Иногда в октябре небо бывает бесконечно высоким, чистым и будто звенящим. И где-нибудь за городом всё видно далеко-далеко вокруг, даже мне с моим зрением минус два, но сегодня воздух был влажным и плотным, как бабушкин холодец, а небо давило на плечи.
Я трясся в автобусе через весь город за лекарством для бабушки, пока мои одноклассники сидели в уютной кафешке, ржали и в лицах изображали, как Алиса меня целовала, а я стоял столбом. Круче некуда! Нет, я всё понимаю, мама работает, и кто-то должен, но… Я с досады врезал кулаком по спинке сиденья перед собой, получил порцию оскорблений от притаившейся за ним тётки и, откинувшись назад, закрыл глаза и сцепил зубы. Мама говорит, есть такие дни, которые нужно просто пережить.
Я отвёз в больницу лекарство, по пути заскочил за продуктами, и, когда подходил к дому, уже темнело. Показалось, что на детской площадке, в домике на горке, кто-то сидит. Я машинально сбавил скорость и присмотрелся. В детстве мы с Алисой любили там зависать по вечерам. Болтали о всякой ерунде, пока взрослые не загонят домой или не шуганут ребята постарше.
– Дань, иди сюда!
Алиса! От её тихого голоса меня снова вмиг осыпало мурашками. Заторопившись, я взлетел по стёртым ступенькам на горку и больно стукнулся о кромку крыши. Зашипел, схватившись за лоб:
– Кажется, я немного п-подрос с тех пор, когда был тут в последний раз.
– Да, Ванюхин, ты вырос, – сказала Алиса, глядя на меня снизу вверх и по-хлопывая указательным пальцем по губам, – она всегда так делала, когда размышляла о чём-то.
Я оставил на ступенях шуршащий пакет с продуктами и, понадеявшись, что в сумерках она не разглядит куртку, которая стала мне мала, устроился рядом. Прислонился спиной к ограждению и упёрся подошвами кроссовок в противоположную стенку. Наши плечи соприкоснулись. Алиса искоса продолжала пялиться на меня, а я боялся, что, если встречусь с ней глазами, засмущаюсь. Она ведь сама позвала – и молчит! И у меня в голове каша какая-то, не знаю, о чём говорить.
– Ты не пошла со всеми, – сказал я.
– Да ну их…
– Поругались с Рыком?
Она поморщилась:
– Кравец вчера притащил какую-то девку, и она липла к Рыку весь вечер даже при мне! Потом я ушла, а ночью Зоров фотку выложил: Рык и эта в обнимку. – Она сердито фыркнула. – Я сегодня Рыкова спросила, что за фигня, а он наехал, типа я его контролирую и всё такое.
Что-то похожее я и предполагал. Недавно в классе трепались, мол, Рыков и к другим девчонкам подкатывает. А с Алисой он вообще только потому, что она позволяет больше, чем остальные. Я не хотел верить, что она такая дура.
– И ты решила заставить его ревновать? – Я знал это заранее, но всё равно разозлился. И смущение как рукой сняло. – А п-почему со мной?
Алиса повернулась ко мне. В сумерках её глаза казались почти чёрными, они изучающе скользили по моей физиономии, пока не остановились на губах. Я вспомнил утренний поцелуй, в лицо будто плеснули горячим, и стало пофиг, почему она выбрала меня. Захотелось просто повторить.
– Говорю же, ты вырос…
Я не дал ей закончить, накрыв её губы своими. Ощутил сладость и аромат ягодного леденца. Неловко получилось, но Алиса не отодвинулась. Наоборот, ответила. У неё явно было больше опыта в поцелуях, я слегка стушевался, но тут же забыл про свою неискушённость. А потом она перебралась ко мне на колени, я обнял её и совсем потерял голову. Мир завертелся вокруг, размазывая очертания предметов, словно мы вдвоём летели на карусели.
Наконец Алиса попыталась отстраниться, потом упёрлась ладонями мне в грудь:
– Хватит, Данил! Всё!
Я заставил себя отпустить её и, тяжело дыша, откинул пылающую голову на перила. Сердце гулко стучало. Крыша домика медленно кружилась.
Алиса запустила пальцы мне в волосы:
– Да-аник, ты красивый стал…
Я хрипло выдохнул:
– Лучше Рыка?
– Дурак! – Она отодвинулась и села напротив, обхватив руками колени, подтянутые к груди. Надулась и стала похожа на обиженную белку. Вслед за глупым сравнением меня осенило:
– Ты же его не любишь!
Алиса глянула надменно и фыркнула:
– С чего ты взял?!
– А что ты тогда делаешь тут, со мной?
– Общаюсь со старым другом! – нагло заявила она.
Я разозлился:
– И со всеми друзьями ты так общаешься?
