В этот день граница между днем и ночью стерлась. С самого рассвета небо оставалось серым и хмурым. Ливень то обрушивался стеной, то внезапно стихал, оставляя после себя липкую, раздражающую сырость.

В этой гнетущей атмосфере народ, собравшийся на перекрестке у ворот Кванхвамун, словно уже предчувствовал: сегодняшний отбор не завершится так просто, запрет на брак не снимут.

Но, несмотря ни на что, все продолжали надеяться. Пусть наконец закончится этот ад длиной в семь лет. Пусть настанет время, когда можно будет свободно любить и вступать в брак.

Даже те, кто не решился пойти к Кванхвамуну, не могли спокойно сидеть дома или работать. Невзирая на непогоду, люди ютились под карнизами, где скапливалась и стекала дождевая вода, переговаривались вполголоса и с беспокойством ждали вестей.

Среди них была и Хэён.

Не в силах выносить ожидание, она заперла двери «Адальтана» и вышла на улицу. Больше всего ее тревожила судьба Соран. В порядке ли она? Что будет, если ее младшая сестра, Хёнхи, и правда станет королевой? Она так и стояла грызя ногти от тревоги, как вдруг… Мимо прошел знакомый силуэт.

Пепельно-серый дорожный халат, широкополая соломенная шляпа. Лицо прикрыто от посторонних взглядов, но Хэён не нужно было видеть его лица, чтобы узнать. Сердце едва не рухнуло.

Это был Тосок.

Где он пропадал все это время? Почему не наведывался в «Адальтан», куда раньше приходил так часто? Почему не пришел даже на сорок девятый день со смерти матери? Говорили, он исчез, возмущенный запретом на брак. Неужели это возмущение переросло в ненависть? Не она ли, Хэён, стала тому причиной?

От этих мыслей ей стало по-настоящему страшно. Хэён вспомнила тот день, когда они в лучах алого заката стояли на холме за деревней. День, когда Тосок признался ей, а она – глупая, юная – отказала ему. Но теперь все было иначе. Теперь она понимала, почему его образ так долго не выходил у нее из головы, почему она продолжала искать его следы, почему ночами ворочалась от тоски: все потому, что он незаметно вошел в ее сердце. Но… она слишком поздно поняла свои чувства.

Не отдавая себе отчета, Хэён пошла за мужчиной в соломенной шляпе. Если она его догонит… что скажет? Что скучала все это время? Что сожалеет о своем отказе?

Мир снова накрыла стена дождя, превращая все вокруг в размытую серую акварель. Дождь пронизывал до самого сердца. Он становился все плотнее, и вскоре мир за его пеленой окончательно расплылся.

В этом пепельном мире Тосок исчез, как призрак.

Хэён завертела головой, будто очнувшись от наваждения, но его и след простыл. Неужели все это время она гналась за миражом? Эта мысль пронеслась в голове – и вдруг она поняла, что стоит посреди перекрестка у дворцовых ворот. Люди вокруг заполнили улицу, путь назад был отрезан.

На лицах собравшихся – неуверенная надежда. Они с жадностью ждали новостей из дворца, боясь до конца поверить: неужели сегодня указ о запрете на брак и правда будет снят?

Казалось, никто не собирался расходиться до тех пор, пока не объявят итоги. Люди сели прямо на мостовую, решив терпеливо ждать.

Однако отбор, который, как все думали, продлится весь день, завершился куда быстрее.

Из дворца вышел один из сановников, участвовавших в выборе, и встал перед народом.

– Сейчас будет объявлен результат сегодняшнего отбора.

Хэён замерла, сердце бешено колотилось – она ждала, когда прозвучит имя. Пожалуйста… только не она. Лишь бы не младшая сестра Соран…

Но надежда разбилась вдребезги.

– Дочь господина Е Хёнхо – Е Хёнсон.

В конце концов выбрали именно ее.

Услышав результат, Хэён, которая все это время в тревоге ждала ответа, просто осела на месте.

Что теперь будет с Соран? Неужели ее ждет суровое наказание? Сердце сжалось от ужаса.

Из-за неожиданно раннего объявления на площади поднялась суматоха.

– Так быстро? Все уже закончилось? Ничего не напутали?

– Неужели правда выбрали будущую королеву?

