Слышу голос и спешу на зов скорее.

Я. Клянусь. Что. Стану. Чище. И добрее.

И в беде. Не брошу. Друга. Никогда.

Слышу. Голос. И спешу. На зов. Скорее.

По дороге. На которой. Нет следа.[10]

Я шла по дороге из школы и чеканила слова из песни. По одному на каждый шаг. После того как я прогуляла русский у завуча и в раздевалке, никто меня особо не потерял и на последнем уроке физики ни одна живая душа не подошла и не поинтересовалась: что я, как я, где я. Да ладно я! Девочки вместе со мной зашли в класс и застали омерзительную сцену. Соне десять лет, неокрепшая, еще ребенок. И ее, едва переступившую порог средней школы, пытается сломать человек, который только и может, что прикрываться стажем. Но если с этим… все давно ясно, то меня царапали изнутри вопросы к остальным.

Как можно идти и спокойно жить дальше свою распрекрасную жизнь, если ты видел жесть и тупо прошел мимо? Как?

Чем отличаются пассивные наблюдатели от тиранов и монстров?

Во что нас всех превращает эта токсичная среда?

И в чем противоядие?

В двадцать первом веке в стенах школы нас далеко не во всех кабинетах учат мыслить самостоятельно, зачастую приучают соглашаться и приспосабливаться. Это ведь так удобно и управляемо – коллективная толерантная жижа учащихся, у которой нет индивидуального мнения и желания сопротивляться. Только кому эта гражданская жижа нужна? Это даже не вопрос. Это факт про мир взрослых, в котором одно искалеченное поколение в три смены калечит другое. Не все такие. Но блин, как же их много!

Я задыхалась и не могла сдержать слез. Не могла и не хотела. Пусть катятся. И слезы. И друзья.

Пусть катятся…

Я продолжила чеканить песню на каждый шаг, словно свою персональную молитву. Цеплялась за каждое слово этого саундтрека к экранизации и общий смысл, который Кир Булычев вложил в книжную капсулу времени и отправил нам, будущим поколениям. Он в нас верил. А мы что? А мы не подведем. И точка. Иначе очередное дно пробито, и нас ждет тотальное бессмысленное существование, когда одна человеческая форма питает собой другую, ничего не производя. Тупая потребительская цепочка.

От резкого торможения мотоцикл стало заносить. Я зажала рот обеими ладонями и неотрывно смотрела, как он выруливает. Я совсем не разбиралась в нормах длины тормозного пути и как правильно делать экстренное торможение. Но, скажу честно, смотрелось это одновременно страшно, мощно и зрелищно. Уверена, парень на мотоцикле управлял ситуацией и явно был не из робкого десятка. О нет! Я даже не сразу сообразила, что это был он.

– Опять?! Какого фига ты мне под колеса прыгаешь? – открыв непроницаемый визор своего шлема, прорычал Степа.

Я действительно накосячила. Снова. Он подошел вплотную и внимательно посмотрел на меня. В его глазах читались суровость и жесткость: он злился и имел на это право.

– Прости, я… я виновата, – все еще находясь в шоке, я осмысливала, как одна катастрофа чуть не стала причиной другой, еще большей. Вот тебе и цепочка зла! Приди уже в себя, Сия! Вернись в реальность с правилами дорожной безопасности. Мир спасешь позже.

– Постой, – Степа снял перчатку и дотронулся до моей зареванной щеки. Теперь в его карих глазах вместо моря огненной злости плескалось сопереживание и нечто похожее на беспокойство. – Ты почему плачешь? Кто тебя обидел, малявка?

– Меня… Я… не совсем… – Я забормотала что-то невнятное и, отчаявшись прийти в адекватное состояние, просто опустила голову и плечи. Повторив «прости», я попыталась пойти дальше.

