этом мире что-то, способное правильно определить любой существующий яд, так это язык жнеца.

Тишина. И тот холодный голос продолжил:

— Я вызвал именно вас из-за вашего медицинского опыта, а не для того, чтобы вы поставили под сомнение мои наследственные способности.

Доктор вздохнул.

— Так чего же ты хочешь от моего опыта, дорогой друг?

— Я прошу вашего руководства в её лечении.

Еще одна пауза. Напряженная, как тетива лука.

— Знаешь, ты определенно обладаешь характером своего отца, друг мой. Такой же целеустремленно-настойчивый... Временами, разговаривая с тобой, мне даже кажется, что я снова беседую с ним...

Попытка разрядить обстановку провалилась.

— Ну... — доктор откашлялся. — Что сказать, трава забвения известна своей незаметностью и мощным действием на мозг и сердце, помещая человека в летаргический сон. Ее практически невозможно обнаружить в теле при вскрытии. Поэтому, крайне удачно, что у этой прекрасной юной леди есть ты в качестве жениха, который смог вовремя обнаружить и назвать яд. Очень похвально. Это спасло ей жизнь.

Жених?! Я едва не задохнулась. Кто этот человек? Почему он называет меня своей невестой?

Голос "жениха" снова нарушил тишину, но теперь в нем звучала ледяная ярость.

— К сожалению, доктор, я совершенно не знал, что столь смертоносный и редкий яд все еще может попасть в руки простых смертных, даже обладающих, казалось бы, безграничным богатством... Моя невеста уже больше года получает этот яд в малых дозах. А пять месяцев назад она получила дозу, намного превышающую все предыдущие вместе взятые. Я полагаю, что её отравили в Церкви Будущего. Злоумышленники скрылись за туманной границей. У меня была возможность обнаружить яд и раньше, когда у неё были подозрения, но я по глупости счел его не более чем сильным успокоительным...

Он замолчал, стук дождя усилился.

—...Я никогда так не ошибался, доктор. Искал ее все эти месяца. Везде. Каждый темный уголок Дэсмура осветил. Но нашел сегодня на ступеньках своей квартиры. Без сознания.

Доктор пробормотал что-то утешительное, но дождь заглушил это.

— Молодой человек, не вините себя за это несчастье. Я уверен, что ваша прекрасная дама скоро поправится, вот увидите. Ее бледные щеки со временем обретут здоровый румянец. Однако ее волосы... Ах, они такого белого цвета, я полагаю, из-за разрушительного побочного действия травы забвения.

— Не волнуйтесь, доктор, такой она нравится мне ещё больше.

Их шаги затихли в коридоре, но последние слова доктора все же долетели до меня:

— Да, да! Осмотр показал, что ее температура и пульс пришли в норму. Ей потребуется отдых и твой тщательный уход. Потребление большого количества жидкости имеет первостепенное значение. Ах, моя жена? Да-да, мы ездили в санаторий Эгора в прошлом месяце. Позволь, я расскажу тебе об этом за бокалом изысканного хереса твоей сестры...

Голоса растворились в шуме дождя.

Я осталась одна. В мерцающем свете свечи, отбрасывающем на стены танцующие тени, я позволила слезам скатиться по щекам.

Кто я? Кто они? И главное — кому я так нужна была мертвой? И почему очнулась?

...

Я не помнила, как погрузилась в эту дремоту — тяжелые одеяла, настойчивый стук дождя за окном, будто отсчитывающий часы моего беспамятства. Но сквозь пелену сновидений, странных и обрывистых, до меня донеслись шаги. Тихие. Настороженные. Они замерли у двери, и я услышала, как чья-то рука сжимает дверную ручку.

Скрип петли, и в комнату вплыл незваный гость.

Я зажмурилась сильнее, замедлила дыхание, сделала его глубоким и ровным — мастерство притворного сна, отточенное с детства.

Портьеры кровати раздвинулись беззвучно, лишь шелк слегка зашелестел. Кто-то склонился надо мной.