– Неужели и правда… запрет на брак будет отменен?

Пока народ гудел, из ниоткуда стали возникать слухи один безумнее другого.

Будто бы сегодня на короля покушались, хотели отравить. Будто бы мать новоиспеченной королевы подвергается жестоким пыткам в королевском трибунале, что сам король не участвовал в выборе и потому намерен отменить решение.

Слухи, словно водоворот, затягивали в себя все больше людей, порождая волну беспокойства. Некоторые начинали праздновать, но большинство не спешили расходиться и продолжали тревожно смотреть в сторону дворца.

И вот, когда смятение достигло предела, из-за ворот вышел еще один сановник – главный советник Ким Сольрок.

– С прискорбием сообщаю… Его Величество распорядился отложить действие решения по нынешнему отбору.

Лицо советника было мрачным: реакцию народа он представлял себе ясно, но добавить ничего не мог – ни подтвердить, действительно ли короля пытались отравить, ни объяснить, почему выбор приостановлен. Все, что ему оставалось, – объявить решение и немедленно вернуться во дворец, несмотря на десятки криков, звучащих ему вслед.

– «Отложить»?

– Значит, прежнее объявление ничего не значит?!

– Запрет на брак остается в силе?!

Не понимая, что происходит, люди загудели.

– Так не пойдет!

– Выходит, отбор провалился!

– И в этот раз королеву не избрали?

– Или хотят начать отбор заново?

– Да им, видно, на людей вовсе плевать!

– Эх, знал же я, что так и будет!

Двое мужчин вскочили с мест и в ярости закричали:

– Я, прожив всю жизнь в проклятом целомудрии, молчал только потому, что верил: отбор пройдет благополучно! Но теперь и он провалился?!

– Да и я ни разу женщину за руку не держал! И сколько еще нам так жить?!

То были Докхун и Ванбэ – известные участники движения «Мосольдан».

– Верно! Верно!

Толпа одобрительно загудела. И тут кто-то вскочил на каменный постамент и звонко выкрикнул:

– Настало время нам наконец подняться!

Он вытянул руку, поднимая в небо бамбуковое копье.

Это был… Тосок. Пепельно-серое одеяние, широкополая шляпа – сомнений не было.

Хэён, затерявшаяся в толпе, при виде его окаменела.

«Господин Тосок?»

Хэён хлопала круглыми, как монеты, глазами, не веря, что это и впрямь Тосок. Властный голос, расправленные плечи, горящий взгляд – он выглядел как прирожденный предводитель народного ополчения, человек несгибаемой воли.

А ведь раньше он был совсем другим: робким, внимавшим каждому ее движению… Даже когда спасал ее от похитителей, меч толком держать не мог. А теперь он будто стал совершенно другим человеком.

– Что нам дала эта страна? Что она сделала для нас за все эти годы?! – кричал Тосок, даже не подозревая, что Хэён в толпе.

– Да! Правильно говорит!

Послышался одобрительный гул.

– Кто он такой?

– Не знаешь? Это Чон Бончжа.

Его имя мужчины передавали из уст в уста, почитая как народного героя.

– Неужто тот самый?

– Да-да. Говорят, теперь он возглавляет «Мосольдан».

Шепот мгновенно разошелся по толпе. Увидев живьем человека, о котором раньше только слышали, мужчины чуть ли не с благоговением уставились на Тосока.

– Раньше я думал, что не могу найти себе возлюбленную потому, что родился слабым и никчемным! – выкрикнул Тосок, и голос его был полон копившейся годами боли. – Но, как бы ни был человек ничтожен с рождения, разве не хочет он любить? Разве не мечтает жениться?

Хэён смотрела на него с болью в сердце. Надо было подойти первой. Надо было найти его самой.

– Почему, думаете, сегодня так распоясались похитители невест? Да потому что в эпоху запрета на брак похищение – единственный способ найти себе пару!

– Верно, верно!

– Из-за этих похитителей я едва не потерял любимую… а потом и вовсе лишился матери.

Упоминание матери заставило всех замолчать.

– Все, чего она хотела, – чтобы я женился и подарил ей внуков. А я не смог дать ей даже этого…

Голос Тосока дрогнул, и многие почувствовали ту же боль. В этом мире, где браки запрещены, где рождение детей – вне закона, каждый из них невольно становился недостойным сыном для своих родителей.