– О-ша-леть. Ну нет. Так не пойдет. – Степа достал второй шлем и, пока я неуверенно сопротивлялась, ловко надел его на меня и защелкнул. – В таком состоянии я тебя никуда не отпущу. Реально ведь сшибут на следующем перекрестке. Садись, покатаю тебя немного.

– Но я… Мне домой надо… – Я все еще была растеряна, но решимость и напор Степы дали мне ощущение, что я могу хотя бы временно опереться на него.

– Считай, мы туда и едем. Просто немного изменим маршрут. Заодно проветришься.

– А разве ты знаешь… – я хотела спросить, откуда он знает мой адрес, мы ведь официально не знакомы. Но вспомнив наш разговор с Никитой и двустороннее наведение справок через него, я осеклась и кивнула. – Покажи, за что тут можно держаться.

– За меня, – Степа усмехнулся и поочередно закрыл визоры на обоих шлемах.

Я села позади него и осторожно, чуть касаясь, взялась за его куртку. Он что-то хмыкнул, довольно бесцеремонно взял мою ладонь и крепче припечатал к своему животу, показывая, как надо держаться. От этого рывка я подалась вперед и прижалась к его спине. Я забыла, как дышать, от такой борзости, сперва хотела оторвать руку и слезть с мотоцикла, но Степа уже тронулся с места, и я лишь крепче ухватилась за него второй рукой. Кажется, этот парень и впрямь был уверен в себе, даже слишком.

Какое-то время я еще анализировала ситуацию и не сразу стала смотреть по сторонам. Но постепенно ритм ровной дороги, ощущение скорости и физическая близость к сильному телу меня успокаивали и возбуждали. Степа явно осторожничал и ехал даже не вполсилы своей стальной зверюги. Я принимала это как заботу обо мне и чувствовала себя с ним в безопасности. На мотоцикле, с незнакомым парнем я чувствовала себя в безопасности! Что вообще происходит?

Я. Обнимаю. Парня. На мотике.

И мне нравится.

Я улыбнулась и зажмурилась. Мама снова оказалась права. Даже в самой темной ночи можно отыскать частицу света. Интересно, подходит ли под описание частицы света суровый парень во всем черном? Степа либо понял мое состояние, либо в целом был молчуном. Он молча подвез меня к подъезду, помог снять шлем, на мое «спасибо» коротко кивнул и, уже садясь на мотоцикл, бросил «обращайся». Степа опустил визор, а я пошла домой сшивать свою невидимую броню.

* * *

До вечера я была одна и уже без накала эмоций, который был вызван ситуацией с Соней. Вся эта история обеспечила мне мощный флешбэк в свой пятый класс. Я вспомнила то, что случилось тогда и в летние каникулы.

С двух до пяти лет я ходила в коммерческий детский сад. В группе было максимум пятнадцать карапузов, два воспитателя посменно, нянечка, хореограф, учитель английского, массажист и логопед. Никаких повышенных тонов, унижений и истерик. Все было достойно и доброжелательно. И я приняла это как единственную норму. Тогда мне казалось – это база и все дети находятся плюс-минус в таких условиях. Наивная простота!

В мои пять лет родители приняли решение перевести нас с Татой в муниципальный детский сад. Они называли это социализацией и адаптацией к общеобразовательной школе, а я назвала это периодом передержки. По списку в группе было тридцать восемь детей, ходили в среднем тридцать. Здесь уже были один воспитатель и нянечка. Классный музыкальный работник, большой зал, оборудованная площадка, интересные костюмированные мероприятия. Но все это я разглядела только через полгода. Первые месяцы в ушах стоял ор выше гор, а в моих стеклянных глазах – ужас от столкновения с другой нормой. Я цеплялась за перила лестницы и не хотела заходить в группу, чтобы снова до вечера не выживать в бесконечно орущем и движущемся человейнике. Это был треш. Но мама оказалась права: человек привыкает ко всему, и эта адаптация пошла мне на пользу. Когда я привыкла к шуму и беганью по потолку, то увидела интересное, вписалась в коллектив, увлеклась рисованием на допах, а главное – именно тогда завела друзей, с которыми мы до сих пор смеемся и шагаем бок о бок.

