Ничего не происходит, пока не начинается движение.

Немалые деньги платятся врачам, обеспечивающим «немедленный и видимый успех», например, вскрытие пациента для прочистки аорты. Кардиохирургам хорошо платят, пишет Атул Гаванде в The New Yorker. А знаете, кто получает примерно вдвое меньше? Кардиологи, которые выполняют работу, рекомендованную Полом Дадли Уайтом, которые, думая на перспективу, советуют своим пациентам ездить на велосипеде, чтобы потом им не пришлось откупоривать аорты.

«Модель, – пишет Гаванде, – одинакова везде». Мы знаем, что профилактика дешевле, но разоряем фонды, выделенные на недооцененное обслуживание автодорог, чтобы оплатить из них дерзкие и броские новые мосты. «Кто-нибудь вознаграждает политиков за мосты, которые не рушатся?»

Гаванде пишет, что медицина десятилетиями ведет эту дискуссию, и указывает на людей, которых он называет инкременталистами (от incremental – поступательный, поэтапный). «Модели становятся более восприимчивыми к эмпиризму – к науке наблюдения, анализа и итеративной коррекции. Инкременталисты обгоняют спасателей». Вывод Гаванде заключается в том, что вместо кузовных мастерских, где людей могут подлатать после аварий, «нам всем сейчас нужно стать командами механиков в боксах».

Я думал обо всех тех добрых людях, которые пытались вылечить мою спину. Специалист по боли, терапевт, массажисты, мануальный терапевт, физиотерапевт, тренер, спортивный врач. Все умные и искренне стремящиеся помочь, они работали месяцами. Но ни у кого не было силовой платформы.

В P3 я нашел команду механиков. Алекс проанализировал цифры и показал мне, что в прыжке с высоты мои носки касались земли так же, как у Кэти Спилер, из-за чего весь вес моего тела опускался на мои пятки. «То есть нагрузка в шесть с половиной раз превышающая вес твоего тела, обрушивается на землю», – говорил Алекс. Алекс сказал, что «порог, после которого риск травмы значительно возрастает, составляет около четырех с половиной раз».

И еще силовые платформы отметили мою симметрию. Ее не было: 30-процентная асимметрия во время фазы торможения и 20-процентная асимметрия во время фазы отталкивания. Алекс хотел, чтобы моя асимметрия была «точно» ниже 15 процентов, в идеале ниже 10. Я был весь облеплен красными флажками, которые могли увидеть только в P3. Сколько времени правильно жить без этих фундаментальных замеров?

Оставалась и другая загадка: что вообще вызвало эту нестабильность? Алекс сказал, что «вероятно, избыток защитных реакций», и ему было бы интересно посмотреть, как я выгляжу «когда страх двигаться меньше». Лучшая его догадка по поводу моего случая такая: родившись с дисплазией тазобедренного сустава, я выработал компенсаторные паттерны, которые в большинстве случаев работали. Но я недостаточно задействовал ягодичные мышцы и перегрузил другие мягкие ткани по соседству.

Когда Маркус покинул дом с тремястами долларами в кармане и четкой миссией, он попал в причудливую версию пинбола. Он перепрыгивал от молекулярной биологии и физиологии Хорвата на бакалавриате к работе моделью, триатлонам, медицинской школы к Тиму Ноуксу – и так и не нашел никого, кто знал бы многое о предотвращении травм. Берт Заринс, «Нью-Ингленд Пэтриотс», «Сиэтл Маринерс» и силовые платформы чуть-чуть приблизили его к ответу. Но лишь в возрасте сорока с небольшим лет металлический шарик жизненной истории Маркуса попал в ячейку, подписанную «захват движения». Даже тогда просто найти правильный набор данных было недостаточно, потому что большая часть данных представляла собой дезинформацию, лишь сбивающую с толку. Однако несколько тысяч часов спустя, купаясь в откровениях спортсменов, физиотерапевтов, врачей и тренеров P3 – и после того, как Эрик вернулся на учебу за степенью по науке о данных с дополнением в виде машинного обучения, – P3 начала улавливать сигнал в море белого шума.

