Тишина зала особняка Вороновских была густой, как смола, пропитанная вековой пылью и шепотом теней. Я стояла перед портретом Анны — той, что умерла двадцать один год назад. Ее глаза, написанные мастерской рукой, смотрели на меня с холста, но это были мои глаза. Теперь я это отчетливо видела. Тонкие, с серебряными искорками, словно зимний лес, пойманный в ловушку сумерек.

— Неужели... такое может быть? — прошептала я, касаясь холодной позолоченной рамы.

Герцог стоял в трех шагах, его черный сюртук сливался с мраком. Он молча наблюдал, как мои пальцы дрожат, как дыхание сбивается в груди.

— Когда заключим брачный договор, ты можешь уйти, — его голос, обычно острый как лезвие, теперь звучал приглушенно, почти мягко. — Живи своей жизнью. Или... останься. Но не как гостья. Не как тень прошлого. Если решишься — только как жена. Настоящая. Верная.

Я молчала. Воздух между нами сгустился, наполненный невысказанным. Он принял мою тишину за отказ. Его карие глаза — темные, мрачные, — скользнули по моему лицу в последний раз.

— Что ж. Я уважаю твое решение, — он повернулся к двери, и в этот миг что-то внутри меня разорвалось от груза навалившихся эмоций.

— Даниш!

Он замер. Не оборачивался, но плечи его напряглись, будто под тяжестью невидимых цепей.

— Я останусь с тобой. Хочу быть твоей... Твоей настоящей женой. Как тогда. Как двадцать один год назад.

Тишина заволокла все.

Он резко обернулся, лицо — маска изумления и боли.

—...Ты вспомнила?

— Все.

Я бросилась к нему. Платье, тяжелое от кружев и парчи, захлестнулось вокруг ног, но я не чувствовала ничего, кроме жара в груди. Расстояние между нами исчезло — и вот его руки схватили меня за талию, прижали к себе так, что легкие опустели.

— Анна... — его голос разбился о мое имя, словно он боялся, что я рассыплюсь в прах.

Я впилась пальцами в его плечи, чувствуя под сукном жесткие мышцы, мужскую силу.

— Зови меня Александра. Только так.

— Как скажешь.

Его губы нашли мои — не поцелуй, а утверждение, клятва, высеченная в плоти.

Даниш оторвался, дыхание горячее на моих губах, как адское пламя.

— На этот раз я не отпущу тебя никуда. Не отдам даже самой смерти. Клянусь. Запомни мои слова.

— Я принимаю твою клятву.

За окном, в такт нашему безумию, завыл ветер, будто сам особняк застонал от давно забытой боли.

Он рассмеялся — низко, глухо, и в этом звуке было что-то животное.

— Тогда позволь доказать тебе свои слова.

Его руки скользнули под мои колени, подхватили меня. Шаги его гремели по лестнице, а за окном начал накрапывать дождь.

Покои герцога тонули в полумраке — тяжёлые шторы, кожаные кресла, постель с шёлковыми простынями, чёрными, как его глаза сейчас.

Он бросил меня на кровать, сорвал перчатки зубами.

— Разденься, любовь моя.

Я дрожащими пальцами расстёгивала корсет, но шнуровка не поддавалась.

— Медлишь? — он наклонился, перерезал ленты ножом — откуда он взялся, я не поняла.

Ткань расползлась, обнажая мою грудь. Дождь усилился, стуча в стёкла, как сотня нетерпеливых пальцев.

Даниш прижал меня лицом к подушке, руки завел за спину, связал тем же шнуром от моего корсета.

— Ты хотела этого? — его шёпот мне в ухо, зубы на моей мочке.

Я закивала, не в силах выговорить что-либо.

Ладонь шлёпнула по заднице, боль запылала на моей коже.

— Громче. Скажи это громче.

— Да... Да! Я хочу этого!

Его пальцы вошли в меня резко, без предупреждения. Я вскрикнула, выгнулась, но он прижал мою спину плечом, не давая двинуться.

— Ты вся мокрая, — прошипел он мне в затылок. — Как эта ночь.

Герцог развернул меня, поднимая на руки. Я не успела сообразить что-либо, как уже стояла у окна.

Он вдруг подтолкнул меня на колени к самому подоконнику. Холодное стекло прилипло к груди, ветер завывал, дождь хлестал, а он вошёл сзади, — одним толчком, разрывая мое сознание на части.