Потом была подготовка к школе и выпускной в детском саду. До сих пор помню всхлипывающих мам во время танца пап с дочками. Наша мама обладает суперсилой: при любом трогательном моменте она включает камеру и снимает. И это круто, столько ценных моментов запечатлено! Вот и тот танец с папой: спустя девять лет я пересматриваю видео и сама хлюпаю носом. И мне уже не кажется, что идея родителей перевести меня из частного в государственный детский сад была провальной. Мама вовремя забила тревогу и сказала тогда, что в начальной школе мне будет тяжело адаптироваться: там совсем другая атмосфера. В частном садике все было слишком теплично, лампово. Я бы тупо оглохла в школе в первые дни сентября. А так пару месяцев тяжелой адаптации – и я вписалась в шумную группу как родная, словно с горшка была с ними.

А дальше – здравствуй, школа. Все повторилось, только в новых декорациях и с другими выводами. В началку я – трудами родителей – попала к сильному педагогу и прекрасному человеку. Алена Константиновна создала нам островок с теплым микроклиматом в бушующем море школьной стихии. Класс с гуманитарным уклоном. Помимо основной программы, были допы и богатая внешкольная жизнь.

У нас был очень дружный класс: сдружились не только дети, но и родители. Наш класс участвовал во всех школьных конкурсах и стабильно занимал призовые места. Чтецы, битва хоров, новогодние спектакли, апрель театральный, научно-практическая конференция. Родительский комитет вместе с Аленой Константиновной организовывали нам десятки выездов в театры, кино, музеи, на мастер-классы, спортивные игры.

У мамы до сих пор четыре лучшие подруги – это родительницы моих друзей-одноклассников. Выйдя из родительского комитета, они продолжают близко общаться, теперь организовывают девичники и тематические вечеринки для себя. Вместе путешествуют, отмечают дни рождения, поддерживают друг друга. Блин, это так круто! Я искренне думала, что вот так и пройдет вся моя школьная жизнь. Снова детская наивность: мое детство закончилось в пятом классе.

Стремительно. Резко. Жестоко.

«Прекрасная птичка на ветке моего большого дерева» – так называла меня Алена Константиновна. В начале пятого класса мне обломали крылья, и я перестала летать, перевоплотившись в лису, периодически залезающую в ментальную нору. На передышку. Чтобы выжить и адаптироваться к новым, жестоким реалиям в школьной чащобе. В своей ментальной норе я испытывала страх, нежелание мириться с происходящим, нарастающую ярость и стремление сопротивляться.

Поначалу я просто не понимала, как сопротивляться, не умела и не обладала необходимыми навыками. Но стержень характера был: как говорила мама про мою худобу – «кости есть, мясо нарастет». И в пятом классе она стала бороться вместе со мной и помогать мне наращивать броню.

Безлимитными в среднем звене у меня были треш от классухи, интернет и безусловная поддержка родителей.

Честно, не знаю, как бы я вывезла все это без них, особенно без мамы. Как бы сильно она ни была занята своими рабочими проектами, мама, завидев меня в дверях квартиры в выпотрошенном состоянии, давала четкие указания в рабочие чаты и шла ко мне. Иногда она просто слушала, не перебивая, весь мой словесный поток, иногда мы говорили часами, обсуждая ситуацию очередной несправедливости и замечаний при всем классе. Иногда мама рассказывала истории, которые всегда были в тему и подсвечивали разные точки зрения и оттенки человеческих поступков. А иногда мы просто сидели в обнимку в комнате с выключенным светом и молчали. В такие моменты обычно дома, кроме нас двоих, больше никого не было. Я люблю своих младших сестер, но каждой из нас необходимо личное пространство и время наедине с мамой. Хоть пятнадцать минут, но только наши.

