После зимних каникул выход в школу – пытка. Словно надо вылезти из-под теплого одеяла в мороз. Лениво и холодно. А когда с первого дня ставят по шесть-семь уроков, то вообще тоска. Первую учебную неделю я втягивалась в процесс. На второй начались добавочные консультации, и педагоги продолжили кошмарить параллель девятых классов предстоящими ОГЭ.

На последнюю пятницу января назначили родительские собрания. В нашем классе, помимо классухи и профильных педагогов, было велено явиться родителям вместе с учениками. Мама увидела в этом попытку провести показательную порку при всех и потребовала в чате присутствия на собрании завуча. Сообщение два дня оставалось без ответа, на повтор ее требования Сиреновна написала в чате: «Я передала вашу просьбу руководству».

Я заранее чувствовала, что собрание будет отвратным. Мне было не страшно, но мерзко и противно. Избежать нельзя – придется через это пройти. Родители заверили, что пойдут оба, и готовились к этому мероприятию как к важнейшим переговорам с недружественной стороной. В среду утром, за два дня до собрания, я застала их забавный диалог на кухне за завтраком:

– Мужчинам не идет молодость. Вы с возрастом хорошеете. Даже седина идет. А среди женщин седина к лицу только маме Илона Маска.

– Ну зачем так самокритично, ты у меня в любом возрасте красавица, и даже с сединой.

– Фу-у-у. Попытка сэкономить на салоне красоты и моем косметологе не засчитана! Кстати, я сегодня иду на маникюр, окрашивание волос и бровей.

– Ты же недавно была.

– Прикинь, ногти и волосы после сорока продолжают активно расти.

– Не могу сказать, что рад этому. У нас в семейном бюджете уже давно появилась отдельная статья расходов: «Женские волосы и ногти», но она постоянно растет в арифметической прогрессии.

– Скажи спасибо, что не в геометрической. Подожди, девочки подрастут, и там добавится еще несколько занятных статей.

– Ага, они так стремительно растут, что как бы у меня статья не появилась. За отстрел несанкционированных женихов. Видел на новогодней дискотеке. Выстроились в ряд на школьном крыльце…

– Фу-у-у. Олег, ну зачем нам такие дикие методы? Мы же гостеприимные русские люди.

– Да?

– Ты нарываешься.

– Ты же против оружия.

– Огнестрельного без допусков и разрешения – да, но мой язык-бритва всегда при мне.

– Ауч.

– Так вот я в кого такая острая на язык, – я обнаружила себя и вошла в кухню. Родители ничуть не смутились тому, что были подслушаны, и продолжили свою милую словесную баталию.

В четверг после ужина мы пили чай с листьями малины и черной смородины, которые вместе собирали летом на даче. По телу разливалось сонное тепло. Зимой оно напомнило мне о летних днях. Скоро весна. Но сперва надо одолеть пределы замерзшей неадекватности. Во всех смыслах. Родители дали короткие наставления перед предстоящим шоу. Как обычно, ключевое напутствие было от мамы:

– Сия, мы за тебя и с тобой, что бы ни случилось. Ты знаешь это, но повторить не будет лишним. Завтра я уеду рано, и мы встретимся уже в школе. На собрании ты можешь говорить все, что посчитаешь нужным.

– Девочки, мы со всем справимся, – добавил папа и посмотрел на дочь. – Главное, без оскорблений. Договорились?

– Да, конечно.

– А вот я не обещаю, – грустно улыбнулась мама и крепко обняла меня. – Не хочу нагнетать, но у меня какое-то тяжелое предчувствие. Тебя я в обиду не дам, будь уверена, но если эта твоя классная снова перейдет черту, да еще и при всех, я за себя не ручаюсь. Пара оскорблений могут вылететь в приступе яростного возмездия.

Папа семейства устало покачал головой и вышел из-за стола. Он закрыл за собой дверь в спальню и еще долго говорил по телефону, прежде чем лег спать.

