Вы слишком мало пробовали свои силы.

В 1955 году, когда Полу Дадли Уайту было шестьдесят девять, он написал статью, вышедшую на передовице New York Times. На сопровождавшей текст фотографии он шагал по лесу в костюме, галстуке и шляпе федора. Медицинский журнал сообщает, что его статью прочитали 50 миллионов человек. «Я сам, – пишет Уайт, – обнаружил, что физические упражнения, такие как долгие прогулки или поездки на велосипеде, распил бревен или колка дров, или интересная книга, или музыка, могут быть полезным противоядием от нервной усталости и беспокойства о пациентах. К слову, я только что вернулся, полный сил, с восьмимильной прогулки по холму Ньюфейн в Южном Вермонте, где сейчас записываю эти размышления».

В последовавшем в 1957 году продолжении Уайт предлагал регулярные физические упражнения каждому человеку. Он рассказал о своем 103-летнем друге, чьи опухшие ноги были излечены ходьбой, а затем написал, что «пришло время нам всем, в любом возрасте, стать чем-то большим, нежели всего лишь зрителями сегодняшних видов спорта. Мы должны расширить нашу физическую активность за нынешние ее пределы, когда мы только садимся в автомобили и выходим из них, и постоянно ездим на лифтах, автобусах, поездах и самолетах».

Когда Уайт сокрушался по поводу недостаточного, как он считал, финансирования исследований по изучению взаимосвязи между физическими упражнениями и здоровьем сердца, его слова достигли ушей могущественных людей. В 1956 году самый известный пациент Уайта, президент Дуайт Эйзенхауэр, учредил Президентский совет по физической подготовке молодежи, который направил правительство на путь рекомендаций обычным американцам больше и активнее двигаться.

За год до смерти Уайта Американская кардиологическая ассоциация рекомендовала около получаса упражнений на выносливость с регулярностью в несколько дней в неделю. Американский колледж спортивной медицины занял аналогичную позицию в 1978 году, а в 1995 году наконец и федеральное правительство начало рекомендовать американцам регулярные физические упражнения.

Сегодня трудно найти эксперта, учителя физкультуры или семейного врача, который не проповедовал бы то же самое. По состоянию на 2024 год Министерство здравоохранения и социальных служб США рекомендует взрослым уделять от двух с половиной до пяти часов в неделю умеренной физической активности или вдвое меньше – «аэробной физической активности высокой интенсивности».

Маркус тоже следует этим рекомендациям: он постоянно катается на велосипеде, бегает и ходит в походы. Но он также отмечает, что все перечисленное именуется термином «кардио», потому что такая активность полезна для сердца. Слишком долго рекомендации по упражнениям игнорировали остальное тело. За пикником после долгой велопрогулки, расположившись в саду пивоварни Санта-Барбары рядом с суккулентами в горшках, Маркус заявил, что этим рекомендациям пора на покой.

Мы уже знаем, что они не мотивировали людей двигаться так, как предписывалось; по данным Центров по контролю и профилактике заболеваний США, менее четверти американцев следуют рекомендациям по физическим упражнениям. Возможно, потому, что они не решают корневой проблемы кризиса малоподвижности: люди с большей вероятностью будут хотеть двигать телом, если чувствуют себя хорошо.

«Можно пойти на эллиптический тренажер, можно пойти на велотренажер и делать какие-то упражнения, и быть не в такой уж и плохой форме,– говорит Маркус.– Но, – утверждает он,– это примитивный и в конечном счете обреченный на провал подход к решению проблем, которые больше всего беспокоят спортсменов, таких как контакты с землей, подвижность или стабильность бедер. Двадцать минут на эллиптическом тренажере,– говорит Маркус,– могут довести эти системы до полного краха, потому что в сущности ты ничего не делаешь: ни одно из нужных и сложных движений для навигации в пространстве, баллистических движений. И, честно говоря, когда я думаю о том, что могло бы помочь обычным людям, все это иметь было бы неплохо». Для Маркуса цель – высокофункциональные бедра и пружинистые контакты с землей.

Это нестандартные цели. Я отправил Маркусу газетную статью с заголовком «Какой бы ни была проблема, она, вероятно, решается ходьбой».

