Не успел я дойти до края плитки, исследуя окружающие новые запахи, как дверь резко захлопнулась с противным скрипом и щелчком. Я попался! Ловушка! В два прыжка оказываюсь у двери, прошу, кричу, даже требую, чтобы меня впустили обратно, царапаю гладкую поверхность, бьюсь головой, но всё тщетно. Меня не слышат. Не хотят слышать. Остервенело пытаюсь снова впустить когти в скользкое противное дерево. Ну поддайся же! Откройся!

Дверь продолжала игнорировать мои просьбы. Не знаю, сколько времени прошло с момента совершённой мною глупости, но за окном успело потемнеть. С темнотой страх усилился. Чтобы его унять, нужно что-то делать, хотя бы двигаться. Лапы бежали сами, ими управляло отчаяние. Зачем-то направился наверх. Здесь, кроме незнакомых дверей, не было ничего. Эти три пахли для меня неприятно. Вдруг одна из них заскрипела. Пребывая в отчаянии, я даже не расслышал за ней тяжёлые шаги. Чьи это шаги? Кто этот человек? Сильный испуг от возможной встречи с неизвестными людьми заставил сбежать. Меня несло всё дальше и быстрее вниз-вниз, мимо двери Хозяйки. Предательская одышка заглушала даже звук грохочущего где-то в ушах сердца: в глазах мелькали стены, ступени, полутьма, стены, ступени, полутьма. Ещё ниже я внезапно наткнулся на другую, большую и серую дверь из металла. Она закрыта, я в тупике. Но напротив есть небольшое пространство справа от ступеней, по которым я спрыгнул. Оно подозрительно сужалось. Не тратя драгоценные секунды на размышления, прячусь в дальний тёмный угол. Надо затаиться. Пытаюсь дышать как можно тише, чтобы не обнаружить своё присутствие. Кто-то продолжает спускаться. Словно идёт за мной по следу. Шаг. Шаг. Снова. Человек. Добрый ли он? Что он сделает, если меня заметит? Нет, лучше не рисковать и не высовываться.

«Х-с-эмяр, сделай так, чтобы я смог вернуться домой, чтобы ничего не случилось. Моя Хозяйка, она, наверное, будет плакать… Мне нельзя её лишиться!» – молил я своего бога, раскаиваясь и проклиная собственную глупость. Тем временем чьи-то большие ноги медленно прошли к двери. Так медленно, что я удивился, неужели мне только показалось, что меня преследуют? Серая огромная пасть улицы разверзлась. Резко подуло. Совсем холодно и сыро, я дрожу, но ничего не могу сделать. «Наружа» и неизвестность изводили.

– Где же ты?! – спрашиваю я у полумрака и закрываю глаза. Остаётся только надеяться и ждать.

Сколько прошло ног? Я запутался и устал считать. Голода не чувствую, но страшно хочется пить, наверное, от пережитого. Поначалу я даже надеялся, что Бабушка сама будет меня искать, когда обнаружит моё долгое отсутствие, но время шло, а за мной никто не спускался. Заметила ли она, что меня нет? Или радуется тому, что глупый кот сам ушёл? Могло ли быть это всё специально?

В очередной раз серая пасть улицы открылась, впустив холодный воздух и отвлекая от невесёлых мыслей. Человек быстро прошёл вверх. Я чувствовал, как сильно замёрз и устал, мои глаза слипались. Она меня будет искать, Х-с-эмяр? Нужен ли я ей? Моё застывшее ухо чешется и слышит, как где-то отдалённо щёлкает дверь. Кто-то, судя по долетавшим звукам, побежал сначала наверх, потом вниз. «Куда ты бежишь, за кем гонишься?» – проносится у меня в голове, когда я начинаю чувствовать знакомый запах трав и молока.

Тем временем женщина снова оказывается на улице, под тусклым светом фонарей мелькая из стороны в сторону. Что ты делаешь, когда «наружа» такая тёмная, глупенькая? Где твоя тёплая шкурка? Там так холодно, ещё холоднее, чем здесь… Но женщина не успокаивается. Она кричит, словно зовёт кого-то.

«Кого ты потеряла?» – словно в полусне мысленно задаю я вопрос, даже не надеясь на ответ.

– Ц… Це… – доносится до меня из серой железной пасти вместе со свежестью ночного воздуха. Что-то знакомое… Голос приближается, теперь я слышу его отчётливо, я не ошибся, мне не показалось. Это была Она!

