Я почувствую себя намного лучше, когда услышу лягушек.

На субботнем хайке я пытался не думать о том, как ставлю каждую ногу. Но когда ты только отошел от шести месяцев сильнейшей в своей жизни боли, день назад смотрел видео со своим корявым движением, а сейчас находишься в компании врача, который советует расслабиться… сложно определить, что такое «естественность».

В тот самый момент Адрина сидела за компьютером, в выходные занимаясь обработкой скрупулезных данных моей оценки. В понедельник мне предстояло уставиться на экран и впитать полноценные уроки, цифры о моих бедрах, спине и стопах, полученные с помощью машинного обучения и серверов, до отказа заполненных данными. Трудно представить, как Маркус мог бы создать еще более всеобъемлющую систему. У P3 есть основанные на данных убеждения о том, как надо ставить пальцы ног во время приседа, как ваша голова располагается на шее и как вы дышите.

Но Маркус говорит, что сложность заключается в том, чтобы помочь спортсменам развить новые двигательные навыки в «Лабе» или P3, а затем просто довериться своим гениальным телам, которые будут качественно двигаться в процессе атлетических занятий. Тело, говорит он, как правило, не оставляет хорошие инструменты неиспользованными. Оставьте где-нибудь ключ от нового Porsche, и кто-нибудь обязательно сядет за руль. Так что я двигался плавно, естественно, максимально отключив голову и лишь иногда зацикливаясь на ягодичной мышце опорной ноги, пока мы шли вверх по извилистым тропам протяженностью три мили где-то над водоочистной станцией по пути к мысу Вдохновения.

Пол Дадли Уайт, должно быть, ошарашивал людей нюансами своих открытий в эхокардиографии. Но главные выводы были до смешного просты. Чтобы предотвратить сердечные приступы, рекомендации примерно такие: двигайтесь, не курите, откажитесь от стейка, ешьте салаты.

В игре под названием «предотвращение травм опорно-двигательного аппарата» очевидные быстрые победы достигаются за счет укрепления нестабильных бедер, растяжки малоподвижных бедер и приземления на поднятые носки. Это биомеханические заповеди P3. Но есть еще одна: Действуйте. Маркус всегда ставит эмодзи с кулаком в конце сообщений. Он верит, что мы все можем двигаться масштабно.

Обычно походники проходят час или два, чтобы увидеть виды с мыса Вдохновения, но у Маркуса в планах было продолжить движение по другой стороне вниз. Проходя мимо мыса, я спросил Маркуса, почему мы, люди, эволюционировали, чтобы прыгать.

Я думал, у него может найтись какое-то наблюдение из эволюции или физиологии. Вместо этого он среагировал так, будто не видел никаких обоснований у такого вопроса. «Какое животное не умеет прыгать? – парировал он. – Тебе приходится приземляться, – продолжил Маркус, – играешь ты в NBA или просто иногда бегаешь трусцой, догоняешь свою собаку или что-то в этом роде».

Мне кажется, что вот тут как раз и будет больно. По мнению Маркуса, это самое важное, что нужно делать правильно. Мы многое упускаем, объяснял Маркус, если тренируемся только с целью наращивания мышц. «Допустим, ты сделал вот эту штуку сильной, – сказал он, указывая на свое бедро, – окей, она сильная. Но что это говорит о том, как ты будешь двигаться? Ничего. Это ничего не говорит». Гораздо лучше тренировать приземления, думать о том, как ты взаимодействуешь с поверхностью, и, как говорит Маркус, «пробуждать сумасшедший суперкомпьютер» наших двигательных систем.

Он жестом указал на русло ручья внизу, усеянное камнями. Ни один робот в мире еще не способен бегать по такому рельефу. Слишком много данных для обработки. Но люди могут, и это мерило нашей компетентности мы таскаем с собой всюду. В рамках одного из исследований в Индии группу серьезных бегунов заставили преодолевать ухабистую трассу, усеянную препятствиями, и выяснилось, что они могут бежать почти так же быстро, как по ровной поверхности, во многих случаях даже не глядя вниз.

«Подумай, сколько всего должно быть идеально рассчитано по времени! – сказал Маркус, теперь уже взволнованно. – Здесь задействуется столько ощущений, восприятия. Понимаешь, изначально механика должна быть настроена правильно, иначе ты все время будешь в проигрыше. И речь о безумно сложных системах».