* * *

Первые пятнадцать минут собрания прошли сносно. Сначала классуха выразила недовольство нашим внешним видом: что бы мы ни надели, это всегда неудовлетворительно и возмутительно. Хотя, по правде, наш класс ходит по форме. Затем на интерактивную доску были выведены итоги пробников ОГЭ. Сиреновна жаловалась родителям на наше разгильдяйство, отсутствие мотивации и, несмотря на высокие результаты пробника по русскому, выразила недовольство нашими стараниями, потому что мы якобы можем и лучше. Я набрала тридцать два балла – не хватило одного до отличного результата, но я была довольна. Затем предоставили слово учителям-предметникам. Ольга Владимировна вела матешу, она расстроилась количеством двоек по пробнику, заверила, что мы будем это прорешивать и разбирать, но в целом похвалила наш класс и поблагодарила присутствующих родителей за наше воспитание. Я тоже нарешала на двойку, но мы с мамой громко хлопали словам Ольги Владимировны, и мама, встав, выразила ей обратную благодарность за достойное отношение к ученикам и неравнодушие к их достижениям и неудачам. Сиреновна отшатнулась от маминых слов, как от пощечины, и предоставила слово химичке, географичке и биологичке. Аплодисментов больше не было никому.

– Давайте-ка вы начнете заставлять своих деточек учиться как следует. – По классу пролетело неодобрительное «У-у-у-у». Это биологичка начала и закончила свой спич. Ее мятая бесформенная рубашка перекошенно свисала, а засаленые волосы закрывали половину лица. Мы к ее виду уже привыкли, но родители были шокированы. Дальше ей сказать не дали. Мама вскочила с места.

– Давайте-ка вы для начала смените тон и вспомните, где находитесь. Перед вами сидят девятиклассники, граждане Российской Федерации, которые уже получили паспорта и из которых летом многие уже по-взрослому подрабатывают. Здесь находятся родители ребят. Относитесь к нам с уважением. Вы школьный педагог, а не надзиратель. Если мы хотим, чтобы ребенок захотел учиться, то важно мотивировать, а не оскорблять унизительными формулировками и заставлять. Так вы делаете только хуже и усиливаете сопротивление. Я реально в шоке: вместо того чтобы помочь ребятам раскрыть потенциал и расправить крылья, вы их пытаетесь опустить на дно. И при всем моем уважении к школьной форме, – мама посмотрела на Сиреновну: ее губы сжимались все плотнее и плотнее, – если вы требуете от учеников строгого соблюдения требований, то и педагоги должны соответствовать дресс-коду. Такая неопрятность и тон недопустимы.

– Что вы тут устроили? Одним хлопаете, других отчитываете. – Сиреновна метала глазами молнии, но они не долетали до мамы. Начиналась битва. – Я не позволю в моем присутствии так разговаривать с учителями.

– А я в вашем позволении, Маргарита Петровна, не нуждаюсь. Мне понятны и мои права, и мои обязанности, я их соблюдаю. Предлагаю и вам с коллегами вспомнить, что все требования работают в обе стороны, иначе они малоэффективны, тем более с подростками. – По классу пролетел гул одобрения.

– Вам бы только бунтовать! Лучше бы воспитанием дочери занялись – дурной пример заразителен! Она уже вовсю тут пытается установить свои порядки. Даже врать не стесняется.

– У вас есть доказательства моего вранья? – я спокойно задала вопрос с места.

– Вот еще, делать мне нечего! Достаточно моего слова.

– Нет, недостаточно, Маргарита Петровна.

Для вас не существует понятия справедливости, лишь аргументы и ложные обвинения. Слушать чьи-либо доводы вам слишком утомительно и раздражительно, ведь если вы для себя что-то решили, то вам наплевать на горстку учеников, а уж на одну меня – тем более. Но вы меня оклеветали перед всем классом, и я требую либо доказательств, либо забрать свои обвинения назад как минимум.

– Учитель всегда прав, и точка. Давайте не отвлекаться на глупости. – Мама Денисова брезгливо сморщила губы, глядя на нас с родителями, будто мы чумные. Это были стоп-слова, от которых у меня срывает крышу. Теперь я встала, игнорируя запрет Сиреновны. Мне уже было все равно, кто и что подумает, гораздо важнее было высказаться и быть если не понятой, то хотя бы услышанной теми, кто все эти годы был внутри ситуации, и теми, кто вообще не в курсе, что тут у нас творится.