– Где ты, солнце? Где ты? Це-е-езарь?! Вернись, вернись, я прошу! Я тебя не отпускаю. Цезарь?! Кс-кс-кс…! Цезарь, где же ты?! Я прошу! Боже, пусть он будет жив… – Она влетает в полутьму, в её голосе, гулко раздававшемся вокруг, слышна истерика, значит, она тоже боится.

– Хозяйка… – слабо мяукаю, выдавив из последних сил, это далось мне нелегко, хоть бы она услышала.

Но ей оказалось достаточно этого писка, она молча вернулась вниз и ослепляюще посветила каким-то холодным огоньком мне в глаза.

– Цезарь! Моё солнце! Я нашла тебя… – хрипит она, присев на корточки и медленно вытянув руку в мою сторону, двигается ко мне.

– … – у меня нет сил отвечать. Где-то в подсознании всплывает мужчина, который брал меня так за загривок, а потом выкинул из дома. Я зажмуриваюсь.

– Я здесь, мой хороший… – говорит она тихо, а пальцы тем временем привычным образом сомкнулись на холке. Она резко прижимает меня к себе. – Как я испугалась! Боже, спасибо! – продолжает шептать она, быстро поднимаясь со мной наверх.

И я, дурак, ещё боялся, что она меня оставит?! Думал, что не любит, что забудет или вообще не заметит?! Как горько она плачет, как переживает – чужие так не могут. Да я самый последний глупый кот на земле! О, этот благословенный запах молока. Хозяйка не могла меня оставить. Нет. Со страху чего только не надумается и не примерещится. Теперь я не буду сомневаться. Она меня любит. Как я боялся. Как мне было страшно… Мысленно обращаюсь к ней, когти сами вцепились в её тонкую шкурку: «Не отпускай меня».

Словно драгоценность, меня уложили на мягкое кресло и укрыли. В комнате было даже уютнее, чем обычно, под тяжёлой тканью я быстро согрелся и успокоился, вытянув уставшие грязные лапки. Тем временем Хозяйка уже вовсю хлопотала на кухне: куда-то наливается вода, что-то булькает и шипит на огне, разнося при этом по дому аппетитные запахи, насыпается еда в мою миску. Стоп. Еда. В мою миску. Тут только я вспоминаю, что ужасно голоден, поэтому спрыгиваю с тёплого места и иду на зов приятных ароматов. Пришло время вкусно поесть вместе, и пусть весь мир подождёт.

Сегодняшнее происшествие, пока я с упоением хрустел, растворялось, оставаясь за дверью, там, в неприятной «наруже». Я настолько увлёкся ужином, что доел его втрое быстрее, как в той старой присказке, и даже попросил добавки. И куда только девалась моя приличность и скромность? Брюхо знатно раздалось в объёмах и приятно потяжелело. Здесь и сейчас, рядом с родной душой, произошедшее кажется плохим сном, растаявшим на рассвете, а вечер превратился в один из наших обычных вечеров, то есть был наполнен добром, спокойствием и уютом.

После трапезы меня ждали умывательные процедуры: чем-то влажным мне протирали грязную шерсть, нацеплявшую пыли за сегодня, особенно усердно натирали лапы, которые на глазах становились белее. Сегодня обошлось без ванны, что не могло не радовать такого, как я. Хоть и ходят слухи о том, что есть в нашем кошачьем роду любители воды, которых из неё за хвост не вытянешь, но мы с Бонифацием в своё время решили, что это всё враньё и пустословие: не может нормальный кот любить холодную противную мокрость, не может, и всё тут!

Чистого и наглаженного меня женщина оставила отдыхать на кресле, сама же умостилась на диване с привычными стопками бумаги, исцарапанными чем-то тёмным и непонятным. Это её обычное ежедневное занятие: всматриваясь в каждый листок, она что-то карябала на нём, попеременно то улыбаясь, то хмурясь, украдкой посматривала на меня, а я в это же время подглядывал из-за прикрытых век за каждым её движением и мирно засыпал. Так и подходит к концу вечер в полной тишине, изредка нарушаемой звуками шагов старушки за стеной. Крадучись, приближается полночь, значит, скоро мне заступать на службу. Зло не даст передохнуть, не сжалится, наоборот, только сильнее ударит, когда ты слаб и не готов. Поэтому я буду готов всегда и несмотря ни на что.