Достигнув ручья, мы остановились. Маркус говорил о том, что вода такая чистая, что ее, наверное, можно пить. Лягушка шлепнулась в воду, как ребенок со смоковницы. Данкан сказал, что, когда он был маленьким, один вид такой лягушки поднимал ему настроение на весь день. «В их маленьких движениях есть что-то такое милое», – говорит Маркус. Я спросил, стоит ли мне подражать лягушке и тоже прыгнуть в воду. Маркус поморщился. «Ну, – он замедлился, подбирая слова, – давай поднимемся повыше. Идет?»

Затем последовало восхождение вверх по реке: мы прыгали с камня на камень. При некотором умении можно даже сохранить обувь сухой. Я не прыгал месяцами, разве что во время тестирования в P3 на мягком полу зала. Посмотрим, понравится ли моей спине приземление на одну ногу. Но я сказал себе, что роботы не смогут следовать за нами, а еще Маркус – врач, который видел мою карту и объявил меня готовым к такому.

Гибкая резиновая подошва моего левого кроссовка изогнулась на теплом камне. Надо упереться в опору с активно включенной ягодичной мышцей и забросить свою хрупкую правую ногу над холодной прозрачной водой. Ставка была на то, что я смогу пролететь ярд – может быть, не с мощью шестнадцатилетнего Зайона, но все же баллистически. Подушечка моей правой стопы нашла огромный черный камень, голень сработала так, что отдаленно напомнила посадочную ракету Илона, пятка не опустилась со шлепком, а подошва была на открытой линии связи с правой ягодичной мышцей, которая не позволяла моим бедрам раскачиваться.

Ничего не болело. Даже нисколько.

«О, черт возьми, да»,– сказал я, должно быть, вслух. Говорят, когда умираешь, вся жизнь проносится перед глазами. Когда я приземлился, в моем сознании промелькнуло мое будущее, как сова, вылезающая из картонной коробки. Погнали.

Вскоре мы взобрались на крутой красноватый берег реки. «Какие потрясающие камни! – сказал Маркус. – Тут так так приятно». В некоторых местах здесь было почти как на скалодроме в спортзале с очень удобными зацепами – только с ветерком, видом и нагретым куском камня в руке. Мы наслаждались несколько минут, словно гигантские ленивцы. «Красиво, – комментировал Маркус. – Очень в духе приматов».

Мы переваливаем через выступ и попадаем в шедевр Джорджии О’Киф на дне вздымающегося каньона, где чистая линия водопада прорезает глубокую расщелину между безмолвными полосатыми башнями серебристо-коричнево-серого лунного пейзажа.

«Не хочу торопить события, – говорит Маркус, – но, мне кажется, мы можем быть единственными людьми здесь».

Мы стоим на сухом высоком правом краю устья каньона, представляющем собой изогнутую в ухмылке скалу, через которую несется гладкий, в четверть дюйма поток воды, образующий ручей, по которому мы двигались. Над этим краем, однако, находится идиллический водоем, заброшенный туда просто, чтобы жизнь казалась нереальной, он питается водопадом, низвергающимся с высоты пяти-шести футов с другой кромки в форме улыбки. Место, где я прежде задумывал поплавать, теперь кажется таким глупым.

«Эта вода – та вода, что выпала на вершине этой горы три-четыре недели назад, – говорит Маркус. Она прозрачнее прозрачного. – Вот сколько времени требуется, чтобы просочиться сквозь все камни и в конце концов оказаться здесь, в состоянии идеальной чистоты. Отфильтрованная, правда? Разве это не удивительно?»

Немного опьяненный мыслью, что я буду свободно двигаться до конца жизни, я задаюсь вопросом: не самое ли это красивое место, где я когда-либо был? Этот маленький райский бассейн – как ни странно, дно цепи из семи таких. Место называется Севен Фоллс, Семь водопадов. Маркус говорит, что нам следует снять обувь, и, если прижаться к скалам высоко слева, сможем прокрасться мимо первых двух бассейнов, а там наверху довольно красивый вид.