Незнакомец опустился на край постели, поставил что-то на тумбочку — звонкий стук фарфора о дерево. Я оставалась неподвижной, не дрогнула даже ресницами.

Неизвестный человек наклонился ближе. Я втянула воздух, пытаясь уловить запах — землистый, с оттенком мускуса, тот самый, что мерещился мне в снах. Но потом в ноздри ударили мыло, табак и сладковатый херес.

Пальцы — осторожные, почти невесомые — отодвинули прядь волос с моего лица. Большой палец скользнул по скуле, едва касаясь кожи. Потом — металлический звон, холодная ладонь под шеей, и моя чуть голова приподнялась.

Что-то теплое коснулось губ. Ткань. Мокрая. Она прижалась сильнее, и горькая жидкость хлынула в рот.

Горло сжалось от жгучей остроты. Я дернулась, глаза распахнулись сами собой. Кашель вырвался наружу, чашка выскользнула из рук незнакомца и опрокинулась мне на грудь.

— Ради всего святого, Сандрина!!!

Голос. Глухой, злой, но... Знакомый.

Я подняла взгляд. Передо мной стоял он — тот самый мужчина, что являлся ко мне во снах. Прошлое я забыла, но сны... Сны я почему-то отчетливо помнила.

Высокий, с резкими чертами лица, глаза — как два осколка ночного неба.

Эскар...

Имя всплыло само собой, будто всегда было где-то на краю памяти.

—...Что это за пойло? — мой голос звучал хрипло, горло будто выскоблили наждаком.

Он резко вдохнул, поднял пустую чашку, понюхал содержимое и скривился.

— Пойло или нет, но ты должна употреблять его в течение недели, независимо от того, нравится тебе это или нет. — его тон был сухим, ровным. — Сочетание куркумы, корня имбиря и порошка травяного сока способствует детоксикации твоей печени.

Он развернулся и исчез за портьерой, оставив меня с пересохшим ртом и жгучим послевкусием.

Мои чувства? Смесь потрясения, страха и... странного облегчения. Он реален. Но почему я видела его во снах? Почему он здесь? И почему я здесь?

Я попыталась приподняться, но руки дрожали, как у той старухи.

— Что это за место? — спросила я, голос едва не сорвался. — Кто ты? Почему я тебя знаю?

Мокрая рубашка прилипла к коже, усиливая дискомфорт.

Мужчина замер в дверном проеме с новой порцией "пойла". Развернулся и скрылся за портьерой в другой комнате.

— Доктор сказал, память вернется. Скоро. Сейчас у меня нет сил объяснять тебе все, что нас связывает и почему тебя неизменно влечет ко мне.

— Чего?!

Из соседней комнаты донесся его голос, теперь с оттенком насмешки.

— Твоё природное любопытство вновь обрело силу? Очень похвально! Осмелюсь заметить, что лекарство, похоже, наконец-то начало давать ожидаемые плоды.

Я сжала кулаки.

— Было бы лучше, если бы твоя природная язвительность потеряла свою силу, Эскар!

И тут же замерла.

Я назвала его по имени. Откуда я его знаю?

Его смех прокатился по комнате, низкий и довольный.

— Увы, в ближайшее время она точно не исчезнет! — он появился в дверях, опираясь о косяк. — Более того, я надеялся, что ты сама узнаешь жилище своей болтливой подружки. К примеру, по слишком сладкому, тошнотворному запаху её духов, проникающему в каждую щель этой обители!

Я огляделась.

Стены, увешанные вышитыми бабочками, фарфоровые статуэтки, засушенные цветы в рамках...

—...Это квартира... Морин?

Имя сорвалось с губ само собой. Морин? Кто это ещё?

— Ее. — Эскар скривился. — И если хочешь знать, то я нахожу крайне неудобным для человека в здравом уме жить среди мириада цветов и бабочек, украшающих каждый мыслимый дюйм стен по всему дому.

Он вышел из тени, и теперь я разглядела его полностью: черные брюки, белая рубашка, подтяжки, подчеркивающие широкие плечи. Он выглядел так же, как и во сне.