– Буллинг – это не круто. Травля – это не круто. Лучше даже не начинать, если не умеешь останавливаться. Один сказал, другой поддержал, третий заржал, четвертый обозвал, пятый погнал и наврал. Завирусилось. И вот уже все в курсах, но все вырвано из контекста и пересказано, а значит, переиначено. И по факту это ломает даже сильных. Но также факт в том, что такое может случиться с каждым. Я с этим впервые столкнулась в пятом классе, справилась тогда и после еще не раз. И продолжаю справляться. А ты? – Я почти процитировала один из лисьих постов, но мне было совершенно пофиг, разоблачат меня или нет. Я посмотрела на Денисова и перевела взгляд на Сальникова. – Или ты? Уверены, что вывезете? Уверены, что ваши родители выстоят против системы и позиции «Учитель всегда прав»? Выжить любой ценой – это не значит подставить то щеку, то друга.

Я обвела класс взглядом. Такое разнообразие эмоций читалось на лицах. От недоумения и шока до презрения и сострадания. Я отдышалась и закончила, переведя контрольный взгляд на классуху. Ее шея и переносица уже покрылись багровыми пятнами.

– Жизнь и честь ученика для вас ничего не стоят, Маргарита Петровна. А вот электронная отчетность – это ваше все. Вы же даже длину наших юбок линейкой измеряете.

– Ты что несешь, Царева?!

– Несут курицы яйца. – Теперь встала мама и стала сверлить взглядом классуху. – У моей дочери есть имя, и как минимум в присутствии родителей фамильярничать некорректно и непрофессионально. Алисия говорит как есть, и будьте любезны сохранять адекватность и не затыкайте рот ученикам. Иначе зачем вы устроили это собрание таким расширенным составом? Проводить публичную порку несовершеннолетних я вам не позволю! А вот право высказаться и быть услышанным сегодня есть у всех. Когда проблемы замалчиваются, это позиция страуса; когда родители или педагоги выгружают эмоции, но не проживают их, это принцип контейнирования, слива пассивной агрессии. Задача же взрослых – научиться самим и показать детям как справляться с эмоциями. Не избегать, не истерить, а проживать. И научить этому нельзя по учебникам, только тренировкой и своим примером адекватной реакции на разные ситуации. Конструктивная критика как диалог – это важная часть образования и обмена мнениями. Услышать, проанализировать и поискать возможность найти объединяющее. Продолжай, Сия.

– Вы преподаете литературу и русский язык, но по факту имеет место равнодушная муштра и натаскивание на результат по ОГЭ для отчетности и премии. А кто из нас что понял, что чувствует, чем интересуется, к чему стремится – вам совершенно безразлично. Вы нас постоянно затыкаете, вмиг обесцениваете любую информацию, которая не вмещается в учебник литературы. Этого ведь в отчетах не требуется.

– Я не намерена это слушать! – перешла на крик Сиреновна. – Ни тебя, ни твою мать.

– Не смейте повышать голос. – Теперь не выдержал и встал папа. – Жена меня значительно моложе, а мы с вами, Маргарита Петровна, примерно одного возраста. Это раз. Я сам из династии педагогов и знаю всю систему изнутри. Это два. Вы здесь перед множеством свидетелей нарушили не только должностные инструкции, но и гражданские права учеников, что доказуемо. Это три. Я вам запрещаю подобным тоном говорить с моей женой, моей дочерью и другими учениками. Вы не имеете на это никаких прав: ни как педагог, ни как человек. Это четыре. Возьмите себя в руки и прекратите уже этот спектакль. Противно присутствовать. Это пять.

– Да как вы смеете? Ну и семейка!

– Олег, уберите отсюда своих женщин, – школьный библиотекарь и мама одной из наших отличниц развернулась к папе. – Вы разве не видите, как они действуют на Маргариту Петровну?

– Что значит «уберите своих женщин отсюда»? – Мама Миланы аж захлебнулась воздухом от возмущения. – Это что, вещи, лишенные мнения и голоса? Ну вы даете!

