Храм Мандир

В сумрачных глубинах храма, где воздух был тяжел от запаха ладана, Аколиты Пламени, облаченные в одеяния цвета пепла, бесшумно скользили меж колонн. Меланхоличные стоны дудука разносились под сводами, переплетаясь с шепотом молитв.

Амир аль-Мандир, Хранитель Священного Огня, стоял на коленях перед Атарваном Сахибом, Предводителем Церкви. Лицо Сахиба было изрезано морщинами, словно древний пергамент, хранящий бесчисленные истории, а его глаза горели тусклым, но проницательным огнем.

— Но я чувствую, что ее можно пробудить, — голос Амира был низким, почти мольбой. — Ей нужна лишь малая толика наставления, чтобы укротить свой бушующий дух, и тогда она вспомнит все, что было утрачено, и восстановит хрупкое равновесие в Совете.

— Наставления, о каких наставлениях ты говоришь, сын мой? — голос Сахиба был подобен шипению змеи. — Забыл ли ты священные обеты Ордена Пламени? Неужели ты будешь играть с ее судьбой целую вечность? Ты теперь смертен, вспомни об этом!

— Но мы не можем потерять ее! — страсть в голосе Амира нарастала. — Я знаю, что сейчас она блуждает во тьме. Их интриги загнали ее в этот лабиринт. Но свет, что она способна излучать, когда ее душа обретает покой, все еще тлеет в ее глубинах!

— Она сама избрала этот путь забвения, — ответил Сахиб, и в его голосе прозвучало холодное разочарование. — Разве ты не наблюдал за ней достаточно долго? Ее религия соткана из страданий. Ее молитва — это вопль отчаяния. Она не способна на свет, который нам нужен.

— …Разве не религия — величайшая иллюзия, когда-либо созданная для рода людского? — голос Амира был полон горечи. — Как можем мы винить их за то, что они не видят света в темноте, если мы сами надели им на глаза повязку в самом начале?

— Суть в том, мой дорогой сын, — Сахиб склонил голову, и его взгляд стал еще более пронзительным, — что они сами не желают снять эту повязку, хотя по своей природе вполне способны на это. Те же, кто в конце концов срывает ее, уже не могут развидеть свет и осознают, что тьма была лишь иллюзией, заставлявшей их думать, что они одиноки в этой беспросветной мгле. Мы дарим им этот путь. Путь к свету через мглу и испытания. Им нужно лишь пробудиться, чтобы действовать. Однако это стремление к великой истине должно исходить лишь из глубины души человека. Ни от кого другого. Иначе ты можешь лишь причинить ему еще больше страданий своим наставлением и толкнуть его глубже в мрак туннеля. Даже если твои намерения были чисты… Пробудить кого-то — это тяжелая ноша, сын мой. И порой смертоносная. — предводитель Церкви умолк, и его Аколиты, словно тени, склонились в безмолвном почтении.

— …Я поступлю так, как считаю нужным, — прошептал Амир, поднимаясь с колен.

— Я лишь хотел предостеречь тебя, сын мой.

— Вы не мой отец, чтобы так называть меня, — ответил Амир, и его взгляд, полный вызова, устремился на колоссальное, затененное изваяние Ахура Мазды.

Он склонился, не перед человеком, а перед древней силой, которую оно олицетворяло.

— Я слушаю лишь Его. И Его воля велит мне помочь ей.

— …Можешь ли ты быть абсолютно уверен, что именно Его голос ты слышишь? — в голосе Сахиба прозвучало сомнение.

— Я отдал свое бессмертие, саму суть вечности, чтобы воспринимать Его истину сквозь хрупкий сосуд смертных ушей. Истинный вопрос в том… Обладаете ли вы еще этой ясностью слуха?

— …У тебя есть миссия, — голос Сахиба вновь обрел свою властность. — Не забывай об этом. За то, что мы тебе даем, ты обещал исполнять нашу волю до конца контракта. Мы доверяем тебе сохранить хрупкое Равновесие в Совете. Следить за тем, чтобы Хранитель не склонился ни к слепящему сиянию Света, ни к соблазнительным объятиям Глубокой Тьмы. Исполни же свой долг.

САНДРИНА

Едва живая, я пробиралась по извилистым улочкам, что вели к сердцу города, после того как этот надменный Жнец оставил меня у водопада. Дерзость! Неужели он полагал, что два часа пешего пути от городских окраин — это пустяк для леди?

