Я запрокидываю голову, и Эскар ловит меня, прижимая к груди. Его пальцы скользят по моим, счищая пыль с моих рук тряпкой.

— Я была им нужна... — мой шёпот звучит как предсмертный хрип. — Это не была трава забвения, Эскар. Они использовали мёртвую воду... чтобы вырвать мою душу из этого мира и переместить в другой. Там меня ждал Он. Их Владыка. Ради него убивали и там. Десять невинных. А я... я стала ключом. Они послали меня в ту мерность, чтобы из-за меня Он перешёл сюда. В Дэсмур. Он придёт... из-за меня...

Тряпка падает на пол с глухим шлепком. Эскар перестаёт вытирать мои руки.

— Тебе нужно держаться от меня подальше, — я сжимаю его рубаху, чувствуя, как дрожу. — Я боюсь за тебя.

— Бредни, — он хватает меня за подбородок, заставляя встретиться взглядом. — Никакой Темный Владыка не придёт за тобой. Это сказки для одурманенных благовониями сектантов.

— Нет! — я вырываюсь, отталкивая его. Раз. Два. Пока его спина не ударяется о стену. — Что-то ужасное случится, я чувствую это!

Но Эскар... смеётся. Глухо, с хрипотцой.

— Ты можешь отталкивать меня хоть тысячу раз, Сандрина. Но я буду лишь прижиматься ближе.

Замираю, глядя прямо в его глаза. Взгляд скользит к его кольцу на моём пальце. Я киваю.

Эскар оценивающе смотрит на меня, затем опускается у камина, закуривая. Я же начинаю бродить по дому. Он огромен. Тихо изучаю интерьер, и это, похоже, сводит его с ума.

— Хватит! — жнец вскакивает, хватает меня за плечи и усаживает на диван. Но вдруг сам сгибается пополам от боли.

Я ловлю его, снимаю перчатку с правой руки — и замираю. Теперь она тоже не пуста. Как и на левой, линии жизни проступают на ладони, обжигая плоть, будто выжигаемые невидимой иглой.

— Боже...

Я мчусь на кухню, смачиваю полотенце в ведре и оборачиваю им его руку. Целую каждый палец. Эскар молча наблюдает.

— Спасибо.

—...Что это значит, Эскар? Эти линии. Ты можешь их прочесть?

Он молчит. Угрюмо. Тишина.

Я опускаю глаза на его ладонь.

— Я... кое-что вспомнила. Должно быть, из-за близости к Туманной Границе. Теперь я знаю, где была все эти пять месяцев. Там... для меня прошло пять лет. И я прожила их, Эскар. Полностью.

Он поднимает на меня взгляд. И я рассказываю.

— Этот шрам... — касаюсь шеи. — Он заставил меня вспомнить. Я не помню название города, где проснулась, но он был прекрасен. Не как наш серый Дэсмур. Там я тоже была баронессой... но под другим именем. У меня там был жених. Я любила его. Всей душой.

Эскар мрачно прищуривается, но бледнеет, когда я продолжаю:

— И это был ты. Ты, но под другим именем. В другом времени. Теперь я знаю — это была твоя душа. А потом... я потеряла тебя. Мои родственники там, как и здесь, хотели продать меня замуж как можно скорее.

Вижу, как пальцы жнеца сжимают подлокотники кресла, а глаза темнеют.

— Он... тот, за кого меня хотели отдать, сделал со мной ужасные вещи. Но меня спас один человек. Богатый. Влиятельный. А потом... я полюбила его. Мы поженились. Прожили вместе пять лет.

Слёзы катятся по моим щекам, я наспех смахиваю их рукавом.

—...Я носила его ребёнка, когда на меня напали... Упала в реку и очнулась уже в Дэсмуре.

Эскар нем. В его глазах — тихая ярость похожая на безумие.

—...Ты всё ещё любишь его?

Я вздыхаю и печально улыбаюсь. Подхожу, беру его ладонь и прижимаю к своей щеке.

— Сколько бы ни было красочных иллюзий... я никогда не променяю эту серую реальность с тобой. Разве ты не понимаешь? Всё связано.