Это был наш клочок безопасной тишины.

Все началось с моего назначения большинством голосов на роль старосты и несогласия сдавать одноклассников. Я вообще ушам не поверила и засомневалась в себе. Помню, как пришла домой в самом начале пятого класса и наивно хлопала пушистыми ресницами. Мама внимательно выслушала, попросила повторить слово в слово и тяжело вздохнула. «Сия, это дурно пахнет, и ты не имеешь морального права соглашаться на такие предложения. Мне жаль, что тебе пришлось столкнуться с этой мерзостью в таком возрасте. Я надеялась, ты еще побудешь в детстве». На следующий день мама пошла на разговор с моим новым классным руководителем. Был скандал. Первый, но не последний. Классуха попыталась отморозиться и переложить ответственность на меня. Мол, это ваша тупая Сия не так поняла смысл ее слов: «Ты, как староста, обязана мне доносить обо всем, что происходит в классе. Кто прогулял, кто что о ком говорит. Обо всем. Поняла?» К слову «доносить» в нашей семье в нескольких поколениях совершенно однозначное и единственно возможное отношение – «нет». За это наш род и раскулачивали, и предавали, и в Сибирь ссылали. Папа и мама нам с сестрами с раннего детства объясняли, что в нашей семье между быть преданным и быть предавшим всегда выбирают первое. Предателей среди нас не было, нет и не надо. Я эту истину как молитву выучила и, стиснув зубы, твердила в моменты погружения на очередное дно учительского произвола. Среди преподов еще встречаются интересные личности, настоящие учителя и прекрасные люди. Но, увы, самый экзотический фрукт достался нашей параллели в лице учителя русского и литературы, а наш класс получил ее и как классного руководителя. Комбо. Бинго.

Это танк, который ни при каких обстоятельствах не меняет своих принципов. А они все сводятся к одному – беспринципность под прикрытием лозунга «учитель всегда прав». Директор ответил маме, что этот педагог перешел к нам из другой школы, там он был на хорошем счету, стаж тридцать три года. И вообще, у нас нехватка кадров, так что лучше поговорите со своей девочкой и разъясните, что сочинять про учителя очень плохо, за такое и на учет поставить могут. Я не буду говорить, что и насколько громко тогда высказала мама в кабинете директора. Если по сути – это был тотальный дизлайк его методам.

Так, с сентября в пятом классе началась охота на меня со стороны классухи. При этом на моей стороне почти никого не было, кроме родителей, которые без лишних слов поддерживали и приходили в школу, чтобы защитить мою честь. И так по кругу, пока я училась отстаивать свои границы самостоятельно.

Весь пятый класс был сплошным выживанием под прицельным огнем. Даже вспоминать не хочу. Ледяные мурашки по позвоночнику. Бр-р. Если в началке отношения с учителем и одноклассниками у меня были максимально хорошими, то после серии отстойных конфликтов и срывов уроков русского и литературы отношение ко мне в классе начало меняться и разделилось на категории: «Сия, держись», «Ты что, промолчать не можешь, проглоти, тебе же лучше будет», «Царева, мы понимаем, что это отстой, но дай ей просто вести урок. Потом разберетесь». Из линз моих ментальных очков окончательно вымылся розовый цвет. Я увидела, кто есть кто. Без масок. Даже среди тех, кто был другом детства и кого я не раз выручала.

Это не было разочарованием. Скорее, больнючим принятием фактов.