Я поймала карету, что скользнула по мокрым булыжникам, и направилась прямиком домой. Близнецы были удивлены столь раннему моему появлению — обычно я задерживалась на работе до поздней ночи. Они сказали, что Амир еще не возвращался. Тревожная мысль кольнула мое сердце: он волнуется? Ищет меня сейчас в сумеречных закоулках Дэсмура?

Я решила вернуться в Совет, быть может, он все еще там, в плену бесконечных прений.

Но едва я ступила за порог, как наткнулась на Амира.

— Моя госпожа! Вы здесь! Хвала Всевышнему! — в его голосе прозвучало такое облегчение, что он забыл о всяких приличиях. Его руки легли мне на плечи, и он притянул меня к себе в объятие, что было столь же неожиданным, сколь и утешительным.

Смятение охватило меня, но по коже пробежали странные, приятные мурашки. Амир, осознав свою несдержанность, поспешно отступил, его лицо приобрело оттенок смущения.

Из глубины дома донесся тихий смешок Ималдина, а маленький Анатель, словно лучик света, подбежал к Амиру. Тот опустился на одно колено и поднял мальчика на руки, и тот крепко обнял его за шею.

Затем Амир вновь обрел свою обычную серьезность, и его взгляд стал пронзительным.

— Что он сделал с вами? Что ему было нужно? — голос его был тих, но в нем звучала скрытая угроза. — Должен ли я призвать Орден Дахмы, чтобы они покарали его за столь вопиющее похищение?

Я лишь покачала головой, отгоняя эту мрачную мысль.

Я рассказала ему о словах Жнеца, о его загадочных намеках, о пророчестве и о том, как он, словно тень, растворился в водопаде. Но я умолчала о невыносимой, пульсирующей боли в висках, что преследовала меня со вчерашнего дня, с того самого момента в соборе. И о странном ощущении, будто я пробуждаюсь от амнезии, о которой даже не подозревала. Сначала Лорд фон Ур, теперь Жнец… Словно завеса медленно, но неумолимо поднималась, открывая то, что было скрыто.

Амир, выслушав меня, предложил отправиться в одно место. Он не объяснил, куда именно, лишь его взгляд, полный тайны, обещал нечто важное.

На этот раз это было не то мрачное убежище для бездомных, где стены пропитаны отчаянием. Это был приют-госпиталь, окутанный ореолом тихой, но глубокой скорби.

Амир повел меня внутрь, и каждый наш шаг отдавался эхом в длинных, полутемных коридорах.

Поначалу я ничего не понимала. Мы вошли в палату спящих детишек на десяти койках. А Амир просто сел на стул, закрыв глаза, и погрузился в неподвижность, словно статуя. Я стояла рядом, охваченная недоумением, пытаясь разгадать его молчаливый ритуал.

И тут я заметила. Едва уловимое, призрачное свечение, исходящее от него.

Изумрудное сияние, словно ореол, вспыхнуло вокруг его головы, когда он открыл глаза и посмотрел на больных детей, лежащих в своих кроватях. В тот же миг в моей памяти всплыла строка:

«Целители обладают таким оттенком в своих аурах».

Значит, Амир приходит сюда, чтобы исцелять этих несчастных детей… делясь с ними своей энергией, чтобы облегчить их страдания?

Он повернулся ко мне, его глаза, сияющие изумрудным светом, встретились с моими. В них не было ни тени сомнения, лишь безмолвное приглашение. Он протянул мне руку, его пальцы слегка коснулись моих.

— Попробуйте, моя госпожа, — прошептал он. — Позвольте своей силе исцелять других.

Я нерешительно вложила свою ладонь в его. Его кожа была гладкой, от нее исходило тепло, что медленно, но верно проникало в меня.

Я прикрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, пытаясь понять, что он от меня хочет. И тогда я почувствовала…

Тонкая нить энергии, что струилась от его ладони к моей, а затем, словно невидимый поток, устремилась к детям. Это было странное, почти неземное ощущение, будто я стала частью чего-то большего, могущественного.

— Тогда, в лифте, помнишь? — мой голос был едва слышен. — Ты сказал, что однажды я могу тебя уничтожить. Что ты имел в виду?

— …Я прошу прощения за те слова, моя госпожа, — его голос был тих, но тверд. — Я был глубоко в своих мыслях, а они порой… до отчаянности странные.

— Ты извиняешься. Но за что?

— За то, что вел себя как дикарь в последнее время.

— В твоих поступках не было ничего дикарского… Они говорили совсем о другом.

— …И о чем же они говорили?

— Что ты испугался.

— Не испугался.

— Ты даже не дал мне сказать, чего именно.