— Боже!..

— Нет бога здесь, — прорычал он, вбивая себя глубже с каждым толчком. — Не в этой спальне. Не сегодня.

Боль смешалась с удовольствием, слёзы капали на подоконник. Даниш схватил меня за волосы, откинул голову назад, заставив смотреть в своё отражение — растрёпанное, алое, смущенное до дикости.

— Кто ты теперь?

— Твоя...

— Не ври!

Удар бёдрами, заставляющий взвыть.

— Я никогда не совру тебе!

Он замолчал, замедлился, затем резко развернул, уложив меня на меховой ковер у камина.

Тело его горело, как уголь, кожа пахла моим жасминовым парфюмом. Губы нашли мои, язык вторгся, как захватчик, а руки приковали запястья к полу.

— Смотри, любовь моя, — прошептал он, поднимая мои ноги на свои плечи. — Смотри, как я возьму тебя. Творец создал тебя лишь для меня. Ты — моя Ева, сотворенная из ребра моего.

Я повернула голову в сторону и увидела длинное зеркало в пол у стены. Мы отражались там.

Проникновение было медленным, мучительным, каждую секунду я чувствовала как он заполняет меня целиком. Ритм ускорялся, удары становились жёстче, резче, я цеплялась за него, кричала, но он не останавливался, пока волны не накрыли нас обоих.

Последнее, что помню — его голос, прорезающий шум ливня: — Теперь ты моя навсегда... Александра.

Я прижалась к его груди, чувствуя, как содрогается все тело.

— Отнеси меня в ванну... — прошептала я, закрывая глаза.

Он не ответил, но руки его подхватили меня снова, лёгкие, как перо.

Дождь за окном стих, я ждала, пока наполнится ванна. Вода была горячей, почти обжигающей, наполненной маслами с ароматом лаванды. Даниш опустил меня в неё медленно, словно боясь, что я растворюсь в воде.

— Можешь оставить меня... — я попыталась выговорить, но он уже снимал рубашку, обнажая тело.

— Нет. Если оставлю, заплачешь. Я же уже сказал. Я не оставлю тебя больше никогда, — сказал он тихо, шагая в воду. — Особенно сейчас. Ты пережила потрясение, а то, что между нами было, лишь усугубило это.

— Не усугубило.

— Не спорь.

Его пальцы скользили по моей коже, смывая следы ночи — пот, соль, слезы. Губка касалась шее, плеч, груди, заставляя мурашки бежать вниз, к животу.

— Холодно? Ты дрожишь, — прошептал он, целуя мое плечо.

— От тебя...

Он усмехнулся, опустился ниже, проводя мочалкой по моим изгибам.

— Чистая, — произнёс он, целуя мою шею.

Я закрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится в горле.

Даниш вынул меня из воды, завернул в полотенце, отнёс на кровать. Лёг рядом, целуя ключицы и грудь.

— Это блаженство, смотреть на тебя такую. Расслабленную, разгоряченную. Я хочу сделать тебе ещё приятнее, — сказал он, опускаясь между моих ног. — Хочу, чтобы ты знала, что ожидает тебя в нашем будущем.

Первый поцелуй там был лёгким, как крыло бабочки. Но этого было достаточно, чтобы глаза помутнели, а сердце неистово забилось. Потом язык задвигался — медленно, кругами, заставляя меня вздрагивать каждый миг.

— Даниш... О, Боги...

Он не ответил, углубился, ласкал, кусал, доводя до изнеможения. Я схватила его за волосы, не зная, то ли тянуть прочь, то ли прижимать ближе. Волны удовольствия накатывали, становились выше, резче, пока не смыли меня целиком.

Я ахнула, выгибаясь, чувствуя, как тело растворяется на части.

Мужчина поднялся, обнял, прижал к себе.

— Ты прекрасна, — прошептал он. — Я люблю тебя, Александра. И буду защищать тебя всегда. Какое бы ты имя не носила, где бы ни была, я отыщу твои глаза из миллионов и верну на истинное твое место — рядом со мной, как и должно быть.

После этого было медленно, нежно. Он вошёл в меня, глядя в глаза, шепча что-то по-чешски. Движения были ленивыми, глубокими, как прилив, затягивающий на дно.

