И в беде не брошу друга никогда.[5]

Я перебирала аккорды на гитаре, пока не подобрала нужное звучание. Пальцы сами начали наигрывать по памяти знакомые мелодии. Не знаю, сколько времени прошло, но в комнату пробрался сумеречный свет. Люблю это время суток: уже не день, еще не ночь. Приглушается естественный свет, но зато четче проявляются звуки. В царстве растений и животных происходит пересменка. Ну а в царстве людей просто включают искусственное освещение. Как поется в хите нулевых: «Moscow Never Sleeps».

* * *

Мой папа – профессионал в деловых переговорах, он на этом построил свою карьеру и вывел на чистую воду немало мутных типов. Но настоящий спец по конфликтологии и сложным разговорам у нас мама. Я еще ни разу не видела, чтобы она не довела ситуацию до завершения. Да, это порой выглядит жутко и жестко, но мама говорит, что истинная любовь к ближнему может быть только с мужественным состраданием в сердце и твердым разумом в словах и поступках. Ведь нам зачастую кажется, что сострадание должно быть похоже на мягкий плюшевый плед, которым бережно окутывают. Но адекватному человеку с незамутненным зрением видно, что настоящее сострадание похоже на хирургический скальпель. Временная вспышка боли от точечного касания спасает от гибели. Получается, что самым ценным и настоящим состраданием являются не пустые неискренние слова и даже не сиюминутные слезы сочувствующих, а бесстрашие и решимость произнести те слова, которые способны предотвратить беду, раскрыть ошибку, указать на глобальную задачу и скорректировать путь, а не крошечный эпизод в моменте.

И в этом столько смысла, что до меня он доходит годами и распаковывается слоями.

Мама у нас вообще та еще шкатулка с секретами. У нее похожих мудрых рассуждений – без счета. Она нам с сестрами с детства многое поясняет в сфере человеческого общения, обучения, взросления, а уж когда началась тема травли и буллинга, мы с Татой, кроме школьной программы, стали проходить персональное домашнее обучение по спецпредметам и терминам. Помимо своей писательской деятельности, мама основала онлайн-школу и преподает в ней. Она давно топит за метапредметный подход к учебе: как у взрослых, так и у детей.

В теме конфликтов мне особенно понравились и запомнились нюансы общения между группами. Взрослый – ребенок, мужчина – женщина, учитель – ученик – родитель, тиран – жертва – спасатель. Этот треугольник Карпмана[6] она не раз наизнанку перед нами выворачивала и показывала на примере разных ситуаций, кто в какой роли находится и как распознать эти манипуляции. Мама в каждом конфликте учитывала это, выстраивая разговор, но при этом она никогда не притворялась тем, кем не является.

Короче, хоть мы и выясняем периодически отношения между собой, мама называет это «домашним тренажером». Я ею горжусь, считаю во многом примером и авторитетом и перенимаю, что могу. Одно правило засело в голове, как впечатанное. Конфликты бывают неуправляемые, стихийные и управляемые. В управляемом конфликте важно, чтобы у обеих сторон было ощущение, что их услышали. Тогда энергию, которая выработалась во время спора, можно перенаправить туда, куда нужно, вместо того чтобы просто слить ее, как в неуправляемом конфликте. Иными словами, неважно, что было и осталось внутри конфликта, если из него грамотно вышли, завершили и сделали правильные выводы, а еще лучше – предприняли нужные действия. На это моя мама неустанно тратит килоджоули своей энергии.

– Царева, просыпаемся! Уже третий урок, а ты, похоже, еще дома, в своей кровати, – Сиреновна оглушила меня своим визгом, я вздрогнула и вернулась в класс, на очередной скучный урок литературы. – Ну, раз проснулась, поведай нам свое мнение о Сергее Есенине. Ты же у нас из начитанных.

– Мнение о нем у меня противоречивое. – Я встала и спокойно ответила. – Как поэт, бесспорно, талантлив. Какой он человек – вопрос. Но он сам о себе честно говорил, опережая всех компрометирующих, и за это я его уважаю.

– Какой еще вопрос может быть к Есенину? И где это он про себя сказал что-то компрометирующее? Что за глупости, – уголки губ Сиреновны брезгливо опустились.