— Я…

— То как ты идешь на сближение, а потом пытаешься сбежать от него... Ты боишься, того, что может произойти, если ты позволишь себе влюбиться. Я права?

— …Боюсь, что это не… главное из моих нынешних страхов.

— Что же тогда?

— …Я не могу поделиться этим, госпожа. Прошу меня простить.

Его отказ лишь сильнее подстегнул мою тревогу. Какая тайна могла быть столь гнетущей, что он не мог разделить ее со мной?

Я почувствовала, как тонкая нить, что связала нас в этот миг, стала еще крепче, словно невидимая печать.

Мы покинули приют, оставив за спиной шепот детских снов. Но тепло, что я ощутила, делясь своей энергией с Амиром, а затем и с этими маленькими, хрупкими жизнями, оставалось со мной, согревая изнутри.

Город, словно древний зверь, погружался в сон, его улицы были залиты тусклым светом газовых фонарей, отбрасывающих длинные, танцующие тени. Мы шли молча, каждый погруженный в свои мысли, но между нами витала незримая связь, словно мы были единственными живыми душами здесь.

Когда мы вернулись домой, его окна были темны. Близнецы уже спали, слуги разошлись. Тишина окутала нас, тяжелая, но не давящая, а скорее интимная.

Я прошла в гостиную и зажгла лишь одну свечу. Ее пламя отбрасывало причудливые тени на корешки книг, создавая иллюзию движения.

Амир вошел следом, его шаги были бесшумны. Он остановился у окна, его силуэт вырисовывался на фоне ночного города.

— Твоя тайна, Амир, — прошептала я, и мой голос прозвучал слишком громко в этой тишине, — она настолько тяжела?

Он не повернулся. Лишь его плечи слегка опустились, словно под невидимым грузом.

— Тяжелее, чем вы можете себе представить, моя госпожа. Она… она не только моя.

Я подошла к нему, остановившись в шаге, так близко, что могла ощутить исходящее от него тепло, смешанное с легким ароматом дыма и чего-то неуловимо древнего.

Я подняла руку и осторожно коснулась его щеки.

Он вздрогнул, но не отстранился. Его глаза, когда он наконец повернулся ко мне, были полны глубокой печали.

— Ты носишь ее в одиночестве, — прошептала я, проводя большим пальцем по линии его скулы. — Но ты не один.

В его взгляде мелькнуло что-то, похожее на отчаяние, а затем он закрыл глаза, словно пытаясь сдержать нечто, рвущееся наружу.

Амир медленно поднял свою руку и накрыл мою, прижав ее к своей щеке.

— Я не могу… — начал он, но его голос оборвался.

— Не можешь довериться мне? — закончила я за него. — Или не можешь позволить себе чувствовать?

Он открыл глаза. Золотое свечение в его глазах, что я видела раньше, теперь было омрачено тенью.

— Я боюсь, что если я позволю себе… — он сделал глубокий вдох, его взгляд скользнул по моим губам, а затем вернулся к моим глазам, — то это разрушит все. Не только меня. Но и… тебя тоже.

Я почувствовала, как он слегка сжал мои пальцы.

Амир медленно наклонился, его дыхание коснулось моих губ, и я закрыла глаза, с трепетом предвкушая то, что должно было произойти.

Но вместо поцелуя, я почувствовала лишь легкое касание его лба к моему, словно безмолвную клятву, словно обещание, что когда-нибудь, возможно, завеса падет.

— Моя госпожа, — прошептал он, его голос был полон боли, — …я не могу. Не сейчас.

* * *

Ночь распростерла свои черные крылья над городом, убаюкивая его в объятиях тишины. В доме все спали, погруженные в безмятежный сон. Но для меня сон был далек. Я сидела в библиотеке, окруженная фолиантами, что мне дозволили взять из хранилищ Совета Восьми. Их страницы, пахнущие временем, шептали истории, не давая покоя моему разуму.

Внезапно до меня донесся едва уловимый звук. Тихие, крадущиеся шаги внизу, в холле. Я замерла, прислушиваясь. Если бы я спала, я бы не услышала эти шорохи. Кто это?

Я бесшумно выскользнула из комнаты, и замерла у перил лестницы. Входная дверь тихонько закрылась.

Я подбежала к окну на лестничном пролете, прижимаясь лбом к холодному стеклу. Внизу, в кромешной тьме пустынной улицы, мелькнула высокая фигура. Амир. Завернувшись в свое серое пальто с высоким воротником, он поспешно удалялся куда-то вниз по улице, его силуэт растворялся в ночной мгле. Куда он мог направляться в такой час?.. Вопрос, словно ледяной шип, вонзился в мое любопытство.