Мой взгляд упал на черно-белую фотографию среди фарфоровых безделушек — Морин, сияющая, и рядом Эскар, мрачный, как грозовая туча.

—...Я слышала щебетание птиц за окном... — пробормотала я, чтобы прервать молчание.

Он приподнял бровь.

— Неудивительно. — уголок его рта дрогнул. — Здесь неподалеку центральный дендрарий. Если пообещаешь вести себя хорошо и не выплевывать мои сыворотки, я даже разрешу тебе прогуляться туда, как оправишься от своего паралича.

Он бросил на кровать черный бархатный халат.

— Переоденься. — приказал он. — Морин возражать не будет.

Я попыталась пошевелить руками, но силы покинули меня на середине движения.

Эскар вздохнул.

— Я вызову экономку.

— Нет! — я дрогнула. — Не мог бы... ты...

Он замер.

— Что-что, баронесса? — его губы растянулись в ухмылке. — Прошу, скажи мне четко, чего тебе угодно.

Я стиснула зубы.

— Я буду благодарна, если ты поможешь мне переодеться. Я не привыкла к помощи с... переодеванием от незнакомых рук.

Но почему я ему доверяю?

Его ухмылка стала шире.

Мужчина подошел, его пальцы развязали пояс моего платья с холодной точностью. Прикосновения были короткими, но аккуратными — ни лишнего движения, ни взгляда на чуть обнаженную кожу.

Когда он завязывал пояс халата, я коснулась его руки. Он тут же замер.

— Спасибо... За все.

Мои пальцы сжали его ладонь, пытаясь передать тепло. Он не отдернулся, лишь смотрел на меня, будто пытаясь разгадать загадку, которую я сама собой представляла.

Кто я? Кто он? И почему его присутствие ощущалось как... возвращение домой?

Мои тонкие пальцы скользнули по его ладони, медленно направляя его руку с талии выше — к ребрам, к ключицам, к месту, где пульс стучит под тонкой кожей. Жест, исполненный не столько дерзости, сколько уязвимости, словно я впервые осмелилась прикоснуться к чему-то запретному.

Эскар позволил вести себя, не сопротивляясь. Его пальцы лишь слегка дрогнули, когда мои коснулись их, но не отнял руки.

Уголки его губ тронула тень улыбки — не привычной едкой усмешки, а чего-то искреннего, почти нежного. Глаза, обычно холодные, теперь скользили по моему лицу, задерживаясь на румянце, выступившем на щеках.

Воздух между нами сгустился, наполнился тихим напряжением. Казалось, еще мгновение — и он наклонится ближе, подчиняясь той невидимой силе, что неумолимо тянула нас друг к другу. Сердце бешено колотилось в груди, и я прикрыла веки, готовая раствориться в этом моменте...

Но судьба распорядилась иначе.

Громкий стук в дверь — резкий, наглый — разорвал зачарованную тишину.

Эскар вздрогнул, словно очнувшись от транса. В одно мгновение его лицо преобразилось: мягкость исчезла, уступив место привычной холодной ярости.

Он резко поднялся, заслонив меня собой, и одним движением задернул портьеры кровати, окутав меня полумраком.

—...Я? Что я здесь делаю?.. Милая Морин все мне рассказала. И попросила меня передать кое-что после работы, — донесся из коридора приглушенный, почему-то знакомый мне голос. —...Тяжелую болезнь хорошая пища лечит!

Раскатистый смех, затем недовольное хмыканье Эскара.

Я приподнялась на локтях, серебристые пряди скользнули по плечам.

—...Хью? Это ты? — голос мой прозвучал звонко, нарушая напряженную тишину.

Ответом стало невнятное бормотание жнеца и раздраженный щелчок языка.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо Хью — румяное, обрамленное рыжей бородой.

Увидев меня, его глаза широко распахнулись.

— Леди Сандрина! Как невероятно радостно наблюдать за вашим выздоровлением! — воскликнул он, и в голосе его звучала искренняя, почти отеческая забота.

Я махнула ему рукой, приглашая войти. Эскар же, скрестив руки на груди, оставался в тени, его взгляд был напряженным и тяжелым.