Как донести это полезное понимание до большего количества бедер и стоп? В The Atlantic Дерек Томпсон пишет об истории профилактики заболеваний. «Прогресс – это наш побег от статус-кво страданий, наша катапульта из истории – это менее расхожая история о том, как наши изобретения и институты сокращают болезни, бедность, боль и насилие, расширяя свободу, счастье и возможности». Эдвард Дженнер ввел сыну своего садовника материал коровьей оспы. Когда это помогло предотвращению оспы, опустошавшей мир десятилетиями, Дженнер придумал слово «вакцина», названное в честь латинского слова vacca, то есть «корова». И смысл тут в том, что после чуда Дженнера профилактика оспы сама собой распространилась по миру.

Но в реальности, аргументирует Томпсон, внедрение столь же важно, сколько и изобретение. Спасительное прозрение Пола Дадли Уайта о сердечных приступах томилось в исследованиях и учебниках десятилетиями и по-настоящему прижилось только после публичной катастрофы, когда президент чуть не умер при исполнении обязанностей. Сколько людей умерло напрасно за это время?

«То, как отдельные люди и институты доводят идею от одного человека до миллиарда людей,– пишет Томпсон,– это история о том, как мир по-настоящему меняется». Вакцина от оспы, добавляет он, разлетелась по миру только после того, как несколько королей, несколько врачей и папа поручились за нее; испанские врачи переправили ее через Атлантику в телах живых мальчиков-сирот; энергичный молодой сотрудник ВОЗ изобрел новые и лучшие способы выбора, кого вакцинировать; а микробиолог разработал раздвоенную иглу, которая снизила стоимость до десяти центов на пациента.

Маркус делает ставку на такую эволюцию, но сейчас не очевидно, какую форму примет это движение. Маркус – доктор медицины, который свои ранние годы был глубоко погружен в физиологию и спортивную подготовку. Однако термины, которые он использует сейчас чаще всего, взяты из нейробиологии и физики. У Эрика была степень в области биомеханики, но, поработав на лучшей в этом бизнесе должности, он вернулся в школу за степенью в области науки о данных. Половина сотрудников P3 – сертифицированные тренеры. Один изучал психологию, многие – физиотерапию. Тем временем, когда мой сын-старшеклассник спросил Маркуса, что ему изучать в колледже, чтобы попасть в эту сферу, Маркусу оказалось трудно ответить на этот вопрос.

Кинезиология, сказал он, была «слишком мягкой». Он сказал, что этой области необходима научная строгость, и предположил, что самым разумным подходом могла бы быть степень в машиностроении, чтобы хорошо разбираться в том, как вообще движутся вещи, а затем уже направить эти знания на тело. Какой бы ни была точная специализация, примерная цель состоит в том, чтобы объединить инженерию и медицину, а значит, построить лучшее будущее, которого мы все хотим, – и распространится она на крыльях невероятно образованных людей.

В мой последний вечер в Санта-Барбаре Маркус остановил Audi у обочины возле моста через ручей Мишен в каньоне Рэттлснейк. Одно из любимых мест Маркуса названо в честь его смертельного врага, но говорят, что это из-за того, как каньон извивается через холмы. Дюжина машин пылилась вдоль гравийной дороги, пока жители Санта-Барбары наслаждались подъемом в горы. Мы шлепали босыми подошвами по потрескавшемуся асфальту, осторожно ступая и расставив руки, как малыши. Затем спуск по местности, сознательно выбранной нами, – по верхушкам камней.

Скоро мы будем в вечерней тени; Маркус прихватил толстовку. Но солнце еще падало под определенными углами, и с началом прогулки обе мои стопы обхватили прекрасный округлый, нагретый солнцем каменный выступ. Маркус отметил формы, принимать которые требовали от наших стоп камни, назвав их «такими полезными». Наши стопы становятся жесткими и неподвижными, пребывая весь день на плоской поверхности, что может сделать нас неустойчивыми в пожилом возрасте. Человек, посвятивший свою карьеру движению, определивший контакты с поверхностью как критически важную область, требующую внимания, вот-вот должен был провести мне мастер-класс.