– Где-где, в стихе, – с усталой обреченностью я оторвала от себя очередной ментальный репей, а по классу прошла рябь смешочков.

– Ты, может быть, тогда и процитируешь, чтобы не быть голословной.

– Ну хорошо. Сейчас вспомню начало…

Я прокашлялась и настроилась. Стих нам не задавали ни этот, ни другой, но я играла на гитаре песню группы «Альфа». Пальцами перебирая в воздухе аккорды, я вспомнила первые строчки и запела:

– Достаточно, Царева! Хамства я не потерплю, – остановила меня классуха. Сиреновна не ожидала декламации внешкольной программы, но не могла признать свою неправоту.

– Вы путаете честность и хамство. Я не оскорбляю Есенина, не говорю о нем уничижительно и не даю оценку его жизни. Я прочла стих-автопортрет. Да, его нет в школьном учебнике литературы, но если мы изучаем творчество этого человека, то я считаю, что для понимания его личности нужно знать факты из биографии, исторические события того периода, ближайшее окружение, которое повлияло на поэта. И так про каждого.

– Прям про каждого, – ухмыльнулась Сиреновна.

– Да. Вот, например, Пушкин – наше все, но важно знать, что он в свое время был опасен для власти. Одним царем он был отправлен в ссылку за вольнодумие, а другим царем, наоборот, назначен первым поэтом страны и взят под крыло в качестве цензора. И изучать творчество Пушкина без знания, с кем он учился в Царском Селе, с кем дружил и кто из его друзей участвовал в восстании декабристов и был повешен, по меньшей мере глупо. Это не всестороннее изучение литературы, а скольжение по поверхности содержимого учебников. Мы это можем и сами сделать. На дистанте.

– И откуда такие обширные познания о Пушкине, помимо учебника?

– Мы с мамой в Петербурге были в музее-квартире на Мойке, где Пушкин провел последние годы жизни с семьей и последние минуты после трагической дуэли.

– Посещение музеев – это похвально. Но твои слова – лишь вольный пересказ. К тому же это все не по программе, – Сиреновна сжала губы в тонкую линию, на ее шее, как обычно случалось в моменты раздражения и волнения, проступили красные пятна.

– Почему же вольный пересказ? Мы в двадцать первом веке, цифровые технологии и все такое, – я подняла айфон, – у меня здесь все экспонаты, я записывала тезисы и видео снимала. Могу доклад подготовить об интересных и пикантных фактах биографии гения.

– О, давай, Сия, – подхватил идею Радмир и ткнул Женю в бок. Тот оторвал голову от телефона и присоединился:

– А что, реально интересно!

– Тишина в классе! Вам двоим слово я не давала! А ты, Царева, еще и тайно снимала в музее! Какой позор! Куда только мать твоя смотрела? Ах да, она же блогер! Сама, наверно, снимала втихаря, – Сиреновна ехидно крякнула и поправила очки на широкой переносице. Она уже считала себя победительницей в этом раунде. Как опрометчиво!

– Во-первых, не втихаря, а с разрешения экскурсовода. Мы с мамой, в отличие от вас, не оцениваем людей по себе. Во-вторых, мы не застряли в прошлом веке и пользуемся достижениями прогресса. Музей, кстати, тоже. Там панели цифровые и аудиогиды с наушниками. – Я отдышалась, чтобы продолжить, и проигнорировала поднятую руку Сиреновны: этот жест означал «замолчи». – И в-третьих, моя мама прежде всего писатель и предприниматель, а потом уже блогер. И ничего стыдного в этом нет. Вы снова устарели со своими поверхностными выводами.

– Царева! Вышла вон из класса!

– С удовольствием! Пушкина с Есениным, кстати, тоже частенько учителя выгоняли за смелые и непопулярные высказывания.

– Я сказала во-о-о-о-он! И двойка в журнал.

– Ой, Маргарита Петровна, поберегите наши уши, дальше по расписанию музыка. Будем по учебникам струнный оркестр разбирать. Итс соу треш.

Выходила я под неодобрительное цоканье одних и уважительное улюлюканье других. Зуб даю, третий протяжный «во-о-о-о-о-он» Сиреновны был слышен в соседних классах. Вот что значит человек не на своем месте. Ее бы крик записать на диктофон, а то такая сирена почем зря пропадает.