«Если говорить об оздоровлении Америки, то я не могу сказать, что совсем не согласен с этим. Многие вещи улучшатся с движением, – ответил Маркус в сообщении. – Но это довольно глупый ответ на сложный вопрос. Такой подход поможет некой средней массе, но также пропустит очень многих».

«Большинство людей, – говорит Маркус, – к сорока годам становятся просто хрупкими. В их теле нет упругости. Нет импульса в телах. Нет расслабления, пружинистости. Это то, – говорит он, – к чему мы все должны стремиться. Тебе определенно под силу сохранить многое из этого с помощью тренировок».

Так мы подходим к главнейшим вопросам в жизни Маркуса. «Как, – спрашивает он, – заботиться о теле, которое будет баллистическим? Которое может делать удивительные вещи? Не просто поделать немного аэробных упражнений, развивая повышенный риск сердечно-сосудистых заболеваний, а уметь творить безумные вещи, всякое захватывающее, увлекательное, потрясающее прямо здесь и сейчас?»

Маркус предлагает черпать вдохновение у животных, которые много двигаются: они играют. Один из способов вовлечь людей в игру – командные виды спорта. Другой – приключения на природе. По выходным Маркус импровизирует, составляя свои дни из этих элементов: стремительные подъемы и спуски с гор, прыжки в воду и из воды – а затем спешные попытки в самый последний момент успеть на какую-нибудь баскетбольную, волейбольную и особенно футбольную игру, в которой играет кто-нибудь из его детей.

На кромках полей Маркус устраивает нечто вроде исповедальни для спортсменов. На сияющем зеленом искусственном поле в UCSB друзья и знакомые окружают его, чтобы начать свои бесконечные рассказы о том, у кого ключица медленно заживает, кто сбросил время в триатлоне, кто лишился спортивной стипендии в колледже из-за какого-то глупого тренера, а кто уже ходит без костылей. Маркус получает много ценных медицинских наблюдений из оценок P3, и еще большую их порцию, когда просто прогуливается рядом.

Так Маркус обратил внимание на то, что начал слышать новый вид баек. Посреди грустных рассказов про вращательную манжету плеча и медиальные коллатеральные связки он вдруг услышал истории о родителях среднего возраста, нашедших возможность включить какой-то давно забытый тумблер. И делающих это, возможно, самым простым, почти глупым способом.

Речь про пиклбол.

Игра, названная в честь собаки, названной, в свою очередь, в честь приправы, выросла из пространства где-то между теннисом и пинг-понгом. Одна знакомая пара, говорит Маркус, никогда не отличалась спортивностью, а затем начала играть в пиклбол шесть дней в неделю, а на седьмой день – рассказывать об этом всем вокруг. Маркус почувствовал пробуждение человека. Их посыл, говорит он, был таким: «Посмотри, что я могу!»

«Это то же самое, что мы чувствуем, когда бежим по тропе, уворачиваясь от камней, или по руслу высохшей реки, – говорит он. – Для людей, которые ничего не делали со своим телом двадцать пять лет, возможность выйти на улицу и увидеть, как их тело может ориентироваться в пространстве, – потрясающий опыт». Эллиотт не пытается прописывать пиклбол всем подряд. Его отличает некоторый снобизм в отношении тенниса («Это такая надуманная, глупая игра»), но ему нравится, что она транслирует энергию, эндорфины и кислород по некогда бездействовавшим конечностям. Маркусу видится польза в том, что игра заставляет людей хохотать от восторга.

А вот бегуны и велосипедисты среднего возраста, замечает Маркус, могут быть немного более угрюмыми. Каждый бегун в возрастной группе мастеров, скорее всего, знает с точностью до секунды, сколько скорости он потерял. Пробежать пятикилометровый забег «Turkey Trot» за двадцать пять минут – замечательно, но ликования будет несколько меньше, если раньше ты пробегал его за семнадцать. Секундомер может быть сродни яркому свету на фотографии: он обнажает морщины.