Семья Эллиотт называет этот поход «маршрутом Милы», потому что это ее любимый, – буквально детская игра. Скалы были достаточно близко друг к другу, чтобы можно было идти в ритме простой ходьбы: правая нога на этом камне, левая на том, через воду и вверх по ручью, с минимальным планированием. Время от времени выбор маршрута требовал выхода на берег, преодоления упавшего дуба или движения вдоль скальной полки.

Я следовал за Маркусом, но не в точности. Мы двигались по-разному. Ему удобно карабкаться, и он избегает холодной воды; я же вспотел через несколько минут и предпочел бы держаться пониже, чтобы не приземлиться жестко и не потревожить бедро. Да и в целом бродить вместе, как стая, по схожим, но не идентичным путям – в этом было что-то древнее и естественное.

Однако временами то тут, то там случался настоящий прыжок с приземлением на твердую скалу босыми ногами.

В голове могут произойти две вещи: можно представить себе боль в случае неудачи и застыть на месте. Или можно быть на дзене, что для меня в тот момент означало быть неподвижным, как сапсан, во взгляде, нормально дышать и быть пружинистым. Может прозвучать странно, но казалось, что мое тело просто знает, как туда добраться. Хоп, следующий камень.

Маршрут Милы предлагал и отсылку к импульс-боксу. Может показаться, что безопаснее делать по одному прыжку за раз, но в прыти проявляется мощь, и остановиться сложно. Столкнувшись, например, с узким, пологим куском скалы слева, небольшим, но, вероятно, пригодным для приземления камнем посреди ручья, а затем галечным участком пляжа, было трудно увидеть способ пройти такое по одному прыжку за раз – два средних отрезка лучше подходили для одного скользящего касания, чем для двух стоящих. Бодро проскакивать боп-боп-боп-боп весело выполнимо и, вероятно, более безопасно. Иногда, просто чтобы доказать, что могу, я делал мощные приземления на свою паршивую правую ногу.

На протяжении одного участка почти все камни были сферами – размерами от баскетбольного мяча до минивэна – крапчатыми, как радужная форель. Моим глазам полюбился ручей Мишен, моим ногам нравились камни, а бедра и спина не жаловались.

В маунтинбайке такое называют «скинни»: обычно это бревно или доска, длинные, но всего несколько дюймов в ширину – самый низкобюджетный мост. Такие никогда не были моим любимым видом препятствий. Где-то вверх по ручью Мишен, в восьми футах над брызгающей каменной чашей, упавшее бревно выглядело самым простым путем. Маркус пошел первым, я, войдя в дзен, последовал за ним. Когда он подтянулся рядом с маленьким водопадом на дальнем конце, он оглянулся через плечо и сказал, что, если бы у меня действительно была нестабильность бедра, я бы не смог проходить такие бревна.

Вскоре я сделаю личной религией свои тренировки из «Лабы» P3. В нише у входной двери лежит тридцатифунтовый медицинский мяч для «жима аиста», а на стене нашей столовой есть незаметный след от скольжения пяткой. Мелкие навыки медленно возвращались. Мои бедра остаются на одном уровне при спуске по лестнице. Моя тыльно согнутая стопа и ягодичные мышцы начали общаться; у меня подняты носки, и сила удара от приземления идет в ягодицы, и поразительно, насколько легче теперь прыгать через скакалку. Мне кажется, я знаю секрет.

Какое-то время я странным образом находил полезным бегать круги босиком по травянистому парку – по-настоящему чувствуя приземление на поднятые носки. Затем я перешел на более твердые поверхности и пробудил некоторый тендинит ахиллова сухожилия. Алекс посоветовал прекратить самые жесткие приземления на период постепенного укрепления, в основном через медленные подъемы на носки на одной и двух ногах. Но он добавил, что «в итоге тебе надо будет снова начать нагружать его». Готовься двигаться и двигайся.

Одним весенним утром я отправился на пробежку без футболки по холму над сонным городком на реке Делавэр. Восход солнца целовал миллионы верхушек деревьев. На краю травянистого поля – оно выглядело как Стоакровый лес Винни-Пуха – я уловил движение.