Тем временем Хозяйка приготовилась ко сну и потушила свет, а я сразу сменил положение и спрыгнул с кресла, чтобы улечься ей в ноги. Тут я дождусь момента, когда она заснёт. Как только её дыхание выровняется, станет глубоким и совсем неслышным, придёт время вставать и караулить её отдых. А пока темнота сгущается в комнате, я медленно поворачиваю голову в любимый угол и жду появления одного моего знакомого. И точно в эту минуту воздух снова наполнился запахом сырости и хвои, чёрные огромные глаза посмотрели на меня.

– Доброй ночи, Леший.

– И тебе добра, Лохматый, – заскрипел недовольно собеседник, тенью усаживаясь на кресло. – Ты чего сегодня учудил, а? Зачем всех на уши поставил?

– Я никого на уши не ставил… – начал было оправдываться я. – Да как бы я это сделал? У меня лапки, вот… – показываю ему глазами на свои, чтоб он понял, что я не виновен.

– Неуч, говорю ж. Выражение это такое. С человеками живёшь, а не знаешь… Ну что, предупреждал я тебя, чтобы ты не думал о «наруже», бестолочь?

– Предупреждал, – виновато произношу я. Да уж, точно заслужил звание бестолкового сегодня.

– Ну а ты? Куда попёрся? Что тебе там надо? Нормальные коты ни за какой «Китикас» не покинут новообретённый дом, а ты радостно убежал и даже не услышал, как я тебя звал обратно. Не услышал же?

– Не услышал… – Я удивлённо посмотрел в эти огромные глаза.

– Сдалась же тебе эта «наружа»! Я сегодня чуть не проявился перед глазами у человеков из-за тебя, понимаешь? Думал, как тебе помочь, а ты всё своё счастье собственными лапами чуть псу под хвост не отправил. Ты понимаешь, дурья голова, что другого раза, может, не будет? И в следующий раз тебе не повезёт так, как сегодня?

– Понимаю, – проговорил я тихо. От того, что говорит собеседник, не по себе, словно душу кто-то переворачивает.

– Что ты понимаешь? Заметил ли ты, что связь твоя с Хозяйкой истончилась и чуть не лопнула?

Я резко дёрнулся, как ошпаренный, и посмотрел в сторону спящей. Между нами совсем слегка сверкала тоненькая паутинка. В нескольких местах она была настолько прозрачной, что, казалось, малейшее дыхание ветра вот-вот разорвёт её. Раньше она действительно была толще, она никогда не выглядела такой опасно хрупкой. Что же я наделал?

– Ещё бы немного… – Голос мой предательски слабеет.

– Вижу, что понимаешь теперь. Да, если бы она не успела тебя найти, судьба бы разорвала вашу связь, а это значит…

– Я лишился бы хозяина и имени. Проклятье брошенного кота, – договорил за него я, внутренне содрогаясь.

Темнота в кресле ещё больше сгустилась, словно кивая, а косматые лапы обхватили ручку кресла: так он делал, когда волновался.

– Сегодня всё обошлось, но теперь в вашу судьбу могут вмешаться. Будь аккуратен впредь, а то не спасут тебя ни твой кошачий бог, ни даже то, что ты станешь фамильяром. Ну что, ещё пойдёшь в свою «наружу», Лохматый?

– Никогда, – произнёс я, посмотрев в сторону теперь ненавистной двери.

– То-то же. Эх, молодо-зелено, никогда не слушаются, а как дел натворят, так глаза выпучат и помощи ищут, – произнёс он впервые за ночь более милостивым тоном. – А будешь себя так вести, фамильяром никогда не станешь для неё, – показал он своей лапой в сторону женщины.

– Да кто такой этот фамильяр?

– Кто-кто?! – передразнил он меня. – Защитник, спутник, связанный с душой хозяина.

– Вот это да, впервые слышу, что значит быть фамильяром.

– В твоей тёмности уже давно не сомневаюсь.

– Я не тёмный, а бело-рыжий! – возразил я в недоумении.

– В данном случае имеется в виду твоя непросвещённость, мой маленький кошачий друг, – пояснил Леший с усмешкой. – И, предполагая твой следующий вопрос, как стать фамильяром, отвечу, что не нужно ничего особенного: будь рядом, всегда искренне стремись жизнь хозяина защищать сердцем и душой, не предавай. Только тогда, может быть, ты станешь фамильяром.

На последнем слове он растворился, оставив меня в невесёлых раздумьях. Я ещё долго беспокойно посматривал на седую паутинку, которая сегодня особенно тревожно сверкала. Судьба переменчива, с ней не получится сыграть в кошки-мышки, потому что партию ты можешь начать за охотника, а закончить будучи добычей. Стоит ли говорить, что из-за таких мыслей мне совсем не хотелось спать?