Не раздумывая ни секунды, я метнулась в свою опочивальню. Мои пальцы, дрожащие от предчувствия, нащупали плотный плащ и сапоги. Каждая пуговица казалась неподатливой, каждый шнурок — бесконечно длинным. Сердце колотилось в груди, отбивая тревожный ритм.

Я выскользнула из дома, став еще одной тенью в этом городе, что хранил свои секреты под покровом ночи.

Слежка привела меня на пустырь, что простирался за самым сердцем Дэсмура. Здесь, среди обломков былого величия, высились огромные, черные ворота старинного угольного завода. Его массивные стены, почерневшие от времени и копоти, казались исполинским чудовищем, застывшим в вечном сне.

Я проскользнула сквозь щель в покосившемся заборе, и воздух вокруг меня наполнился запахом ржавчины.

В одном из окон первого этажа, словно одинокий глаз, горел тусклый свет. Я подкралась ближе, прижимаясь к стене, и осторожно заглянула внутрь.

Сцена, что предстала моему взору, заставила меня затаить дыхание.

Амир стоял посреди пыльного помещения, его фигура казалась еще более величественной в этом свете. Напротив него, съежившись, стояла женщина, ее лицо было бледно, а глаза полны страха.

— Зачем вы просили меня встретиться здесь, в этом месте? — голос Амира был тих, в нем звучала усталость.

Женщина вздрогнула, но, словно червяк, извивающийся на крючке, обрела толику смелости.

— Я… я видела вас, господин. Луну назад. После своей ночной смены в таверне. Я видела, как вы… как вы прикончили ее. Элвиру Птаху. Мою подругу по работе.

Мое сердце пропустило удар. Эльвира Птаха… Я слышала о ее исчезновении в газете.

— Я никому не расскажу, — продолжила женщина, ее голос дрожал, и в нем прорезались нотки отчаяния, — я видела, какой силой вы обладаете. От Эльвиры… от нее осталось лишь мокрое место.

Я почувствовала, как по моей спине пробежал ледяной холодок. "Мокрое место"? Боги, что это значило?..

Амир медленно двинулся к ней, и мне стало не по себе. Казалось, воздух вокруг него сгустился, предвещая нечто ужасное. Женщина, заметив его приближение, попятилась, но затем, словно вспомнив о чем-то, ее взгляд стал умоляющим.

— Я бы не стала так грубо шантажировать вас, господин, — прошептала она, и слезы навернулись на ее глаза, — если бы не мой ребенок. Он болен. Ему нужны лекарства. Мне нужно немного денег за мое молчание.

При упоминании ребенка Амир замер. Его движение остановилось, словно невидимая рука схватила его. Выражение его лица изменилось, став более… человечным.

— Я дам вам в пять раз больше, чем вы просите, — произнес он. — Но вы должны исчезнуть из города. Сегодня же. И никогда больше не появляться здесь.

Он достал из внутреннего кармана увесистый кошель и бросил его к ее ногам. Женщина, словно потеряв последние силы, бросилась на колени, подхватила его, и ее лицо исказилось в гримасе благодарности, смешанной с облегчением.

— Спасибо, господин! Спасибо! — она лепетала, прижимая кошель к груди.

В этот самый момент, словно из ниоткуда, позади меня раздался яростный лай. Бродячий пес, с клочковатой шерстью и горящими глазами, выскочил из тени и бросился на меня.

Амир, услышав лай, резко обернулся. Его взгляд метнулся к окну, и я поняла, что он заметил мою тень.

Паника охватила меня. Я мчалась со всех ног вдоль здания, прочь от лающего пса, что преследовал меня по пятам. Мои сапоги скользили по скользким камням, а сердце колотилось уже в пятках.

Впереди, словно спасительный маяк, я увидела узкую, ржавую лестницу, ведущую куда-то наверх, в темноту. Не раздумывая, я бросилась к ней, взлетая по ступеням, что стонали под моим весом. Через мгновение я оказалась внутри фабрики, в огромном, мрачном цеху.

Пес не последовал за мной, его лай затих где-то внизу, но едва я перевела дух, как услышала эхо чьих-то быстрых шагов, гулко разносящихся по огромному, словно склеп, цеху. Это был Амир.

Мое сердце вновь забилось в бешеном ритме, предчувствуя неминуемое столкновения.

Я взбежала по шаткой металлической лестнице на какую-то платформу, споткнулась и, пытаясь удержать равновесие, нечаянно задела рычаг старого, покрытого пылью механизма.