Жнец замирает, морщинка на его лбу разглаживается.

— Теперь я верю: время существует только для тех, кто думает, что смерть — это конец. — шепчу я. — Для нас... его нет. Смерть — лишь смена оболочки. Душа внутри всегда одна. Она просто забывает. Потому что так легче. Если помнить все, можно лишиться рассудка.

Мои пальцы скользят по его скулам и лбу. Он устало закрывает глаза и я шепчу ему прямо в губы:

— Неважно, где мы, Эскар, какие имена носим и что нас ждёт впереди. Ты... всегда будешь единственным, к кому моя душа будет стремиться.

Наши губы встречаются — не поцелуй, а поглощение. Эскар впивается в меня, как утопающий в последний глоток воздуха. Его зубы зажимают мою нижнюю губу, язык — горячий и влажный — проникает глубже, будто хочет вырвать признание прямо из гортани. Я чувствую вкус дыма и железа: он курил у камина, кусал собственные губы, пока ждал.

Дрожащими пальцами начинаю развязывать его рубашку. Шёлк падает на пол.

И я вижу их. Глубокие рубцы на спине — следы плети с шипами. Старые шрамы белеют, как молнии на ночном небе, свежие ещё розовеют по краям.

Касаюсь самого длинного, идущего от лопатки к пояснице.

— За доступ в хроники под Атриумом, — его голос ровный, спокойный. — Там хранятся гримуары смены мерностей. Плата за вход — боль. Чем дольше читаешь, тем сильнее бьют стражи.

Я прижимаю губы к шраму у позвоночника, скользя пальцами по его ребрам.

— Маленькая цена, — он поворачивается, ловя моё запястье. — Чтобы разорвать контракт смерти по твою душу.

—...Ты что-то отдал взамен?

Жнец разжимает ладонь перед моим лицом. Линии жизни теперь горят на обеих руках — багровые, как раскалённая проволока.

— Перед тобой больше не жнец. Теперь твоя душа под печатью. Неприкосновенна для жатвы. Никто не сможет заказать твою смену мерности.

Я закрываю глаза. Он отдал свои способности. За меня.

— Одно не понимаю, — вдруг говорит Эскар, проводя пальцем по моей щеке. — Когда мы встретились, любое касание жгло меня. Уверен, тебя тоже. Ты знаешь почему?

—...Потому что ты должен был меня ненавидеть, — я целую его ладонь, где пульсируют новые линии. — В тот день в "Чёрной Лилии"... Ты не помнишь? Я упала в обморок, едва увидев тебя.

Его брови взлетают.

— Это была ТЫ?!

— Да... Я молилась в руинах на Туманной Границе. Просила древних вернуть мне погибшего жениха, — мои пальцы вплетаются в его. — Прошло много времени... Я думала, меня не услышали. Пока не почувствовала схожую энергию. Его энергию. Ты изменился. Точнее, тебя изменили. Но я узнала твои глаза. Не сразу... Но узнала. Попросила родственников разослать объявления в газету насчет работы секретаря. Отвергла десятки кандидатов. Пока наконец-то не пришёл ты... Но ничего не помнил.

Эскар застывает.

— Микаль... — он пробует имя, как слепой — незнакомый предмет. — Третий дом Совета Восьми. Твой... жених.

Я киваю, глотая слёзы.

— Мы должны были пожениться. Но на одном ужине в нашем особняке... что-то случилось. Ты вернулся из кабинета дяди бледным, будто видел саму смерть. А через три дня тебя нашли в Туманном лесу. Мертвым.

Эскар замер, его глаза — два ледяных осколка в полумраке — впились в меня с немым ужасом.

— Как?.. Как это возможно?

Я шагнула ближе, касаясь его щеки.

— Я не знала, как заставить тебя вспомнить. Ты забыл меня... полностью. Но чем чаще мы касались друг друга, тем ярче и болезненней вспыхивали мои воспоминания. А ты... — мой голос сорвался, — ты оставался пустым. Как будто кто-то выжег тебя изнутри.

Он резко отвернулся, сжав кулаки.

— Когда это случилось? Когда ты нашла его в лесу?