– Скажите, почему государство сделало из меня человека, которому запрещено жениться? Почему сделало из меня сына, который не может исполнить сыновнего долга? Мятежника, у которого не осталось иного пути, кроме как идти против своей страны!

– Так и есть!

– Не мы виноваты. Виновата эта страна. Надо немедля довести отбор до конца и снять запрет на брак!

Гул одобрения прокатился по площади перед дворцовыми вратами.

Все были едины. Семь лет запрета – слишком долгий срок. Настало время государству ответить перед людьми. Теперь игнорировать народную волю было уже невозможно.

– Неужели желание любить – преступление в этой стране?

Казалось, в глазах Тосока погас даже крошечный огонек надежды, и от этого у Хэён сжималось сердце. Она надеялась, что он не потерял веру, надеялась, что он еще посмотрит в ее сторону.

– Теперь мы сами проложим себе путь! – воскликнул Тосок.

Так и не заметив Хэён в толпе, он сошел с помоста. Весть о том, что отбор сначала объявили, а потом приостановили, разлеталась быстро. Все больше людей стекалось на площадь.

Хэён оказалась зажатой в толпе и не могла двинуться с места. Ей хотелось подойти к Тосоку и сказать хоть слово, но сделать шаг вперед было почти невозможно. Собравшиеся выкрикивали в сторону дворца: «Отмените запрет на брак!»

Они мечтали только об одном – о мире, где можно любить без оглядки.

– Народные возмущения, говоришь?

Возле темницы, в которой держали министра военного ведомства Чо Сонгюна, тихо и незаметно появился человек с покрытым лицом. Некогда он был начальником внутренней стражи, пока его не сняли с должности. Звали его Ким Ыйчжун.

– Ха… как и следовало ожидать.

Лицо министра было изуродовано жестокими пытками, в его злобных глазах пылала ненависть.

– Остались еще не пойманные головорезы из шайки похитителей невест?

– Да, остались.

– Вовлеките их в народные бунты!

– Что?!

Министр сузил глаза:

– Пусть устроят погромы, пусть разжигают бунт! Скажи им действовать от имени «Мосольдана».

– То есть…

– Всех, кто возмущается, заклеймим как мятежников.

А ведь это были люди, мирно собравшиеся на площади у дворцовых ворот. Но, если обвинить их в беспорядках, это породит куда большую смуту и даст повод правительству для жестких мер.

– Принял бы король покорно назначенную ему супругу, ничего бы этого не случилось, – злобно прошипел министр.

Он собирался использовать народные возмущения, чтобы подорвать решение о приостановке отбора и заставить правителя отменить свое решение. Требовалась буря общественного возмущения – еще более яростная, чем нынешняя.

– Отныне его воля здесь больше не закон!

Если начнутся беспорядки и стража будет вынуждена их подавлять, противостояние между короной и народом лишь обострится. Именно этого он и добивался: увеличить пропасть между народом и королем, закрыть королевские глаза и уши на правду.

Чо Сонгюн оскалил желтые зубы и хрипло рассмеялся. Ким Ыйчжун коротко поклонился и исчез, как ветер.

Восстание расползалось, словно огонь по камышам. За один-единственный день смута, поднятая так называемыми «вечными холостяками» – членами «Мосольдана», – превратилась в общенациональное движение.

Вся Королевская стража собралась в Королевском сыскном ведомстве: отдавать приказы теперь предстояло Синвону.

– Усильте охрану дворца, – коротко распорядился он. – Но помните: народ трогать нельзя. Ни при каких условиях.

Они вышли на мирный сход, без рукоприкладства, и кричали лишь одно: «Отмените запрет на брак!» Поэтому нельзя было допустить, чтобы хоть кто-то из них пострадал.

Но тут…

– Что? Они разрушили колокольню и разгромили окрестные улицы?

Синвону принесли срочное донесение: все, кого задержали во время беспорядков, называли себя членами «Мосольдана».

Неужели мосольданцы и вправду превратились в мятежников?

Синвон занервничал. Решение по отбору нужно было объявить как можно скорее – иначе не избежать новых пострадавших.

Нельзя допустить, чтобы кто-то был ранен. Но что же происходит в Каннёнчжоне?

Что же решит король Ли Хон?