– Не со всеми! – Она помолчала и ужедругим тоном, задумчиво и слегка удивлённо, сказала: – Дань, а помнишь, в детстве я за тебя замуж собиралась? Какие мы были смешные…
Смешные, значит? И я, наверно, смешон со своими неумелыми поцелуями?! Я бы никогда не сказал это в глаза Алисе, но в ранних октябрьских сумерках её лицо было почти неразличимо, и я не удержался:
– Ты с Рыковым потому, что у него есть деньги?
– Ванюхин, за такое морду бьют, – глухо ответила она.
– Ну давай, – усмехнулся я. – Твой Рык меня всё равно убьёт.
Она молча встала, спустилась с горки и скрылась в подъезде.
Я грохнул кулаком по перилам. Идиот! Ещё вчера я мог только мечтать об Алисе, а сегодня после умопомрачительных поцелуев зачем-то наговорил ей гадостей.
Одному было зябко, свежий ветерок заползал под куртку и пробирал до костей. Пришлось идти домой.
Мы с Алисой живём в одном подъезде. Каримовы на втором этаже, а мы на третьем, и, проходя мимо их двери, я всегда невольно прислушиваюсь. Иногда слышу Алисин голос или неразборчивый бубнёж её отца. Матери у неё нет. Я всегда думал, что она умерла, и только недавно узнал, что Каримова-старшая просто уехала от мужа и дочки, когда той ещё и трёх лет не было. Мои мама и бабушка спорили по этому поводу. Мама негодовала, как можно бросить ребёнка, а бабушка утверждала, что Каримов сам её выгнал – по его мнению, мама Алисы нескромно одевалась и вела себя не так, как он считал нужным. Каримов выглядел классическим профессором – интеллигентным и вежливым, но с бабушкиных слов выходило, что он обыкновенный самодур.
Сейчас за их дверью было тихо, а вот с верхних этажей доносился какой-то шорох. Может, опять голубь? У нас недавно залетел один в открытое окно, тут же забыл обратный путь и бестолково шарахался, врезаясь в стёкла. Мы с какой-то бабулькой его и подгоняли, и крошками подманивали, пока он наконец не успокоился и не сообразил, куда лететь.
Я поднялся выше и на площадке между этажами увидел… Алису. Она смотрела в смартфон и салфеткой стирала с лица косметику. Э… почему бы ей не сделать это дома? Услышав мои шаги, Алиса отвернулась и как-то даже сгорбилась, будто пыталась стать незаметной. Я не окликнул её, просто пошёл назад и скрылся за своей дверью.
Вообще-то это квартира бабушки, но летом у неё случился инсульт, и мы с матерью с другого конца города перебрались сюда. Мама сменила работу, я перевёлся в Алисину школу. Во всём этом были свои плюсы: мне досталась отдельная комната – не то что в нашей однушке, а главное, теперь я каждый день виделся с Алисой. Но я ещё не привык чувствовать себя здесь по-настоящему дома.
Соорудив бутер из двух котлет с толстыми ломтями хлеба и прихватив огромную кружку крепкого чая, я уселся за уроки. На завтра математичка назначила проверочную, так что надо было подготовиться, но в мыслях была одна Алиса. Губы помнили ягодный привкус, а аромат её духов впитался в одежду. Едва я прикрывал глаза, Алиса будто оказывалась рядом, сердце начинало биться сильнее, и в голову лезло… хм, всякое.
Чтобы отвлечься, я начал бездумно выдвигать ящики древнего письменного стола, набитые открытками, квитанциями и прочей макулатурой. В среднем ящике обнаружились мои рисунки: детсадовские каракули фломастерами, приличные акварельные этюды, карандашные наброски. Бабушка сохранила их все, ни одного листочка не выкинула. Я напрочь забыл о них, но теперь, беря в руки очередную картинку, тут же вспоминал, как её рисовал, нравилась она мне на тот момент или казалась неудачной.
Где-то здесь был портрет двенадцатилетней Алисы. Тогда мы уже не общались, она везде ходила с подружками. Девчонки, как сороки, постоянно трещали на лавочке, а я, притаившись за балконной решёткой, набрасывал карандашом спутанные тёмные пряди, озорные глаза и острый подбородок. Получалось плохо, но я не отступал, пока не поймал сходство.
Наконец рисунок нашёлся. Он оказался не таким замечательным, как представлялось раньше, но всё равно Алиса была похожа. Внезапно меня охватило нетерпение, прямо как в детстве, когда пальцы зудят, требуя немедленно фломастеры или краски. Я перевернул портрет чистой стороной, нашарил в рюкзаке привычно отточенный карандаш, глубоко вздохнул и провёл тонкую линию: высокий лоб, чуть вздёрнутый нос, пухлые губы… Несколько секунд я смотрел на них, пока сердце не разогналось вслед за воображением, потом сглотнул и торопливо засунул рисунок в ящик.