С грохотом и скрежетом цех ожил. Конвейерная лента, несущая уголь, задвигалась, и из недр огромных топок вырвалось адское пламя. Включилась автоматическая система, и воздух наполнился гулом машин и жаром раскаленного угля.

— Сандрина, стой! — голос Амира, усиленный эхом, донесся до меня с другого конца платформы.

Я обернулась, мои глаза горели от гнева и страха.

— Не подходи ко мне! — крикнула я, перекрывая шум машин.

— Я могу всё объяснить! — его фигура, словно сделанная из мрака, приближалась.

— Объяснить?! — мой голос сорвался на крик. — Как ты объяснишь уничтожение души той несчастной девушки, Амир?! Как?!

Внутри меня все сжалось от одной мысли: какой же силой он обладает, чтобы так беспощадно разрушить чужую жизнь, чужую энергию своей же собственной?!

Амир пытался приблизиться, его глаза, даже в этом тусклом свете, казались пронзительными. Но я не хотела слушать. Не могла из-за дикого страха.

Я развернулась и бросилась бежать вдоль платформы, прочь от него, прочь от этой ужасной правды. Он преследовал меня, его шаги были быстрыми и бесшумными, словно у хищника. Я металась по лабиринту ржавых труб и механизмов, пока не оказалась в тупике.

Дальше был лишь огромный, зияющий провал — угольная воронка, ведущая в самое сердце фабрики, туда, где пылали топки.

— Не подходи к краю, Сандрина! — его голос прозвучал предостерегающе, когда я, остановившись, оказалась в паре шагов от бездны.

Я обернулась, мои глаза были полны слез.

— Почему?! Почему ты переживаешь за меня?? За детей? А с той девушкой ты так беспощадно расправился?!

Амир остановился, его лицо было искажено болью.

— …Пожалуйста, выслушай меня. Это было не мое желание. Через меня действовал… Бог.

Я усмехнулась, горько и надрывно.

— Что же это за Бог такой жестокий?!

Его взгляд стал тяжелым, скорбным.

— Самый древний. Тот, что плетет нити судьбы, неподвластные молодым божествам. Ту девушку… я уничтожил намеренно. Мне приказали, моими руками управляли. Чтобы пророчество свершилось, и явился Последний Жнец.

Мой разум отказывался понимать.

— Я не понимаю… Зачем это все???

— …По древнему пророчеству, до полного Хаоса, чтобы завершился очередной виток Уробороса, должен быть лишь один Жнец во всех восьми Туманных Землях. И этот Жнец — мужчина. Эльвира была вторым Жнецом. Она мешала процессу.

Его слова обрушились на меня, словно лавина. Мой мир пошатнулся, рухнул, обнажая бездну безумия. Я не могла принять это. Не могла.

Мой взгляд метнулся к черной воронке, к этому зияющему провалу, что обещал забвение. Я не хотела такой погибели. Как же мои братья? Кто позаботится о них?.. Ведь теперь я знаю страшную правду. Руками Амира действует какое-то холоднокровное божество, верша свое правосудие. Оставят ли они меня в живых после этого?..

Лай собаки внизу возобновился. Видимо, пес нашел лаз внутрь. Амир на мгновение отвлекся, повернувшись назад.

Я отшатнулась, пытаясь обойти его, убежать, но мои ноги, словно предатели, подвели меня.

Я споткнулась о выступающий крюк, и мир вокруг меня перевернулся. В следующее мгновение я уже летела вниз, прямо в черную, угольную воронку.

Я зажмурила глаза, ожидая удара, раздавливающей боли, жара пламени, что испепелит меня. Это был конец. Меня засосет, раздавит углем, а затем сожжет дотла.

Но вместо этого, я почувствовала невесомость. Мое тело словно растворилось в воздухе. В нос ударил сильнейший, пьянящий запах жасмина, и все вокруг озарилось нестерпимо ярким, золотым солнечным свечением.

Я распахнула глаза, и первое, что увидела, было его лицо.

Амир держал меня на руках, высоко над землей, под самым потолком фабрики. Вся его кожа переливалась золотом, словно он был вылит из чистого света. Его глаза горели, как два маленьких солнца, а за спиной… за спиной у него были огромные, белоснежные с позолотой крылья, распахнутые, словно два паруса.

Мои глаза заслезились от болезненно яркого света. Я попыталась закрыть их, но не смогла отвести взгляда от этого неземного, ослепительного зрелища.

Амир медленно опустил свободную ладонь и нежно накрыл мои глаза ею. В следующее мгновение все в моем сознании стало черным, и я погрузилась в глубокий, безмятежный сон.