Крупный черный медведь, здоровый, как первый, которого я видел, но выше, прошелся сквозь тени. Мы направлялись точно в один и тот же угол; я бежал туда. При встрече с таким диким животным, говорят эксперты, самое безопасное решение – вести себя как Брэнди Честейн в штрафной площадке: будь большим, громким и веди себя так, будто ты здесь хозяин. Именно это я и решил сделать.

Затем он повернул свою шею, похожую на ствол дерева, нацелил свои хищные глаза на мое лицо и мне показалось, что внутренности мне ошпарило кипятком. Медведь и я оба знали, что я могу умереть. Один из нас, вероятно, уже знал, какой будет моя плоть на вкус.

Время моего хода. Продолжая бежать, я стал большим, удерживал его взгляд и поднял руки над головой, как будто выиграл гонку. Большие ликующие руки, расслабленная шея, широкая грудь. Такой сильный. Такое я посылал в воздух, разделявший нас, молясь, чтобы это сработало.

Медведь отвел голову обратно в том направлении, в котором шел, и… пустился бежать.

ЧЕРТ ВОЗЬМИ! Я ухмыльнулся, ощутив опьяняющий прилив неуязвимости.

Было так много первых разов. Первый день снова в спортзале, первая поездка на велосипеде, первые подтягивания. Я чувствовал себя комфортно во время бега на милю, ста подтягиваний, двухсот отжиманий, трехсот приседаний с собственным весом и заключительной мили бега в традиционной тренировке, приуроченной ко Дню памяти и известной как «Мерф». Я занимался серфингом и резвился в океане. Я бегал босиком в ливень, ощущая икроножную, заднюю большеберцовую и камбаловидную мышцы как новые шины. Толстые электрические кабели моей нервной системы несли плохие новости вниз по ноге; теперь они несут хорошие новости вверх.

«Вот именно то, к чему ты хочешь прийти, – говорит Маркус. – Тебе нужно добровольно отказаться от контроля над этими вещами. Стопы, ягодицы… они уже общаются».

«На этом этапе „лучшее“ будет важнее, чем „быстрое“, – говорит Маркус. – Полагайся на инстинкты. Пусть ощущения будут твоим водителем».

Маркус знает парня, который после невероятного количества добавок и работы с тренерами смог делать данки в баскетболе в свои шестьдесят. Это заставило его задуматься о старении. «Твое тело не хочет приземляться после такого прыжка, – говорит Маркус, – не говоря уже о том, чтобы вообще его выполнять. Чтобы стать красиво стареющим спортсменом, – говорит Маркус, – фишка в том, чтобы понять, какие аспекты подобны данкам, от которых можно просто отказаться, а какие подобны, скажем, снижению подвижности бедер, с которыми ты должен беспощадно бороться».

В конце концов, каньон Рэттлстейн расширяется, и водопад низвергается в кристально чистый бассейн. Рядом упало дерево, так что его ствол стал узким мостом и идеальной отправной точкой для прыжка в плавательную яму.

«Вот откуда я прыгал с Милой в прошлый раз, когда мы сюда приходили», – говорит Маркус. Это ее любимое занятие. Но воздух становится прохладнее, а вода холодна.

Маркус спрашивает, что я думаю.

Я думаю, мы должны прыгнуть. Он кивает. «Я сказал Миле, что правило таково: если есть вода, ты лезешь в нее. Так всегда лучше».

Мгновение спустя мы в нижнем белье начинаем забираться на бревно.

«Какой, – спрашиваю я, – порядок действий?»

Я надеюсь, он укажет, где вода глубже, или кивнет в сторону, где безопаснее.

«Кажется, – говорит Маркус, уже пройдя по бревну полпути, – довольно простой порядок действий».

Низкое солнце пронзает верхушки деревьев. В лесной тени я снимаю очки, слепну и балансирую, как на бревне, как на «скинни». Маркус указывает на место, которое выглядит самым глубоким, и говорит, что я должен прыгнуть рядом с ним. Затем он говорит: «Прыгай на мелководье!» Мы отсчитываем три, два, один и рассекаем воздух.