—...В ту самую ночь, когда ты стал Жнецом, Эскар.

Тишина. Потом — глухой стон, когда он уронил лицо в ладони. Его плечи дернулись, будто под невидимым ударом.

— Я... всегда чувствовал, что что-то не так, — его голос пробивался сквозь пальцы. — Не помню ни одного детского воспоминания. Только туман. И эта... эта ложь про отца, которого "стерла система" за непослушание.

Он поднял голову, и в его глазах заплясали отражения нашего прошлого.

— Люцилла... она ведь тоже не моя настоящая мать?

Я молча кивнула, обхватывая его руки. Они дрожали, как у загнанного зверя.

— Знаешь... Когда я встретила Микаля, то сразу поняла — это судьба. — я закрыла глаза, позволяя воспоминаниям затопить меня. — Мы должны были пожениться. Я жила в его особняке — ты же был одним из Восьми, помнишь? Третий дом Совета. Но мои родственники... — горькая усмешка, — они не могли позволить мне получить наследство и такое влияние.

Эскар (нет, Микаль) напрягся, слушая.

— На том злополучном ужине... они "благословили" нас. Согласились провести нашу свадьбу в их поместье. Ты тогда играл в карты с моим дядей. А когда я вернулась... — мой голос дрогнул, — ты был белее мрамора. Сказал только: "Пойдём отсюда". Я узнала всю правду только из твоего дневника. Сожгла его потом... чтобы никто не нашёл.

Эскар резко вскинул голову.

— Ты помнишь, что там было?

— Я запомнила все, но когда сожгла... Было сложно вспомнить. В этом-то я и просчиталась. Меня годами травили травой забвения в моем же доме. Но... ты помнишь ту дверь, которую я искала в поместье?

— К которой любой ключ подходит?

— Да... Так вот это была не дверь. Она... существовала лишь в моей голове, но и это я поняла не сразу. Только с твоими касаниями к моей коже. Только с болью, что приносили те воспоминания. Я вспомнила все записи в твоем дневнике.

Дневник Микаля Дес Люмингольда

2 Октября.

Сегодня родственники Сандрины наконец дали согласие на наш брак. Я видел, как Сандрина сияла за столом, её смех звенел, как хрустальные колокольчики в часовне. Но теперь я пишу это в их библиотеке, дрожащими руками. От ярости и отчаяния.

Оберон и Тимадра пригласили меня в кабинет после карточной игры. Вино внезапно стало горчить.

«Ты знаешь, почему Сандрина так часто болеет?», — спросила меня её тётя. — «Почему не выносит солнечного света?».

Они рассказали мне историю, от которой кровь застыла в жилах. Отец Сандрины ушёл на войну не из долга — он ненавидел семью. Мать умерла от болезни. А Сандрина...

«Мы растили её, как свою», — сказал мне её дядя, разложив передо мной документы. — «Наследие древнего рода по праву переходит к ней, когда ей наступит двадцать пять. Но состояние Лорелеев слишком велико, чтобы доверить его девушке с... такой хрупкой психикой».

И тогда я понял. Они травили её. Два года подмешивали в еду траву забвения и капли ночной цикуты. Ждали, когда врачи признают её недееспособной и аннулируют права на наследство. Но я "испортил" их планы — в моём поместье Сандрина начала выздоравливать без ежедневной дозы яда, что давали ей родственники.

«Сегодня за ужином она получила смертельную дозу», — заявила Тимадра положив передо мной какой-то контракт. — «Подпишешь — спасёшь её. Откажешься — через час будешь целовать её труп».

Я видел её через витражное окно кабинета. Сандрина бледнела на глазах, бродя по саду в поисках меня. Она звала меня, а потом... Кровь. Алая, как лепестки роз на её свадебном платье, хлынула у неё изо рта. Она упала на колени, стирая её рукавом — будто это можно было скрыть.

3 Октября.

Атриум Совета Восьми. Здесь воздух пахнет ладаном и гнилью.