Хаотичные, беспорядочные занятия лучше проходят проверку временем. Игрок в пиклбол почти любого возраста может исполнить запоминающийся победный удар. Во время нашего похода Маркус прервал разговор, чтобы указать на скалистый хребет вдалеке. Он прикрыл один глаз, как капитан корабля, и с невероятной точностью навел указательный палец. «Йонас и я разбивали лагерь,– сказал он,– прямо там». Маркус был горд собой. Но вместе с тем это была всего лишь точка на дикой, необжитой территории размером со штат Массачусетс. Горы предлагают людям бесконечное множество побед.

На краю Долины Смерти есть место, где полно песчаных дюн, гор и горячих источников, а еще там драматично красивые небеса. Когда Маркус, Йонас и друзья прибывают туда, они одеваются так, как и следует, чтобы выжить в такой стихии. (К огорчению Надин, Маркус часто оказывается там в солнцезащитных очках с поляризацией и одном саронге.) Кто-нибудь из них выбирает следующую «лунку» для их безумного гольфа с диском «аэроби», где-нибудь вдали, через многие мили и разломы каньонов. Видишь вон тот кактус в миле отсюда, через гигантскую пропасть? Пар-22. И они отправляются, карабкаясь по диким пустошам, взбираясь на скалы, спрыгивая вниз, уворачиваясь от скорпионов и гремучих змей. (У Йонаса есть история о грозе, из-за которой его тело покрылось светящимися, похожими на плазму электрическими сгустками – с его слов кажется, что речь про огни святого Эльма.)

«Почему, – вопрошает Маркус, – такие приколы не пользуются большей популярностью?» Большую часть пути они ржут как сумасшедшие.

В церкви движения человеческого практикуется полный спектр ритуалов, славящих нашу эволюцию: она превратила нас в необычных, но элитных мастеров движения животного мира. Как только ты начинаешь по достоинству ценить приседание, вытягивание, дрожь от предвкушения, резкие маневры нападения и умение зацепиться за ветку дерева, ты начинаешь замечать запредельную физическую компетентность других видов. Белки, кошки и лисы – Джорданы царства животных.

Моя травма спины сделала меня менее похожим на кошку и более – на корову. Коровы не могут спускаться по лестнице и прыгают через луну только в мифах и легендах, потому что это смешно. Они в основном перемещаются с опущенной вниз головой. Слово, которым мы описываем съеживание от страха,– «скрючиться» (букв. «окороветь» – cowed), и я прочувствовал это на себе. Как-то раз, катаясь на рассвете на горном велике в первые дни после появления болей в спине, я спускался по извилистому каменистому склону, выжимая тормоза и борясь с тревогой. К тому моменту, когда тропа выровнялась, мои спутники уже меня бросили.

Но это не значит, что я оказался один. В сотне ярдов слева от меня, в то время дня, когда люди, как правило, распивают кофе и чистят зубы, какой-то мужчина, одетый по-офисному, и женщина в халате стояли в лучах солнца на своем газоне, напряженно вглядываясь в тенистый лес. Она махнула мне рукой; оба производили впечатление обеспокоенных граждан в фильме про зомби.

Я выжимал педали, мои очки тряслись на носу, а уши были полны выдохов и ветра. Она что, кричит на… меня?

Тропа изгибалась и взмывала вверх, кусты расступались, и скоро они оказались близко ко мне, ясно видимые, как звезды кабаре в свете прожектора. Они определенно пытались привлечь мое внимание.

Где-то ярдах, наверное, в пятидесяти я поставил обе ноги на землю и заорал в ответ: «ЧТО?»

Оба вопили; в замешательстве, вызванном срочностью, звуки их голосов слились в кашу. Но произнесенные в самом конце вскрика два слова тяжело повисли в воздухе: МОЛОДОЙ САМЕЦ.

У основания шеи закололо.

Та-дам! Поднимаясь из оврага между мной и парой, прямо на меня трусцой бежал первый дикий медведь, которого я когда-либо видел в жизни.

Я помню каждую черточку этой безупречной морды. Его почти черная шерсть переходила в роскошный, коричневато-красный цвет в области вокруг морды, как у ротвейлера, причем почти каждый волосок на морде был «уложен», как идеальный зачес Пэта Райли. Неужели он улыбался? Я видел, как его язык покоится в каньоне между клыками.

Черные медведи, как говорят эксперты, не ищут неприятностей. Надо увеличиться в размерах, показать себя горделивым и громким, и они отступят.