Тогда я еще не научилась сдерживать слезы в коридоре, когда меня выгоняла классуха, и меня несколько раз заставал врасплох Никита из восьмого «Д». Он только переехал в наш город, на Севере у него случился какой-то треш, и он начал заново на новом месте. Когда я через пару лет узнала подробности его личной истории и их лавстори с Кати, меня это одновременно шокировало и еще сильнее привязало к Никите[11]. Тогда их встреча с Кати еще не случилась, но он уже успел стать крашем многих девочек в своей параллели. Спортсмен. Башковитый. Смелый и независимый. Убойное сочетание лучших качеств вместе с привлекательной внешностью. Никита игнорил ваниль и дешевые выражения симпатии, но не оставался равнодушным к чужой беде. Видя мою опустошенность, он подходил, гладил по волосам, подмигивал и шутливо дергал за косички. Никита не был многословен, но находил нужные в те моменты слова. Смысл их заключался в том, что благодаря этому трешу закаляется мой характер, что даже на дне я не одна. И что лучше уж быть одной, но честной перед собой, чем в стаде безропотных овец. В десять лет я еще не научилась опираться на себя. Моими поддерживающими костылями в школе стал Никита, а дома – мама с папой. С такой конструкцией я доковыляла до конца пятого класса и уехала в лагерь «Агенты перемен».

Его посоветовал Никита в одной из наших коридорных бесед. Он сказал, что у меня есть характер, но нужно нарастить броню. И для девочки это либо ушу, либо лагерь для подростков «Агенты перемен». Я поделилась идеей с мамой – она сразу загуглила и все разузнала. Летние каникулы и самолет перенесли нас с семьей в знойную Турцию. Родители и мелкие отдыхали в небольшом семейном отеле на Ликийской тропе, а мне сделали исключение и зачислили на смену. Это спортивно-психологический лагерь для подростков с тренировками адаптивных навыков к разным ситуациям. В лагерь брали минимум с двенадцати лет. Мне только-только исполнилось одиннадцать. Но как я уже говорила, моя мама – бог сложных переговоров и решения спорных ситуаций. Она нашла доводы и аргументы, которыми прониклись и посчитали вескими для исключительного случая. Следующие две недели я не забуду никогда. Они наполнили под крышечку шкатулку самых ярких воспоминаний за все мои одиннадцать лет. Думаю, что и гораздо позже, оглядываясь на пройденный путь, я буду считать этот отрезок жизни одним из самых значимых.

Физическая выносливость.

Психологическая зрелость.

Жизнестойкость и адекватность.

Всего восемь участников, по четыре девочки и мальчика, плюс два руководителя, опытные гиды и педагоги.

Ежедневно мы проходили по 20–40 километров. Сложно представить, но факт. Это было непросто само по себе. А с учетом рюкзаков, сложности горного маршрута – то вниз, то вверх – и июльского пекла мы вышли за пределы своих возможностей и познакомились с собой настоящими.

Вот мальчишки громко, но беззлобно смеются, как мы с Наташей расстроились, что не в платьях и поэтому в каньоне не получится красиво сфоткаться.

Вот рафтинг по горной реке: это было невероятно зрелищно и обжигающе холодно, река там не прогревается.

Вот после порции адреналина мы остались с ночевкой в палатках около этой горной реки. Смотрели на закат, словно сидя в первом ряду кинотеатра под открытым небом.

Вот веселая поездка на турецком автобусе, с огромными рюкзаками. Это мы как раз возвращались с палатками и побывали сразу и на автобусном вокзале, и в турецком дьюти-фри. В итоге, помимо рюкзаков за спинами, у нас в руках оказались пакеты с сувенирами, сладостями и подарками.

Вот мы бежим и с визгом прыгаем в бассейн в день окончания сложного похода и заселения на базу. Тогда вожатые решили удвоить нам километраж, чтобы мы сильнее устали и проявили свой потенциал.