Я посмотрела на маму. Она была уже в состоянии праведной ярости. Я молчала, потому что в таких ситуациях лучше не отсвечивать и дать ей возможность расставить всех и всё по местам. Папа нежно улыбнулся, погладил маму по тыльной стороне ладони и сел, а мама продолжила:

– Вы что тут устроили? Это школа или колония для несовершеннолетних? Тут получают образование по государственной программе или учат выживанию в беспределе в стиле девяностых? Вы в своем уме – позволять себе такой тон и такую форму обращения? Если вы так себя ведете при свидетелях, то я могу представить тот произвол, который безнаказанно творится в наше отсутствие. Так вот. – Мама была прекрасна в гневе, как богиня возмездия, не меньше. Класс притих, мама продолжила уверенным тоном: – Больше этого не будет. Вы прекратите прямо сейчас преследовать мою дочь и других учеников. Прикрываться поддержкой лицемерных коллег у вас больше не получится. Также в вашем случае не работает постулат «Учитель всегда прав», потому что к вам он не относится. Вы не учитель – вы педагог. Вину ученика надо доказать прежде, чем публично озвучивать. Презумпция невиновности действует в обе стороны, а не только в вашу! Доказательств вашей бесчеловечности у меня более чем достаточно и для школьной администрации, и для департамента, и для прокуратуры, если понадобится. Я не знаю, о чем вы говорите на уроках о важном, но сейчас вы все меня, пожалуйста, выслушайте и не перебивайте. В школах как части общества степень напряжения разная, зависит от администрации и педагогического состава, от желания контактировать с родительской общественностью и слышать учеников. Уважение и безопасность – вот что обязаны обеспечить детям в стенах школы. Увы, это сегодня в остром дефиците и по отношению к ученикам, и по отношению к педагогам. Стоит просто зайти в туалет для учеников – и сразу видно, куда ребята спускают накопленное напряжение: кабинки без дверей, проломленные двери, сломанные бачки унитазов, отсутствие туалетной бумаги. Это иллюстрация того, как дети чувствуют себя здесь. В детских домах и тюрьмах много такого – физическое проявление внутреннего напряжения через разрушение и протест гнету. В школах, где в приоритете отношения между учителями и учениками, такого противостояния и напряжения нет. Там атмосфера добрососедства и творчества. А где успех и оценки для галочки на первом месте, там стресс и наэлектризованность в воздухе, а значит, однозначно выплеск агрессии присутствует. Мне даже дышать здесь тяжело, а дети по шесть – восемь уроков пять дней в неделю в этом токсичном рассоле маринуются. Так вот, когда захлестывают сильные эмоции, люди в большинстве хотят быть со своими против чужих, хотят быть правыми. Эта энергетика захватывает целые коллективы и откатывает в животные стратегии. Инстинкт выживания у большинства сильнее и острее, чем желание эволюционировать. Поэтому быть правыми для многих важнее, чем быть справедливыми и счастливыми. Я понимаю, что тяжело сохранить устойчивую нейтральность в ситуации давления и стресса, когда вокруг хаос и разобщение. Но именно в таких ситуациях важно оставаться че-ло-ве-ком. Это не означает бездействие, лицемерие и отсутствие позиции. Люди, работающие в гуманитарной сфере, обязаны объединять, воспитывать нравственность, взывать к светлому, закладывать истинные смыслы и ценности, пробуждать совесть, а не спрашивать, есть ли она. И уж точно не размахивать перед учениками и родителями прогнившими установками «учитель всегда прав», «ребенку не стоит верить», «мало ли что сочиняет вам дома ваш подросток». Это же просто дно. Взрослый человек – и тем более педагог – должен понимать, что проблемы не решаются путем исключения, затыкания или удаления. Типа мне кто-то не нравится в семье или коллективе, давайте его забаним. Нет. Так не работает. Этот неудобный есть, он живой! Мы живем не в мире книжных эльфов и орков, люди сложно устроены, не стоит всех грести одним гребнем и удобными шаблонами. Позиция «Я старше и у меня большой стаж, и только поэтому я всегда прав» выдает инфантильную и незрелую личность. Пока не поздно, Маргарита Петровна, включите голову и сердце, услышьте камертон совести внутри себя. Иначе не всплывете.