Вместо этого я принялся крутить педали как сумасшедший. Я дал деру.

Логика тут такая: если убегаешь, твои движения, похожие на движения жертвы, могут пробудить в хищнике его хищный инстинкт. Я был настолько уверен, что поступаю глупо, что даже обернулся, чтобы крикнуть ему: «Я просто сматываюсь».

Я думал, что велосипед изменит расклад в мою пользу – и, возможно, так бы и было на гладком пологом спуске, где я мог двигаться, как эвок на угнанном спидере. Но увы, эта тропа шла вверх. Сначала немного, потом все сильнее. Мое сердце и ноги бились и неслись прочь, но деревья не пролетали мимо с бешеной скоростью, как в лесу Эндора. Затем я достиг серпантина.

Петляющая по склону тропа обычно щадит велосипедистов. Осилить такой подъем гораздо легче, чем взбираться прямо вверх под крутым углом. Но в тот день я чувствовал себя как закуска, которую попросили передать с другого края стола. Я полз со скоростью улитки влево-вправо, влево-вправо. Молодой самец мог просто подняться посередине – если бы он не поймал меня при первом прохождении, можно было бы дождаться, когда я бы вернулся обратно. Моя осанка стала сгорбленной, скованной, плечи ссутулились, дыхание в легких сперло.

На вершине холма мои живые и невредимые приятели стояли, опершись на свои велосипеды. Я выпалил новость о медведе. Затем большой парень медленно появился в поле зрения и пересек дорогу немного ниже по склону. Он миновал серпантин и последовал по течению ручья вместо того, чтобы гнаться за мной.

Нашу поездку мы заканчивали, сбившись в стаю и выкрикивая «Эй, медведь!» на каждом повороте. Я думал, что хорошая биомеханика – это освобождение тела от боли и слабости. Но когда медведь прошел мимо, я отбросил мысли об осанке, ясность ума и дыхательные техники под напором угрозы, которая удалилась восвояси в блестящем плаще, сотканном из моего пиетета.

Тогда-то до меня и дошло, что самые свободные в движении, как правило, находятся на вершине пищевой цепи. Скопы, совы, соколы и ягуары обладают гигантским, просто сказочным диапазоном движения в суставах, максимальной осанкой и стальным взглядом. Олени и лошади умеют бегать, но волшебные, цепляющие землю лапы гепарда – это чистая поэзия.

Самые свободные животные – это, пожалуй, совы. Они скользят в ночи на крыльях, которые изумляют ученых своим исключительным беззвучием, и лакомятся змеями, кошками, молодыми лисами и даже более крупными хищными птицами. Как и многие профессиональные спортсмены, они не любят сидеть на месте. Если они не могут «украсть» гнездо у орла или скопы, они просто отложат яйца на пне или земле. У BBC есть кадры, на которых стая волков крадется к совятам по открытой тундре. Взрослые совы бесшумно приближаются к ним, вонзая острые когти волкам в филейную часть. Сначала волки в ярости прыгают на сов, а затем, после нескольких атак, трусят прочь в агонии.

Я думаю о прямом, как стрела, позвоночнике, широко открытой груди, огромных глазах и бесстрашии, которое излучают совы. И вспоминаю о своих сгорбленных плечах, вытянутой шее и неглубоком, затрудненном дыхании в тот момент, когда удирал от медведя.

У одного писателя-натуралиста из Орегона есть история о том, как он подобрался близко к гнезду большого рогатого филина в упавшем дереве. Он проигнорировал предупреждающие щелчки птицы и в итоге оказался в отделении неотложной помощи, где ему пришивали ухо.

Такое название им дали в честь «рогов», V-образных перьевых кисточек, торчащих у них из макушек, но в своих владениях они царствуют в меховых шубах, абсурдно вычурных, как у олигархов. Маркус рассказал мне историю о том, как однажды много лет назад он в сумерках ехал домой, и передние фары его машины поймали большого рогатого филина, стоявшего на дороге. У него не хватает слов, чтобы передать ощущение от «дизайнерского наряда» этой птицы с ее кремово-черным оперением на груди, напоминающем гриб майтаке. Описывая увиденное позже, Маркус прищурил глаза, надул грудь, развел руки, как оперный певец, медленно покачал головой, типа «ого-го» и издал звук, похожий на урчание дракона. Это звук, который означает, говорит он, что эта птица «не что-то заурядное. Это нечто большее, в ней все было взведено, человеческий язык не способен это выразить». Он делает паузу, затем добавляет: «Я хочу сказать, что эта хрень была готова действовать». Здесь и кроется стандарт физической готовности высшего порядка.