Я почти не слушаю. Бросив рубашку и обувь, я начинаю свое собственное крещение пятидесятника, вхожу в воду и стою какое-то время. Маркус и Данкан болтают, но у меня тепло солнца на коже, шипение водопада в ушах и исцеляюще холодная вода везде ниже пупка. Позже они будут смеяться надо мной из-за того, как долго я просто стою и смотрю вверх по течению. Когда они кричат, я оборачиваюсь, и Маркус что-то бросает; я ловлю миндалину в шоколаде от Trader Joe’s. Я машу рукой, как бы говоря спасибо, и съедаю. Маркус запускает руку в карман шорт и бросает еще одну; вкусно. Затем я возвращаюсь к своему основному занятию: изучению скалы справа от водопада.

Чем дольше я смотрю, тем менее понятно, как я могу вскарабкаться на эту хрень. В конце концов я просто подплываю, засовываю правую руку в один хороший зацеп, а левой нащупываю наверху что-нибудь, что может подойти. Подтягиваясь, с грудью, опущенной вниз, как у саламандры, я вижу Маркуса и Данкана, пробирающихся по скале в двадцати футах слева от меня. Маркус выбирает зацепы для рук и ног, Данкан аккуратно следует за ним.

Мне больше нравится мой маршрут. Но второй водопад выше, скала скользкая, как косатка, а вода внизу коварно мелкая.

Теперь я хочу перейти на высокую тропу Маркуса, но это маршрут с небольшими зацепами для рук и ног, а я промок до нитки. Я забираюсь, преодолевая примерно половину пути, постоянно проверяя сцепление мокрых ног; скользко до безумия. Черт. Я беру паузу, чтобы немного высохнуть на солнце.

Включается легкое беспокойство. В детстве я был сорванцом, но сейчас вдруг вспоминаю моменты трусости. Я не всегда решался прыгать с тарзанки или проезжать на велосипеде по бревну. Может, я уже достиг своей цели? Я закончил? Я уже в идеальном месте? Могу ли я быть удовлетворен вторым водоемом?

Я смотрю вверх по течению и вижу вдалеке маленькую фигурку Данкана, руки и ноги плавно несут его к горизонту. На переднем плане Маркус стоит прямо, как сова. Его лицо ничего не выражает, глаза спокойны, как у посетителя библиотеки. В его облике читается хладнокровие, его босая левая ступня поставлена перед правой, как будто он собирается исполнить штрафной. У него явно есть намерение. Он что-то задумал.

Несколько недель назад Маркус со всей семьей перелез через забор, чтобы пробраться на те шестьсот акров, где когда-то рос. Теперь это собственность винного конгломерата Duckhorn, имеющего многомиллиардные обороты. Маркус показал своим детям, где он плавал с лошадьми, где раньше стоял дом, прежде чем сгореть, и где любили загорать на солнце гремучие змеи.

Многое из того, что было ему дорого, исчезло, но осталась смоковница, с которой Маркус учился летать. Он прыгал с мостов, скал и с утеса в Южной Африке такой высоты, что друзья решили вмешаться, чтобы отговорить его. Мы узнаем гораздо больше о своих телах из масштабных баллистических движений, и, если мы способны расслабиться, значит, можем добраться и до хитромудрой гениальности наших древних моторных нейронов. Маркус и Мила привезли домой шесть черенков той смоковницы, которые уже укореняются в горшках, и скоро разрастутся по всему участку Эллиоттов, и их будут покорять уже новые поколения семьи.

Я не забуду яркое солнце на лице Маркуса в тот момент, когда он вдавливал свои сухие пальцы ног в скалу. Он взмывает в воздух со спокойным восторгом садовника, нашедшего симпатичный томат, – а затем исчезает в булькающем внизу звуке.

Черт. Вот где мне нужно быть. Не буквально здесь. А на дзене. Меньше думай о том, что сейчас ударишь себя по пальцам, Марко. Вытирая сморщенные белые пальцы о сухие места, прежде чем втиснуть их на узкие уступы, я пробираюсь по скале.

Там, где скала изгибается влево, внизу оказывается впечатляющий обрыв. Мне придется обойти небольшой выступ, как защитнику NBA, огибающему заслон. Проблема в поверхности. Зацепы для рук здесь – бесполезные трещинки, куда пролезет разве что ноготь. Большой палец правой ноги втиснут в единственную хорошую дырку. Мой следующий шаг – переставить левую ногу вперед… но куда?