— Я слышал, что болезнь не красит человека, но, похоже, это утверждение не распространяется на вас, моя дорогая госпожа! — продолжал Хью, озираясь по сторонам. Его взгляд скользнул по затемненным шторам, по тяжелому воздуху комнаты. — В этих покоях царит такая гнетущая тьма! Неудивительно, что цвет лица леди Сандрины лишился естественного сияния.

Не дожидаясь разрешения, он шагнул к окну и одним движением распахнул портьеры. В комнату хлынул мягкий свет заката, золотистый и теплый.

Я улыбнулась, вдыхая свежий воздух... Но Эскар уже был рядом с окном.

— Скажи, кто назначил тебя на эту непосильную по уму роль лекаря? — его голос был тихим, но каждое слово обжигало. — Твое место, уважаемый Хью, — на кухне, где ты готовишь превосходные наваристые супы, а не лезешь в дела, выходящие за рамки твоей компетенции!

Он схватил повара под локоть и решительно направил к выходу.

Хью лишь рассмеялся.

— А в твоей ли компетенции диктовать ее условия проживания, Тамасви? Неужели леди Сандрина за две ночи стала твоей питомицей, подчиняющейся любой твоей прихоти?

Рука его тяжело легла на плечо жнеца. Лицо Эскара на мгновение исказилось — то ли от ярости, то ли от чего-то еще.

— Суд Небесный!.. — вырвалось у него. — Дайте мне сил и терпения.

Глаза его метнулись ко мне, и в них на мгновение мелькнуло что-то неуловимое.

Он резко развернулся и буквально вытолкнул Хью за дверь.

—...Я отказываюсь от своего заявления, Тамасви! Ты — ее покорный питомец! Гончая леди Сандрины, неугомонное создание, которое так усердно охраняет свою хозяйку от посторонних! — смех повара донесся даже сквозь плотную дверь.

Эскар прислонился к косяку, его пальцы сжались в кулаки.

—...За что мне это, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала.

Он исчез за портьерой соседней комнаты, а через мгновение вернулся, держа в руках бутылочку из темно-зеленого стекла. Теперь на нем были затемненные круглые очки, скрывающие глаза.

— Открой рот, Сандрина, — приказал он, поднося ложку с густой жидкостью к моему лицу.

Я скривилась, но повиновалась. Вкус был обманчиво сладким вначале, но затем горечь разлилась по языку, заставив меня сморщиться.

—...И что же содержит этот сироп?

— Если бы я стал исчерпывающе перечислять ингредиенты каждого средства, которое я тебе прописываю, баронесса, ты бы надумала, что я тебя не лечу, а отравляю.

Он снова скрылся за портьерой, оставив меня одну.

Голова слегка кружилась, и я откинулась на подушки, закрыв глаза.

— Зимняя вишня, шиладжит, зелёная спаржа с медом, — донеслось из другой комнаты.

— Вкус такой... горький, — пробормотала я.

— Больному все горько.

Я приоткрыла глаза. Он стоял в дверном проеме, очертания его фигуры терялись в полумраке.

— Но я знаю кое-что, что может подарить сладость, — прошептала я, позволив взгляду скользнуть вниз по его телу.

Он замер, чуть наклонив голову вбок.

— Что предлагаешь?

—...Забыла. А что предложишь ты?

Я ухмыльнулась. Этот сироп как-то странно воздействовал на меня.

— Баронесса... ты все еще в бреду. Ослабь свой пыл.

— Так потуши меня.

Его глаза сузились, губы дрогнули в ухмылке.

— Боюсь, если потушу, ты больше не зажжешься.

— Плевать.

Он наклонился ближе — неожиданно, резко. Его губы коснулись моего лба — легкое, почти невесомое прикосновение.

— Спи, луноликая. Зимняя вишня и не таких побуждала говорить горячие речи. Пройдет. Сон — лучшее лекарство.

И исчез так же быстро, как и появился.

Я улыбнулась в полузабытьи. Не сон, а поцелуй жнеца...