На Ликийской тропе повсюду нас сопровождали лазурь моря, запахи можжевельника и сосен, нагретых солнцем сухих камней и листьев инжира. Мы словно шли сквозь историю, уходя все дальше не только в пространство, но и во время. Развалины храмов и амфитеатра, термы и пальмовые рощи. Сливочно-желтые оттенки повсюду, даже воздух искрился всей солнечной палитрой. Невероятные пудрово-розовые закаты и подземный огонь в скалах Химеры. Каньон Гейнюк с головокружительными сплавами, отвесными стенами и холодной водой. Я до сих пор помню виды, звуки и запахи тех мест. Когда-нибудь я хочу вновь пройти по древней Ликийской тропе. Но уже в другом составе и внутреннем состоянии.

Агенты перемен разделили мою жизнь на ДО и ПОСЛЕ.

У меня было ощущение, что именно там, на Ликийской тропе, мое сердце начало биться по-настоящему. Я сама стала агентом перемен и была готова смотреть в лицо страхам. Благодаря маме, Никите и этому лагерю я научилась принимать свою слабость и стала сильнее. Я вернулась бронированной. Малявкой с тех пор меня мог называть только Никита.

Я уже была не та Алисия, испуганный лисенок, инстинктивно прижимающийся к маме и готовый при любой новой атаке прятаться в нору и подолгу сидеть там. И вот я дотопала по тропе до девятого класса. Столько всего прошла и обросла еще более толстой броней. Но почему, увидев сегодня Соню, я вдруг снова испытала такие сильные эмоции? Успокоившись, я нащупала ответ. Моя броня держала внешние удары, но она была не в силах сдерживать внутренние переживания, начинала трещать, рваться там, где тонко. Поэтому я и завела аккаунт, чтобы выплескивать эмоции, пусть хоть и анонимно, но искренне. Иначе окончательно разорвет не только броню, но и то, что под ней.

* * *

– Я дома. – Входная дверь открылась, и мама с порога оповестила о своем приходе. – Все уже дома?

– Папы еще нет. – Я вышла в прихожую и взяла протянутый шопер с продуктами. Мама закрыла дверь только на нижний замок. На верхний закрывает тот, кто приходит домой последним.

– Куда ты столько нагрузила, – я цокнула на маму, – вот скажу папе, что опять тяжелое поднимала.

– Фу-у, Сия, это манипуляция. – Мама убрала сапоги и пальто в шкаф и прошла вслед за мной на кухню. – И прямо скажем, для шантажа слабовато и несолидно. Это не наш метод. Лучше помой фрукты. Я твои любимые нектарины взяла.

– А это ли не подкуп? – засмеялась я, продолжая пикировку ее же оружием.

– Сдаюсь, – мама подняла ладони и присмотрелась к моему лицу. – Сия, давай сэкономим время: сразу с продуктами выкладывай, что стряслось. У тебя лицо зареванное, при этом эмоциональное состояние выровнено. Значит, произошло что-то довольно серьезное, но ты с этим справилась или тебе помогли.

– Вот поэтому папа и дарит тебе крутые, но традиционные подарки. Ты же сюрпризы еще на стадии нашего планирования распознаешь. – Я обняла и поцеловала маму в висок. – День сегодня был максимально дерьмовый, и поверь, это самое приличное определение. Но я нашла в нем частицу света.

– Сия, ты сама светишься. Это странно смотрится на опухшем от слез лице. Не знаю, мне радоваться или волноваться. Так, помоги мне с ужином и после доложи все в подробностях.

– Я тебя люблю, мама.

– И я тебя люблю, моя девочка.

После ужина и стандартного обмена новостями прошедшего дня папа ушел готовиться к рабочим переговорам, Тата с Маргошей ушуршали смотреть кино, а мы с мамой остались на кухне, чтобы перемыть посуду и обсудить подробности моего экшена. Одно из множества суперкачеств мамы – она умеет внимательно слушать и слышать собеседника. Люди ей сами все рассказывают, порой даже то, что не планировали. Я рассказала в подробностях обо всем, кроме того эпизода, как чуть не попала под колеса к Степе, и нашем катании по району. Упустила эти тревожные для мамы детали и обмолвилась, что по пути из школы меня встретил и проводил до подъезда парень, которого хорошо знает Никита. Также я рассказала маме про анонимный аккаунт.

