«Мачакерхоф». С трудом выговорил Никколо Паганини это слово, прочитанное им на вывеске, что красовалась на жёлтом фасаде трёхэтажного дома. Оно было начертано над арочными воротами, выше которых виднелся изящный балкон.

Ещё вчера он хотел рассмотреть этот дом поближе, но Антония, опасаясь любопытных взглядов толпы, что неотступно следовала за ними по городу, настояла на возвращении в их квартиру в Траттнерхофе – всего в переулке отсюда.

– Что значит «Мачакерхоф»? – спросил он по-итальянски.

В отличие от жены, он, готовясь к пребыванию в Вене, прилежно штудировал учебник немецкого языка, ибо впереди его ждало концертное турне по Германии. Антония же быстро оставила эти попытки – грамматика казалась ей слишком сложной, да и сам язык был ей не по душе, как, впрочем, и многое другое.

– Откуда мне знать? – раздражённо ответила она. – Это просто название трактира, по фамилии хозяев.

– Но на табличке у ворот написано: «Вильгельм Майенхёфер».

– Боже мой, ну значит, так звали семью, что основала этот трактир! А теперь пойдём. Andiamo, subito![14]

– Aspetta, aspetta[15], – успокоил он её. – Подожди немного, Антония.

Паганини неудержимо влекло к этому дому – словно магнитом. Он был не похож на прочие здания вокруг, но отнюдь не менее прекрасен. Зажатый меж двух высоких серых строений, он казался лишённым крыши, хотя на самом деле был просто плосковерхим. Но это не умаляло его прелести – напротив, искусные украшения фасада придавали ему особое очарование. Необыкновенная красота, радующая взор, – но его супруга оставалась слепа к диковинкам этого города. Она спешила поскорее снова попасть в мастерскую скрипичного мастера Савицкого. Антония жаждала удостовериться, что починка скрипки идёт как должно.

Маэстро же был твёрдо уверен: его возлюбленная «Пушка» будет готова к концерту, а потому пребывал в полном спокойствии.

Ещё вчера этот дом привлёк его внимание – не только необычным видом, но и весёлым гомоном голосов, смешивающимся со звоном посуды, который и сейчас доносился сюда, на улицу, приглушённый, но живой. Он прислушался к этим звукам, впустил их в себя и решил: завтра на концерте он извлечёт из своей скрипки подобное жужжание, подобный шёпот. Возможно ли это? Проверить он мог лишь импровизацией во время выступления, если того пожелает вдохновение. Ведь, помимо того, что его драгоценный инструмент сейчас в мастерской, прошло уже более десяти лет с тех пор, как он брал скрипку в руки для репетиций.

– Никколо, andiamo!

К чему эта спешка? Им оставалось лишь обойти угол – и вот они уже на Штефансплац перед собором, а оттуда не более десяти минут до скрипичной мастерской.

– Да пойдём же! – Антония дёрнула его за рукав, словно капризное дитя.

«Несносная особа», – мысленно покачал он головой. Пусть лучше берёт пример с их сына. Трёхлетний Ахилл терпеливо ждал, пока отец двинется дальше, и сам с любопытством разглядывал окрестности. Мальчик больше всего любил стоять неподвижно, наблюдая за жизнью и впитывая её всей душой.

– Умоляю тебя, Антония, мы же не бежим от погони. Какая разница, если мы немного задержимся? Мы и так идём без предупреждения – нам ни к чему торопиться.

– Ты ведёшь себя так, будто у нас в запасе целая вечность для прогулок! – вспыхнула Антония. – Я хочу знать, начал ли мастер ремонтировать твою скрипку!

Устало он покачал головой.

– Всё идёт своим чередом. Ты слишком нервничаешь, и мне не хотелось бы, чтобы твои вопли привлекали к нам ещё больше внимания.

И без того за ними неотрывно следили. Хотя никто не осмеливался заговорить, но шёпот и указывающие пальцы сопровождали их на почтительном расстоянии.