В коридоре я села на скамейку и расправила юбку.

«Средь людей я дружбы не имею, я иному покорился царству. Каждому здесь кобелю на шею я готов отдать мой лучший галстук»[8]. Мысленно я перебирала струны на своей шестиструнной подруге и напевала: «Каждая задрипанная лошадь головой кивает мне навстречу…»[9] Все, теперь привяжется.

Хорошая, кстати, песня. Есенину нравилось эпатировать публику своими выходками, нарушать границы тогдашних приличий. Думаю, маска хулигана давала ему свободу и раскованность в стихах. И в этом стихотворении прослеживается попытка прощупать, насколько эта маска срослась с его настоящей сутью. Это стих-автопортрет и стих-поиск. Ироничный и грустный. Не вижу даже намека на хамство. Было бы кому… что тогда, что теперь.

Я вспомнила, как в прошлом году Сиреновна по привычной схеме засыпала меня дополнительными вопросами, чтобы специально снизить оценку до «удовлетворительно». Ирония в том, что она меня постоянно критиковала за отклонение от выверенной школьной программы, а сама задавала вопросы не из домашних заданий. Я улыбнулась пустому коридору и вспомнила переделанные строки другого поэта:

В восьмом классе в третьей четверти у меня по оценкам выходила тройка. А дальше ведь оценка за четвертую четверть и годовая. Уж что-что, но литературу я знаю на пять. Меня занижение оценки уже не задевало, а вот маму накрыло капитально. Во всех путешествиях она всегда старалась нас с сестрами сводить в театр, музей, на выставки, экскурсии. Сама много интересных фактов рассказывала про людей, места и эпохи. Я несколько раз была с ней на международных книжных выставках в Москве, на презентациях ее книг и регулярно появляюсь на встречах книжного клуба в Тюмени. Там мы разбирали классику и современные книги, обсуждали экранизации разных периодов, нетленку и новое прочтение старого. И обязательно изучали факты из жизни авторов. Кого любил, с кем дружил, во что верил, чем тяготился… Люди собирались разных возрастов и взглядов, но всем было интересно и комфортно. Вот это я понимаю – экскурс в русскую литературу, а не вот это вот жалкое унылое подобие. И в прошлом году мама не выдержала. Прежде она никогда не ходила в школу из-за оценок, но в тот раз ее перемкнуло от возмущения такой наглостью и несправедливостью. Мама пошла к завучу, показала ей мои школьные оценки по литературе и мои детские наброски в стихах и прозе. Я раньше иногда писала, баловалась для себя. Мама говорила, что есть потенциал, его нужно пробуждать и взращивать, но с переходом в пятый класс я это дело забросила.

Завуч попыталась встать на сторону учителя, но мама была к этому готова и предложила независимую экспертизу моих знаний по литературе. В итоге я написала за неделю пять сочинений на согласованные мамой с завучем темы, их оценивали учителя русского и литературы из других корпусов нашей школы. По итогу почти все поставили мне «отлично» за литературу, было две четверки. Но главное – ни одной тройки и двойки. Завуч тоже прочла те мои сочинения и вызвала Маргариту Петровну на беседу за закрытыми дверями. Ни меня, ни мамы там не было, но мама уже знала исход и торжествующе сверкала глазами. За третью четверть у меня вышла в итоге четверка, а за год – пятерка. И вот начало девятого класса, непробиваемая Сиреновна идет по своей любимой дороге – самоутверждаться за счет ора и занижения оценок ученикам. Что с нее взять? Убогая. Один фиг: закончится либо очередным скандалом, либо ее заменой. Мне не хотелось доводить до этого в выпускном классе. Но это зависело не только от меня.

Через два урока у нас был русский. Значит, снова в этом классе и с этим преподом. Мы с Дашей и Викой вошли в класс первыми и застали отвратительную сцену. Возле стола классухи стояла девчушка, видимо, из параллели пятых классов: Сиреновна вела уроки и у них, и у нас. Хрупкие плечи опущены, руки безвольно повисли вдоль худенького тела. Она стояла вполоборота к дверям, и мне сразу стало видно, что ее лицо залито слезами.

Физиономия Сиреновны была багровой от крика. Увидев нас, она гневно сверкнула глазами и закашлялась, захлебнувшись своей же желчью.