Я прижимаю мокрую грудь к теплой скале и делаю именно то, что Маркус не рекомендовал: думаю. Хвататься не за что, но за углом есть приличный зацеп для ноги. В идеале, моя левая нога должна быть крепко поставлена подо мной, а затем я должен был бы не отрывать груди, рук и глаз от скалы, обвивая телом выступ и вытягивая правую ногу вперед.

Но мне приходится жить в реальности, где моя нога часто оказывается «не той». И есть один способ, который может сработать. Риск серьезный. Я переношу весь вес на правую ногу, а затем просовываю левую ногу между телом и стеной. Затем мне нужно вытянуться, поэтому я поворачиваюсь спиной к скале. Вууп! Я заношу левую ногу за угол утеса. Затем я вверяю весь свой вес наружному краю этой своей промокшей стопы. Другого у меня нет, делаю, что делаю, – и работает ведь.

Оттуда я легко взбегаю на следующий подъем, к месту Маркуса над третьим водопадом.

Прыжки, которые я делал во время оценки в P3, стали для меня первыми баллистическими движениями за многие месяцы. Этот поход, эти прыжки по камням заставили меня как никогда поверить в то, что я упругий, что мышцы моих бедер в порядке, что слабость моего бедра порождена страхом, как у того игрока NBA, который не опускал стопу. Прыжки – мой способ подстегнуть себя, сказать своему мозгу: «Спасибо за беспокойство, но я справлюсь».

Я гляжу вниз по склону: вода несется слева от нас. Маркус выбрался, мокрый и улыбающийся, он указывает рукой на водоем внизу, пенистый и белый от воды. «Я просто прыгаю, – говорит Маркус, указывая на чистую часть, – потому что хорошо видно препятствия». Их нет.

Что ж, я тоже просто прыгаю. На полной скорости, стопами вперед, входя глубоко в клубящиеся пузыри и ледяную воду, такую чистую, что можно пить. Я возвращаюсь к своим солнцезащитным очкам, шляпе и Маркусу с ухмылкой на лице, чувствуя себя свежее, чем когда мы вышли из машины на прогулку несколько часов назад – или чем в любое другое время с прошлого лета.

Маркус возбужден. Он хочет поговорить о том, что произошло несколько минут назад. Данкан, говорит он, сделал несколько решительных движений – бум, бум, бум – по скале, и в какой-то момент я, из воды внизу, крикнул: «Да! У тебя получится, Данкан!» Мы все пытаемся придать друг другу уверенности в движениях.

Греясь на солнце, мы говорим о детях – о новой школе Милы, о моей дочери Молли, которая в тот самый момент начинала карьеру в спорте. «У меня есть фотография Киана, сделанная здесь, – говорит Маркус, – когда ему было около полутора или двух лет. Он буквально влез своим маленьким телом сюда».

Кира только начала серьезно заниматься волейболом. Я спросил, беспокоится ли Маркус о ее передних крестообразных связках, ставших эпидемией среди ее сверстниц. «Если бы у моей дочери была бесконтактная травма ПКС, – говорит Маркус, положив ладонь на сердце, – я был бы уничтожен на таком глубоком уровне…»

Но он начал устраивать ей небольшие физические челленджи, когда ей было пять лет. Он знает движения Киры. «Необходимо поглощать нагрузку через бедра. Когда ты не можешь поглотить ее бедрами, нагрузка в большей степени ложится на колени и лодыжки. С механической точки зрения большой вальгус и большая ротация – вещи совершенно ненужные. Нужна нервная синхронизация, чтобы все было линейно: бедро, колено, лодыжка, все на одной линии. Кира может так делать. Если посмотреть, как она прыгает на одной ноге, думаю, с ней все в порядке, – говорит Маркус. – У Киры есть запас, буфер против травм. Мы можем обеспечить его для всех детей. Для этого не нужно много технологий. То, что так много людей все еще получают травмы, – настоящая больная мозоль для меня».

Данкан спускается к нам. Они с Маркусом идут вниз тем же путем, что и поднимались, я же спускаюсь по воде, как лягушка. Я переживал о своей спине, своей плохой физической форме и сотне других вещей. Внизу оказалось, что у меня рабочие бедра и стопы, ледяная вода на коже, свеча, горящая в груди, и легкий флер неуязвимости.