– Комментировать очередной выброс желчи и приступ неадекватности Маргариты Петровны я не буду. Не хочу перед сном снова раскачать нас на эмоции. Ты сама все знаешь и поступила абсолютно верно. Я тобой горжусь, Сия. Идея с анонимным аккаунтом мне нравится. Это своего рода текстотерапия и возможность быть услышанной. Помнишь, мы весной в кинотеатре смотрели «Сто лет тому вперед»?[12]

– Помню. Мы тогда обе носами захлюпали, как только строки нашей песни услышали. Я ее с тех пор и начала на гитаре разучивать.

– Ты моя золотая девочка. Там в самом конце на экране была строка: «посвящается Киру Булычеву, который верил в будущее».

– Да, ты мне больно ладонь сжала на этом моменте.

– Угу. Сия, я тоже верю всем сердцем. В будущее, молодое поколение и в тебя. Я тебя поддержу в любом выборе. Если останешься и продолжишь тернистый путь здесь и если решишь перейти в другую школу. Я только об одном неустанно тебя прошу: не проиграй внутренний бой. Не озлобься сердцем, не очерствей. Мое поколение и предыдущее, конечно, много хорошего и нужного сделали. Местами героического, местами стахановского. Но и накосячили мы знатно, и вам теперь это расхлебывать. Ты, моя девочка, абсолютно точно со всем внешним справишься и другим поможешь, но только если победишь саму себя во внутренней схватке. Вспомни, как много ты уже прошла по видимым и тайным тропам, моя храбрая лисичка.

– Мам, я как раз сегодня вспоминала Ликийскую тропу и лагерь «Агенты перемен».

– Это было незабываемо. И очень трудно было решиться тебя туда отпустить. Но я рада, что мы это сделали. Сия, ты не будешь против, если я чуть-чуть подсвечу твой аккаунт, естественно, не выдавая личность автора.

– Эм-м, дай подумать, – я потерла виски, – в целом я за, мне ведь важно не только выгрузить из себя этот треш, но и привлечь внимание к теме.

– Вот и хорошо.

Мы еще немного посидели в тишине засыпающего дома. Молчать, обнявшись с близким человеком, – это бесценно. Я бережно хранила в памяти такие моменты, разделенные с мамой. Вот и сейчас мы молчали, но громко размышляла каждая внутри себя об одном и том же. Перед тем как уснуть, мама пошла писать очередную главу рукописи, а я на утихших эмоциях этого бесконечно тяжелого дня написала и опубликовала очередной пост в лисьем аккаунте.

Наше поколение Z росло не в такой жести, запретах и дефицитах, как предыдущие. Это факт.

Но при этом мы покалечены ментально. Тоже факт.

У каждого поколения свои травмы и способы исцеления. Нет смысла мериться травмами и сравнивать, кому было сложнее и больнее. Есть смысл разорвать этот механизм калеченья людей.

Нашему поколению, чтобы справиться с трудностями, важно признавать свои эмоции, выгружать их и просить о помощи. Мы открываемся, порой ранимся о взрослый мир и остро нуждаемся в поддержке. Не получая ее, одни схлопываются под жесткой броней, чтобы выдерживать новые удары и не терять ориентиры, а другие… А другие прогибаются и соглашаются приспосабливаться.

Признаюсь, я уже несколько лет в броне. Носить ее всегда было нелегко, но последнее время местами невыносимо. Поэтому я завела онлайн-дневник. Буду выгружать здесь свои эмоции и осмысление событий. Не особо верю, что это поможет мне, но надеюсь, это поможет тому, кто ментально ранен и нуждается в помощи и понимании. В импульсе живого созвучия.

P. S. Никто не один в лесу.

Даже лиса, забившаяся в глубокую нору.

♥

Комментарии