«Ты понимаешь условия?», — голос Первородного Жнеца звучал из-за чёрной занавеси. — «Твоя душа станет вечным серпом. Ты не сможешь больше перерождаться, как все люди. Память о прошлых жизнях — станет пеплом. Но её яд нейтрализуется. Ты отдаешь свой свет души за то, чтобы выжила та девушка, что была отравлена».

«Я понимаю и принимаю условия контракта», — прошептал я тогда.

Я расписался. Когда перо коснулось пергамента, кто-то за спиной тихо прошептал: — «Они хотят сделать тебя жнецом, чтобы стереть память твоей вечной души напрочь. Они боятся того, что произойдёт, если вы останетесь вместе...».

Последняя запись дневника гласила:

«Сандрина... Любовь моя. Если ты найдёшь эти страницы, знай: Твои родственники — безвольные марионетки. Кто-то в Совете Восьми дергает их за нитки. Нас пытаются разлучить не из-за денег и власти. В наших душах есть что-то... опасное для них. Я стану Жнецом, но... (Далее текст смыт, будто страницу окунали в воду. Видны лишь отрывки:)... «ищи дверь в западном крыле...», «...не пей чай, что подает тебе служанка...», «...когда все вспомнишь — беги... если они узнают, что ты вспомнила меня...».

P.S. Ветер за окном воет, как голодный зверь. Скоро я забуду даже своё имя. Но не тебя, Сандри. Никогда не тебя.

Подпись превратилась в кляксу, будто руку автора дёрнули в последний момент.

САНДРИНА

сейчас

—...Я все постепенно вспомнила. И когда культисты схватили меня... их епископ сказал, что это я убила моего жениха. Что я — убийца. Сначала я не поняла значение их слов. Думала, они ничего о нас не знают, что так запугивают меня. Но... Они были правы. Один из нас всегда умирает, когда мы вместе, Эскар, — мои пальцы сжали его рукав. — Неважно, в каких телах, в каких жизнях. Наше время... всегда коротко. Потому что кто-то... — мои слёзы капали на его руки, — всегда будет пытаться разлучить нас.

Он схватил меня за подбородок, заставив встретить его взгляд.

—...Ты уже знаешь кто?

— Те, кто сделал тебя Жнецом, чтобы стереть всю твою память о прошлых жизнях со мной. Те, кто отправил меня в другую мерность, как можно дальше от тебя. Но даже там мы были когда-то вместе. Они боятся... чего-то, что случается, когда мы вместе.

В камине с треском рухнуло полено, осыпав нас искрами. Но в его глазах горело куда более опасное пламя.

— Значит в этот раз они окончательно просчитались. Их играм придет конец.

Не вопрос. Не сомнение. Утверждение.

Я устало кивнула, прижимаясь к его груди. За окном тьма сгущалась, готовясь к бою.

—...Я знаю что делать, Сандри.

Я ощутила, как его пальцы сжали мои — так крепко, будто он пытался впечатать себя в мою кожу. Эскар нагнулся, начиная шептать мне на ухо.

— Оставить друг друга?.. — прошептала я, не веря тому, что только что услышала от него.

Эскар кивнул, его глаза — два уголька в полумраке — отражали пламя камина.

— Да. Это единственный способ обмануть саму Систему. Они поверят, что мы ненавидим друг друга... что больше не боремся за нашу любовь.

Я резко вдохнула, все внутри клокотало.

— Но как? В Атриуме они проверят наши чувства, наши воспоминания!

Он провёл рукой по моей щеке, и его голос стал мягким, как шёлк.

— Есть один способ. Но... он сравним только со смертью. Я знаю, что может временно стереть нашу память.

— Временно?.. — моё сердце забилось быстрее. — Значит... мы вспомним друг друга потом?

— Вспомним. Но не сразу.

— Нет, Эскар. Я не хочу этого. Может, это и кажется единственным выходом сейчас, но... Мы не обязаны идти только этим путём, правда? Где-то же есть множество дверей в конце туннеля... Мы найдем другой выход. Без стирания памяти, без перехода в другую мерность.

Он наклонился ко мне, и его губы коснулись моего виска — горячие, влажные.