– Подождите в коридоре! – проорала она нам, и Вика с Дашей попятились к двери.

Маленькая заплаканная головка повернулась к нам, и в глазах этой крохи я увидела немую мольбу. Я мгновенно вспомнила себя в пятом классе и шок от столкновения с новой школьной реальностью после четырех лет в уютной началке. Я тогда осталась один на один с человеком, который перевернул мое виденье о средней школе. С этой малышкой так не будет. Только не при мне.

Я подошла к ней вплотную и присела на корточки. Теперь наши глаза были на одном уровне.

– Привет, меня зовут Алисия. Я из девятого класса. А тебя как зовут? – Я старалась вложить в голос спокойную силу.

– Соня. – Она испуганно перевела взгляд на Сиреновну и снова посмотрела на меня.

– Ты почему плачешь?

– Царева, что ты себе позволяешь? Быстро вышла из класса! – рявкнула Сиреновна, и Соня вся сжалась.

Я понимающе улыбнулась Соне и встала. Одной рукой я взяла девочку за руку, второй перекинула ее рюкзак за свое плечо.

– Это что вы себе позволяете? Вы не имеете никакого права так орать на ребенка.

– Да ты даже не знаешь, что она сделала!

– Что бы она ни сделала, так нельзя. Поэтому сейчас мы выйдем вместе, чтобы Соня успокоилась и вы тоже.

– Соня, я не разрешаю тебе уходить. Мы не закончили, – перешла с крика на визг Сиреновна.

– Когда взрослый перекладывает ответственность на детей – это позор. Но когда педагог сваливает свою вину на учеников – это подлость и предательство. – Меня несло, я уже не могла остановиться. – Как говорит моя мама, такой взрослый не достоин называться учителем и считать себя человеком – лишь двуногим животным.

– Вот же дрянь! Много, смотрю, понимает твоя мама!

– Да уж побольше вашего. И в русской литературе, и в жизни.

– Хамка малолетняя! – Сиреновна вся тряслась.

– Вы снова путаете честность и хамство, – дальше продолжать не было ни смысла, ни желания. Мы вышли с Соней из ненавистного логова монстра, и я, не удержавшись, хлопнула дверью громче, чем следовало.

Соню тоже трясло. Я снова присела на корточки и прижала ее к себе. Молча. Без слов. Я понимала и чувствовала ее боль настолько глубоко, что изо всех сил сдерживалась, чтобы не разреветься. Это бы добило сейчас Соню. Держаться, Алисия! Все слезы потом. Когда маленькое тельце перестало содрогаться и всхлипывать, я отвела Соню в туалет. Она умылась и восстановила дыхание. Я протянула ополовиненную бутылку воды, и Соня жадно опустошила ее до дна. Лишь после этого на ее лице появилось подобие улыбки.

– Спасибо. – Она смущенно протянула пустую пластиковую бутылку обратно. Я взяла и тут же выкинула ее в урну.

– За такое не надо благодарить, Соня, – я искренне улыбнулась. – Мы с тобой друзья по несчастью: нам не повезло учиться красивому и могучему языку у жестокого монстра. Я прошла через подобное у Сиреновны. То есть у Маргариты Петровны, – я осеклась и поправила себя в моменте. Но Соня все услышала и хихикнула.

– Точно, Сиреновна, она так громко кричит! Но когда переходит на визг, это ужасно! – Соня забавно запрыгала на одной ноге, наклонив голову набок, словно вытряхивала из ушей застрявшие отголоски крика.

– Ты классная, Соня.

– Ты тоже, Алисия, а еще ты очень смелая. – Глаза Сони снова заблестели, и я погрозила ей шутливо пальцем.

– Побереги свои нервы. Поверь, я знаю, в какую мегеру превращается Маргарита Си… Петровна. Но она не стоит твоих слез и страданий. Вот что, Соня, пойдем к завучу и все расскажем.

– А это обязательно?

– Нет. Но ты должна понимать, что злу надо давать отпор. Если сейчас не рассказать завучу и твоему классному руководителю и не обозначить свои границы, то этот ужас продолжится. И обязательно надо рассказать родителям. Можно по телефону, но если ты уже успокоилась, то лучше дома. А сейчас выбор за тобой, Соня: дать отпор монстру или смириться с ролью жертвы. Решай. В другой раз может никого не оказаться рядом, и ты должна научиться справляться сама. Для этого нужно лишь твое разрешение себе.