– Вопли?! – взвизгнула Антония, взлетев чуть ли не до третьей октавы. Впрочем, тут же одумалась и, шагнув ближе, прошипела: – Да, я нервничаю! И не понимаю, как ты можешь оставаться таким спокойным!

– Так уж вышло, – просто ответил он.

В самом деле, он и сам не мог объяснить. С тех пор как он осмотрел мастерскую, внутренний голос твердил ему: всё будет хорошо, хотя самого мастера он так и не встретил. Обычно ему стоило немалых усилий расстаться с «Пушкой», но именно потому ремонт перед концертом стал неизбежным – он и так откладывал его слишком долго.

Вновь перед ним возник образ жены скрипичного мастера. Она взглянула на него так пронзительно, как никто прежде. Эта женщина увидела его – не «скрипача дьявола», не «колдуна», не «порождение Сатаны», а настоящего Никколо Паганини. Она проникла в самые глубины его души – туда, куда даже его жена не смогла добраться.

– Да у тебя просто железное спокойствие! – Антония чуть не затопала ногами. Она сжала губы и скривилась, не впервые за сегодня.

Никколо вздохнул. Дело было не только в её настойчивости из-за внезапного визита в мастерскую. Антония находила поводы для недовольства во всём. Она никогда не была счастлива. Если жалобы не лились из её уст, значит, она спала.

– Может, зайдём в трактир и перекусим? – предложил музыкант, надеясь сгладить углы и, быть может, за вкусной едой убедить её, что проверка мастерской вовсе не обязательна.

– В этот трактир? Ты совсем разум потерял? Я не намерена пьянствовать среди бела дня!

– От одного стакана не опьянеешь. Да и соки там наверняка есть, а уж еда – и подавно. Я голоден. Разве ты нет?

– Как будто тебе когда-либо нравилась венская кухня! Ты и так ешь как птичка, а теперь ещё рискуешь расстроить желудок перед концертом этой непривычной пищей.

Никколо промолчал – возражать было нечего. Это была слабая попытка избежать визита в скрипичную мастерскую. Ему не хотелось представлять свою реакцию на скрипку без струн и грифа. Ведь и за операцией собственного ребёнка не принято наблюдать.

Он предпринял новую попытку отвлечь Антонию:

– Посмотри, напротив три года назад жил наш соотечественник, Антонио Сальери. Жаль, что не удалось встретиться с ним в Вене. Я давно мечтал навестить его.

– Теперь уже поздно, как ты сам понимаешь, – раздражённо ответила Антония.

– Верно. Он провёл здесь почти всю жизнь. В его жилах текла итальянская кровь, но в сердце он был истинным венцем, хотя никто не желал этого признать. Для венцев он навсегда остался злым итальянцем, покусившимся на их любимого Моцарта.

– Вы бы точно поладили, – язвительно заметила Антония.

– Что ты хочешь этим сказать? – Он оскорблённо скрестил руки на груди.

– Andiamo! – решительно крикнула Антония, сделав несколько шагов вперёд.

Но даже Ахилл не последовал за матерью, оставаясь рядом с отцом и крепко держа его за руку.

– Постой! – окликнул Паганини жену.

Его внимание привлекли звуки скрипки, пробивающиеся сквозь грохот экипажей на широкой улице.

– Что ты опять задумал? – крикнула Антония, когда он с Ахиллом направился обратно по Зайлергассе к главному променаду.

– Хочу послушать. У кого-то там явный талант.

На углу он остановился и с удивлением обнаружил двух детей в серых пальто – мальчика и девочку лет двенадцати, игравших на скрипках у фонтана. Мальчик был в чёрной шапке и синем шерстяном шарфе, девочка – в белом чепце и шарфе цвета её раскрасневшихся от холода щёк. Они были удивительно похожи – возможно, близнецы.

Дети играли без нот, слегка повернувшись друг к другу, полностью погружённые в музыку. Произведение было сложным, но звучало чисто и безупречно. Они ещё не заметили его. Паганини встал поодаль, впечатлённый их игрой. Восхитительно, как ловко двигались их пальцы, несмотря на явно закоченевшие от холода руки. Даже если им было больно, они этого не показывали.