Пока Маркус пожирал глазами 18-дюймового филина, птицу сбил грузовик. Тонкокостная красота приняла на себя удар нескольких тысяч фунтов алюминия и щепотки беспечности водителя. Наезд с последующим бегством. Маркус вышел на дорогу, чтобы осознать масштаб трагедии. Он вытащил из машины картонную коробку без крышки. Это случилось еще до того, как у них появились дети, когда Надин и Маркус жили в арендованной лачужке над гаражом одного богача высоко в холмах над городом. Маркус положил сову в коробку на веранде. Надин позвонила в службу спасения птиц.

Однако на следующее утро большие глаза филина открылись. Надин поставила коробку на пассажирское сиденье и разговаривала с совой. «Он не утратил контроль, – вспоминает она. – Просто вел себя спокойно». Спасатели сказали, что у него, кажется, сломано крыло, но больше подробностей, как хотелось бы Надин, они не разболтали.

Где-то через две недели, как вспоминает Надин, она услышала совиные звуки; не далекое ночное «у-у», а оглушительно громкие, средь бела дня.

В их жилище была терраса, два стула и невероятный вид. И в тот день на черном металлическом ограждении показался большой рогатый филин.

«Неужели он действительно вернулся к нашему дому?» – гадает Надин. Она верит, что так и было. «Он нашел нас! Он просто сидел там. Маркус вышел наружу, и филин просто смотрел нам в глаза. Ты когда-нибудь видел, чтобы птица просто сидела неподвижно и смотрела тебе в глаза? Он улетел секунд через тридцать».

Надин позвонила в службу спасения, и их записи показали, что та их сова была выпущена на месте происшествия, чуть ниже по холму, за день или два до этого. «Парень, – говорит Надин, – сказал, что его ни капли бы не удивило, если бы вернулась та же самая сова».

Я испытал большое воодушевление, когда через несколько месяцев физиотерапии Джен сказала, что я могу сесть на эллиптический тренажер. Оседлав его, я чувствовал себя однокрылой совой в открытой коробке. Но у меня хотя бы был отличный вид. На этой высоте меня осенило, что помещение имеет тот же размер, освещение и планировку, что и зал P3. Оборудование было знакомым – тренажеры на блоках, эспандеры, медицинские мячи, стопки полотенец. У каждого человека была своя подробная медицинская карта и индивидуальная программа упражнений. У сотрудников были ученые степени, и они наблюдали всего за горсткой людей одновременно, имея предостаточно времени, чтобы прописать индивидуальную тренировку, выслушать, как идут дела, а потом подкорректировать еще немного. Иногда там происходили получасовые беседы о том, как работает тело, такой мануал пользователя по движению. Подобные учреждения есть по всему миру.

Разница в том, что попасть туда можно не будучи элитным спортсменом или хотя бы посредственным. Плата за вход здесь – поломки. В тот миг, когда ты начинаешь двигаться нормально, страховая компания тут же тебя дисквалифицирует. Что за безумный спортзал! Женщина с иссиня-черными волосами и в сари напрягалась, чтобы из своего сидячего положения согнуть резиновую трубку, однозначно напоминавшую фаллический символ. Высокий мужчина с седой бородой осторожно поднимался на две ступеньки, а затем спускался с них. Две женщины на столах делали упражнение «раковина» с эластичными лентами на коленях. ФТ это вам не P3.

В этом месте не было ни игроков NBA, ни системных данных о движении – только снимок радиолога и наблюдение опытных глаз. Но, возможно, самая большая разница была в миссии: зал физиотерапии возвращает вас к работе или учебе. P3 же хочет, чтобы вы летали.