– Я решила, – сжала кулачки Соня, – пойду к завучу и все расскажу. Только ты можешь пойти со мной?

– Вот и умничка. Конечно, я пойду с тобой. – Прозвенел звонок на урок с большой перемены. – Я бы тебе в любом случае составила компанию, а тут еще и на русский в логово монстра можно не пойти. Комбо.

* * *

Я сидела в раздевалке, прижавшись спиной к стене, и смотрела блуждающим взглядом на пестрые куртки и пальто. Как и обещала, я проводила Соню в кабинет завуча, первой рассказала об увиденном и том, что случилось при мне. Я держала Соню за руку все время, пока она говорила, периодически запинаясь и начиная заново. К беседе присоединился соцработник и классный руководитель Сони, которую я раньше в школе не видела. Новенькая, после института. Мне нравились ее настрой и действия. Она увидела, что Соня держит меня за руку, и, сев с другой стороны, положила свою ладонь ей на ногу, обозначив, что она с ней и на ее стороне. Мысленно я порадовалась за Соню. Она в хороших руках. В целом разговор прошел адекватно, без лишних эмоций, навешивания ярлыков и обвинений. Нас выслушали, задали уточняющие вопросы, сделали заметки и сказали, что разберутся в ситуации и обязательно поговорят с Маргаритой Петровной. Уже выйдя из приемной, я еще раз обняла Соню и попросила все подробно рассказать родителям. А ее классной руководительнице порекомендовала попросить родителей Сони прийти в школу и написать письменное заявление по данному инциденту. Молодой педагог согласно кивнула и сжала мою ладонь с тихим «спасибо». Мне не могло показаться: в ее глазах я увидела искры. Это была всепожирающая ярость по поводу ситуации и протест против подобного поведения в отношении ее ученицы.

Это хороший знак. Значит, не все потеряно в этой альма-матер треша и раздора.

Я представила, как через четыре года наша Маргоша может оказаться в такой же ситуации, перейдя в среднее звено. И мне очень важно верить, что она не останется один на один с несправедливостью и жестокостью. И что в целом в скором времени в нашем обществе каждый ребенок станет, наконец, чувствовать себя безопасно, под защитой взрослых, а не находиться в плену их извращенных манипуляций и безнаказанного сливания агрессии. А пока в ожидании прекрасного далека улыбаемся и машем. Я смахнула стекающие по щекам слезы.

Меня немного морозило. Мама говорит, что это естественная реакция организма после выброса эмоций и психической энергии. И такое уже бывало со мной не раз. Но сегодня добавились новые ощущения. Меня тошнило от горечи и вновь растрескавшейся надежды на понимание и поддержку друзей. Не после, а в моменте. В конце сегодняшней омерзительной пьесы в трех актах нужен был антракт. Аппетита нет. Настроения тоже. Здесь, среди рядов молчаливой одежды, я могла отдышаться до окончания урока русского. Это мое убежище, некое подобие лисьей норы, где меня не ищут. Хотя друзья детства в такие моменты меня, похоже, вообще нигде не ищут. Они словно до сих пор остались в песочнице, предпочитая беззвучно отойти в сторону под раздирающий крик тишины и собственного молчаливого равнодушия. Им давно стало привычно давать мне сначала справиться самой, а затем отдышаться под удобное объяснение «ей нужно побыть одной». Прямо там, сидя на полу в раздевалке, я зашла в лисью онлайн-нору и опубликовала третий пост.

«Давайте не будем вмешиваться и дадим ей побыть одной. Она сильная, и она справится».

Чушь.

Сколько раз я это слышала. Красивая фраза, маскирующая отсутствие реальных действий и помощи.

Поверьте, никому это не нужно.

Когда больно. Когда страшно. Когда мерзко.

Никому это не нужно – побыть одному.

Даже выть на луну лучше не в одиночку. Но…

Уж лучше быть одному, чем среди равнодушных и трусливых.

Только вот можно ли таких людей считать своими – теми, кто, как в классике, «и в беде не бросит друга никогда…»?

♥

Комментарии