— Сандри... Если мы не сделаем этого, один из нас точно умрёт. Они сделают все, чтобы это случилось. И так снова и снова. Это бесконечный круг: находить друг друга, терять, страдать. Это ад. Но мы можем перехитрить его... и сбежать навсегда.

—...Куда? Куда отсюда можно сбежать от них?

— Если пересечь все восемь земель их владений, там будут врата в туманную пустошь. Туда за нами никто не кинется. За вратами они не способны действовать. Но сначала нам нужно заставить их поверить, что мы отказались друг от друга. Что мы все забыли и готовы играть по их правилам и подчиняться. Ты готова, Сандри?

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы катятся по щекам.

— Что нам нужно сделать сейчас?

— У Туманной границы, рядом с горами, есть река. Лета. Если мы окунёмся в её воды и сделаем глоток... наши воспоминания исчезнут.

— Я готова. Отправимся на рассвете.

...

Огонь в камине трещал, отбрасывая золотистые блики на наши переплетённые тела, словно пытаясь запечатлеть каждый миг этого последнего танца.

— Открой глаза, Сандри, — его голос прозвучал как шёпот, смешанный с треском поленьев, и я почувствовала, как его пальцы нежно скользят по моим векам. — Я хочу, чтобы ты смотрела на меня.

Я улыбнулась, не открывая глаз.

— Зачем? Я помню тебя даже с закрытыми глазами. Даже в кромешной тьме буду знать каждый кусочек твоего тела. Потому что это ты...

—...Пожалуйста, Сандри.

Когда мои ресницы дрогнули, я увидела его лицо — озарённое пламенем, с тенью неизбывной тоски в глубине зрачков.

— Сейчас всё иначе, — прошептал Эскар, касаясь моей щеки. — Ты же знаешь, что глаза — зеркало души. И именно поэтому... я больше не могу оставаться в здравом уме, не ощущая твоего взгляда. — его дыхание стало прерывистым, губы обожгли мою шею. — Я жажду прикоснуться к тебе, и я могу... но зная, что не смогу больше касаться твоей души через эти глаза... это разрушает меня изнутри.

И тогда он прикоснулся ко мне губами так, будто пытался впитать каждую молекулу моего существа. Его пальцы исследовали каждый изгиб моего тела с благоговением первооткрывателя, а язык оставлял следы, подобные опалённым страницам древнего манускрипта. Это не было просто страстью — это было паломничество, где каждое прикосновение становилось молитвой. Моё тело трепетало не от простого удовольствия, а от осознания — это он, только он, единственный, кто знает, как заставить мои нервы петь хоралом экстаза. Когда его ладонь скользнула ниже, я вцепилась в ковёр, ощущая, как вязкие узоры впиваются в мои пальцы, а в горле рвётся стон, смешанный с его именем.

Огонь в камине бушевал, отражаясь в каплях пота на его спине, когда он вошёл в меня медленно, с почти невыносимой нежностью. Мы двигались в ритме, который знали лишь мы двое — как два крыла одной птицы, обречённой на падение. Его глаза не отрывались от моих, и в них я видела отражение всего: первых поцелуев в садах моего поместья, наших споров об извечном, ночей, когда мы прятались от мира в каминном свете его квартиры. С каждым движением я чувствовала, как время растягивается, будто сама вселенная замедлила ход, чтобы подарить нам ещё один миг вместе.

Когда волны наслаждения накрыли меня, я закричала — не от боли, а от щемящей красоты этого мгновения, где блаженство граничило с мукой предстоящей разлуки. Эскар прижал меня к себе, когда дрожь экстаза ещё не отпустила наши тела, и его губы прошептали в мои спутанные волосы: «Ты обязательно найдёшь меня, когда воспоминания вернутся. Я уверен. Даже если мы опоздаем на тысячу лет. Мы все равно вернемся друг к другу».

В его голосе звучала не надежда, а знание — твёрдое, как сталь, и древнее, как звёзды над нами. Я прижала ладонь к его груди, чувствуя, как бьётся его сердце, и кивнула, не доверяя своему голосу.

В последний раз наши губы встретились в поцелуе, который был одновременно прощанием и клятвой — клятвой, высеченной не в камне, а в самой ткани времени.