Пока обстановка за стенами дворца становилась все тревожнее, яд, расползшийся по телу Хона, и не думал отступать.

Допрос придворных лекарей показал: они дали королю редкое снадобье из Цина – то самое, что когда-то посоветовал им министр Чо Сонгюн, на случай, если Его Величество снова рухнет без сознания.

– Значит, все это дело рук Чо Сонгюна?

Лицо Хона, и без того синеватое, теперь наливалось мрачным, багровым оттенком. Он раз за разом пытался подняться – и, словно деревянная кукла со сломанными ногами, валился обратно.

– Ваше Величество, вы должны встать, – в слезах умолял советник. Он прекрасно понимал, что Хон едва держится, и все равно подгонял: иначе никак. – Те, кто вышел на сход, превращаются в погромщиков. Вам надо сейчас же дать обещанный ответ.

Он подвинул вперед таблички двух кандидаток.

– Госпожа Со и Е Хёнсон уже заключены в тюрьму. Подойдет любая из оставшихся. Если это поможет унять бунт, имеет ли значение, кого выбрать?

В глубине души советник склонялся к Хваюн – той самой девушке, чью жизнь король Хон когда-то спас за пределами дворца. Он надеялся, что эта связь послужит поводом для продолжения.

– Прости, советник… но я не могу.

Советник снова склонил голову и взмолился:

– За стенами дворца творится страшное. В любую минуту люди могут рвануть к воротам.

– Мне нужно увидеть одного человека. Е Хёнхо. Я должен поговорить с ним.

Советник опешил. Король уже ясно выразил свою волю и отклонил кандидатуру Е Хёнсон. Она под стражей – зачем же встречаться с ее отцом?

В следующую секунду Хона сотряс новый приступ кашля. Он зажал рот рукой – и ладонь тут же окрасилась алой кровью. Кашель усиливался, дыхание прерывалось, будто легкие перестали повиноваться.

– Ваше Величество! – воскликнул советник, бросаясь к нему.

Белый как мел король Ли Хон спустился в темницу и осел прямо у решетки, за которой находилась Соран.

– Что с вами, Ваше Величество? Как вы вообще сюда добрались?

– Откройте дверь.

Хон едва держался на ногах, но все же приказал стражнику распахнуть двери темницы.

– Сейчас не время, Ваше Величество… – попыталась остановить его Соран.

Но Хон, не слушая возражений, вошел и почти упал ей в объятия.

– Только так я чувствую, что могу дышать… Что мне еще остается?

Он провел пальцами по тыльной стороне ее руки.

– Теперь… теперь стало немного лучше.

– Правда, Ваше Величество?

– Да. Когда смотрю на тебя, чуть отпускает.

В глазах Соран стояла тревога.

– Моего отца увели. Что происходит, Ваше Величество?

Отец ведь ни о чем не знал… неужели беда коснется и его? Если и наказывать, то госпожу Со и Хёнхи…

Хон молча кивнул. Теперь настала его очередь получить ответ.

– Соран… ты мне веришь?

Он посмотрел на нее с болью и надеждой.

– Даже если все отвернутся и назовут меня плохим правителем – будешь ли ты мне верить?

В глазах Соран заблестели слезы.

– Конечно. Кому же еще мне верить, если не вам?

– Мне тяжело, но я сделаю все как должно.

– Что вы собираетесь…

– Я верну все на свои места.

Его руки стали холодны. Тело, отравленное ядом, уже не подчинялось, и оттого ей было особенно горько смотреть на него.

– Поверь мне и подожди еще немного.

Соран не сдержалась – слезы брызнули из глаз.

– Хорошо… я буду ждать.

Что бы ни случилось, она будет верить. И любить только его.

– Обещаю вам, Ваше Величество.

И тогда ее губы коснулись его. Поцелуй был жарче любого прежнего, долгий и отчаянно нежный. В нем смешались дыхание, мольба, любовь и отчаяние. Поцелуй, в котором было все – до последней надежды. Пусть это испытание минует, пусть он, ее король, все исправит, как задумал.

Что будет дальше – никто не мог предугадать. Но Соран верила тому, кого целовала сейчас, – его сердцу, его любви.

Хон отстранился и тихо прошептал:

– Сегодня… запрет на брак в Чосоне подойдет к концу.