Мама вздохнула и оперлась обеими руками на парту, ей было плохо, но она вновь подняла голову, обращаясь теперь к моим одноклассникам в полной тишине:

– Ребята, со многими из вас мы с начальной школы вместе, и вы знаете, что в любом конфликте я разбираюсь прежде, чем сделать вывод, но всегда встаю в поддержку вас, молодого поколения. Никогда прежде не просила, но сейчас я прошу: поднимите руки те, кто готов подтвердить, что в сторону Алисии неоднократно и необоснованно со стороны Маргариты Петровны были ложные обвинения, дополнительные вопросы не по теме урока, занижение оценок, крик при всем классе, переходящий в недопустимый формат общения между педагогом и учеником.

Звенящая тишина в классе достигла такого пика, что я думала: у меня лопнут перепонки от напряжения. Внутренние диалоги с совестью длились, по ощущениям, секунд пять, а может, целую вечность. Затем тут и там послышались вздохи. Первой поднялась рука Радмира, почти одновременно подняли руки Женя и Даша, за ними Вика с Миланой. Анечка Ташкент, Хабибка и еще, еще. Даже наша тихая Овсянка, боязливая Лидочка Овсянникова, подняла руку, несмотря на то что мать одергивала ее за рукав. Я опустила глаза на парту и усердно начала разглядывать поверхность, чтобы только не разреветься от переполняющих эмоций. Сиреновна поверженно рухнула на свой стул и объявила собрание оконченным. Родители и одноклассники молча покидали гнетущую атмосферу класса. Всем хотелось на воздух. Позже, дома, папа сказал, что насчитал четырнадцать.

Четырнадцать рук.

Четырнадцать голосов.

Четырнадцать честных и смелых сердец.

Остальные либо испугались, либо уже настолько пропитались маринадом лицемерия, что не могли отличить добро от зла и сделать выбор. Либо тупо отсиживались с позицией «Моя парта с краю, дайте досидеть в сторонке». И это самая гнилая позиция. Разлагающее все вокруг и внутри без-раз-ли-чи-е.

* * *

На кухне Царевых горел мягкий приглушенный свет. Город давно погрузился в темноту, время перетекло за полночь и разлило по домам сонный ритм. Тата и Маргоша смотрели персональные сновидения в своих кроватях. Отец семейства сконцентрированно набирал что-то на макбуке. Сия допила очередную кружку зеленой матчи, пытаясь запить горечь от собрания, вымыла посуду и ушла к себе. У нее не было сил ни на что. Она написала лишь две строчки в лисьем аккаунте:

Если долго и безучастно смотреть на грязь, она начинает смотреть в ответ и проникать в тебя…

Едва коснувшись головой подушки, она крепко уснула и провалилась в лисью нору. А в ванной комнате плакала Ирина. Сперва она ожесточенно терла себя щеткой, словно смывая следы грязного бесчинства одних взрослых людей по отношению к своим ученикам и безразличия к своим детям других. Затем она долго лежала с закрытыми глазами в наполненной ванне с морской солью. Она не рыдала, не истерила, не заламывала руки и не устраивала спектакль. Слезы боли от несправедливости скатывались по ее красивому и уставшему лицу. Она с детства сталкивалась с подобным, когда искалеченные взрослые травмируют детей вместо того, чтобы разобраться со своими шрамами и стать зрелыми. Она с детства мечтала, что доживет до того времени, когда в обществе травля и буллинг перестанут быть нормальными и одобряемыми, молчаливо игнорируемыми. Она за это боролась и будет продолжать сражаться, как может: на страницах своих книг, на родительских собраниях, на созвонах со своими учениками, на женских ретритах и, конечно, в разговорах со своими маленькими женщинами и их друзьями. Она обязательно продолжит сражаться за истинную свободу от морока, пока есть силы. Но сейчас, после мощного выброса кортизола и других гормонов, Ирина остро нуждалась в паузе и восстановлении.