В течение многих недель я прогрессировал, постепенно добираясь до таких движений, как ходьба с легкой гирей, которую держал перевернутой над головой, и «проходка монстра» – большие выпады по диагонали с толстой резиновой лентой вокруг лодыжек. (Это напоминание о том, что подтвердит вам и Стеф Карри: бедра и лодыжки – неразлучные подельники. Сопротивление на полу, работа в бедрах.)

Чтобы не наткнуться на другого пациента во время «проходки монстра», я часто отступал в освещенную солнцем боковую комнату, чем-то похожую на дорожку для боулинга. Она была раскрашена линиями, как дорожка в P3. Один из любимых инструментов P3 – слайдборд – стоял, никем не используемый, рядом с огромной сеткой, где я никогда не видел людей, которые бы отбивали софтбольный мяч, кидали или пинали футбольный мяч. Ведро с волейбольными мячами, мячами для гольфа, теннисными ракетками и футболками тихо пылилось в стороне.

Когда Кэти Спилер порвала переднюю крестообразную связку, в какой-то момент физиотерапевты передали ее сотрудникам отдела производительности P3, которые сделали ее более чем функциональной. Но как насчет тех из нас, кто мечтает о чем-то большем, чем возможность просто садиться в машину и выходить из нее? Можем ли мы стать баллистическими?

Кстати, что если бы здоровые люди приходили сюда, чтобы стать более атлетичными и предотвратить травмы? Я вспоминаю, что P3 начался с плиометрической дорожки в задней комнате кабинета физиотерапевта, где Маркус тренировал олимпийцев. Что могли бы делать здоровые люди в задней части этого кабинета физиотерапевта?

Кардиологическая помощь в значительной степени сейчас достается, казалось бы, здоровым людям. Маркус «гарантирует», что озарение в отношении движения придет ко всем нам; это аргумент, который он приводил спортсменам, тренерам и генеральным менеджерам (и на сцене в Гарвардской медицинской школе, когда его альма-матер назначила его лектором на ежегодную спортивную лекцию имени Огаста Торндайка). Это кажется неизбежным, но потребует целый грузовой поезд бабла. Я провожу время в P3, наблюдая за тем, как Джален Уильямс и Чет Холмгрен наслаждаются лучшими тренировками в стране, затем лечу домой и понимаю, что почти ни у кого нет доступа к силовым платформам Эрика или системе захвата движения SIMI. Каждому из нас нужны тренировки, подобранные индивидуально в соответствии с нашими сильными и слабыми сторонами, но в наших городах не хватает не только этих силовых платформ, но и этих умов. Очень немногие университеты предлагают освоить биомеханику как специальность. Тренеры, хорошо разбирающиеся в профилактике травм мягких тканей, настолько редкие личности, что в P3 их называют «единорогами».

Будущее, которое предоставляет человечеству Маркус, предполагает гораздо меньше времени на просмотр телевизора или созвоны по Zoom, или даже на тренировки на эллиптическом тренажере – и гораздо больше времени на серфинг, восхождения в горы и прыжки в воду. Но если ты ходишь в тренажерку, говорит Маркус, то пусть твоя тренировка будет построена именно под твое тело: тщательно оцененные истории болезни и модели движения; результат МРТ в твоем досье в зале. Тренировка – серьезная, сложная, увлекательная и полностью разработанная, а также контролируемая тренером с блокнотом, в котором он детально фиксирует твои конкретные проблемы, не ускользающие от его опытных глаз в процессе.

Маркус несколько минут наблюдал за тем, как я хожу, а затем отметил, что у меня телосложение «миксера», которое у игроков NBA связано с повышенным на 300 % риском проблем с поясницей. Все знают, что мы приземляемся на три подвижные части – голеностоп, колено, бедро, – которые могут поглощать нагрузку. Новость здесь в том, что некоторые тела задействуют четвертую часть, поясницу, и начинают двигать нагрузку туда. И травма, и решение – обе являются движениями.

Через несколько месяцев после начала физиотерапии я восстановил базовые способности двигаться, плавать и даже кататься на лыжах. Большую часть времени я чувствовал себя хорошо. Но мои визиты к физиотерапевту закончились задолго до того, как я выяснил, могу ли я прыгать или бегать. Я хотел снова стать баллистическим.

Я написал Маркусу: «Можем мы спрыгнуть со скалы?» – и забронировал билет на самолет.