Я обняла его за плечи, чувствуя, как тело наполняется теплом.

— Не уходи...

— Никогда, — пообещал он, целуя меня в губы.

Блаженство пришло тихо, как осенний листопад — без боли, без суеты, просто растворив меня в нём.

Мы заснули в обнимку, его рука на моей груди, моя голова под его подбородком. За окном снова начал лить дождь.

Эпилог: Утро после бала

Газета «Северная пчела», 10 ноября 1850 года:

«Герцог Вороновский объявил о помолвке с загадочной алхимичкой. Очевидцы утверждают: невеста принесла на бал человеческое сердце!»

Пять лет спустя, Прага

Пять лет с Данишем — это шелковые простыни и его нежные объятия, ночные вальсы в пустых залах с позолотой, а теперь — его руки, поглаживающие мой беременный живот.

— Ты моя религия, — шепчет он, целуя шрам на шее — тот самый, от ножа Лариона.

Мы ходим на свидания — он наряжает меня в платья, которые стоят целых чешских деревень, водит в оперу, где певцы кричат о любви, а я чувствую его взгляд на мне на протяжении всего представления — горячий, ласковый.

Иногда ночью я просыпаюсь от кошмаров — Ларион зловеще смеётся, держа мою отрубленную кисть с обручальным кольцом. Тогда я пробуждаюсь вся в слезах. Даниш всегда зажигает ночник и убаюкивает меня в своих руках, шепча самые нежные слова мне на ушко.

...

Эта ночь пахла розами и грозой. Я гуляла одна в саду нашего пражского поместья, гладила живот, шептала будущему ребёнку о звёздах. Я скучала по Санкт-Петербургу, но вернуться назад, в его общество, не хотела. Может, лет через десять, когда подрастет малыш...

Задумчиво касаюсь серебряного кулона на своей шее. Лунная сфера. А внутри — прах его сердца. Он всегда со мной. Мой Микаэль.

Неожиданно тени ринулись на меня из-за кустов — трое в масках. Один сорвал свою сразу же.

Это был Ларион.

— Наконец-то нашел. Ты испортила мне жизнь, — прошипел он, и в его глазах было то, что я видела в своих кошмарах — безумие. — Теперь моя очередь.

Я побежала. Ноги скользили по мокрой траве, сердце рвалось наружу, пальцы крепко сжимали кулон. Позади — их шаги, впереди — обрыв, а за ним — горная река, чёрная, как смоль.

— Тебе некуда бежать, Александра! Ты попалась! Это конец! — заорал Ларион, нагоняя меня с другими. — Перестань смотреть туда. Все равно не прыгнешь же!

Я прыгнула.

...

Холод. Тьма. Я выползла на песчаный берег в лесу, кашляя водой, и увидела — это не пражская Влтава. Природа какая-то странная... Мрачная, враждебная.

Где я? Тело такое... лёгкое. Слишком лёгкое.

Я схватилась за живот. И сразу же пришла в дикий ужас.

Беременный живот куда-то исчез.

Волосы упали на плечи — длинные, белые, как снег.

Я подскочила на ноги, голова закружилась. Медленно, но верно, я пошла на просвет в деревьях.

Вскоре лес рассеялся и я увидела совершенно странную картину. Величественный город вздымался передо мной — готические шпили, паровые кареты, афиши с кричащими заголовками.

Неожиданно мальчик-разносчик газет толкнул меня в бок, сунув в руки газету с печатью змеи, пожирающей свой хвост.

— Энигма Экспресс! Безымянный убийца затих на целых пять месяцев! Что это — конец или затишье перед бурей?! — провопил он в мое удивленное лицо, удаляясь вопить дальше по улице на прохожих.

Я уронила черную газету с золотыми буквами в лужу под ногами, прижалась к стене.

...Где я?

Александра Лоренская не смогла бы выжить в той горной реке. Она бы не выбралась из глубокой пучины, разбилась бы о прибрежные камни или утонула в быстром потоке.

Тогда... чьё это тело? Кто я?

Лужа. Мое отражение. Это не совсем моё лицо. Слишком бледное, слишком худое. Серые глаза, серебристые волосы. Белое платье, совсем как у невесты.

Я знаю, кто я...

Я Сандрина Лорелей, баронесса. А это...

Это город — столица Восьми туманных земель. Дэсмур.