Никто из прохожих не обращал на них внимания – они выбрали крайне неудачное место. Даже он сам, стоя у фонтана, оставался незамеченным в потоке спешащих людей.

Когда дети закончили, он захлопал и подошёл к ним, крепко сжимая руку Ахилла.

– Вы прекрасно играете.

Мальчик тут же опустил скрипку. В его глазах читался страх, а почтительный взгляд выдавал, что он узнал, кто перед ним.

– Господин Паганини… – прошептал он, низко поклонившись. Девочка сделала реверанс.

– Действительно прекрасно! Так держать! – похвалил он детей, которые не могли вымолвить ни слова.

Он бросил взгляд на открытый футляр у их ног – внутри лежало лишь несколько монет. Слишком мало. Достав из внутреннего кармана кошелёк, он вручил каждому сложенную пятёрку гульденов. Глаза детей округлились, их и без того красные щёки запылали ещё ярче. Они снова поклонились, бормоча благодарности. Очевидно, таких денег они ещё не держали в руках.

– Этой бумажкой можно расплатиться у торговцев или обменять на серебряные монеты в Национальном банке.

– Это слишком много, – прошептала девочка. – Мы не можем столько принять.

– Конечно можете! Это ваша плата, а её размер определяю я. Вам нравится играть на скрипке?

Дети радостно закивали. Его тронуло, что они не только извлекали чистые звуки, несмотря на холод, но и явно получали удовольствие от игры, пытаясь заработать этим на жизнь. Так начинал и он сам. Не раздумывая, он достал из другого кармана красную записную книжку, которую всегда носил с собой. В ней лежали три оставшихся бесплатных билета.

– Для вас. Первый ряд. Можете прийти завтра на мой концерт с отцом или матерью.

– Спасибо, – прошептали они.

И по сиянию их зелёно-карих глаз Паганини понял – он всё сделал правильно.

Антония нетерпеливо окликнула его с противоположной стороны улицы, но он сделал вид, что не слышит, и снова обратился к детям:

– У вас есть талант. Пусть ваши души сольются со скрипками – comprende? Тогда весь мир будет у ваших ног.

Он попрощался и направился к жене, лицо которой выражало такую гримасу, будто она откусила лимон.

– Никколо! У тебя просто железные нервы! Мы наконец пойдём?

– Чем больше я об этом думаю, тем сильнее убеждаюсь: нам не стоит мешать мастеру в работе. Мы только отвлечём его.

– Но я должна увидеть, начал ли он! Разве тебе всё равно?

– Ты лишь выведешь его из себя, и это ни к чему хорошему не приведёт – разве что к ошибкам. Доверься ему. Он понимает важность заказа, а если возникнут трудности, пришлёт гонца или сам явится в Траттнерхоф. Кто знает, может, он принесёт скрипку уже сегодня вечером.

– Это было бы счастьем. Хотя бы одну ночь я смогла бы спокойно проспать. Эта неизвестность невыносима! Если мы не пойдём в мастерскую, а скрипка не вернётся сегодня, я не сомкну глаз – это я знаю точно! И как я в таком состоянии выйду на сцену на премьере?

– Я не принуждаю тебя завтра петь со мной.

– Ах, так я не должна выступать? – Голос Антонии снова взвизгнул до пронзительного крика. – Вот так фокус! Конечно, ты хочешь славу и все деньги забрать себе, но тут ты просчитался!

Ахилл, державший его за руку, заёрзал – не потому, что хотел идти, а потому, что не выносил ссор. Никколо отпустил руку сына, чтобы тот не слышал каждое слово. Мальчик тут же сделал несколько шагов вперёд.

– Дело не в деньгах – но для тебя, видимо, только в них, – начал он. – Твой мир крутится вокруг богатства и…

Не успел он договорить, как Ахилл споткнулся и упал. Рыдая, малыш остался сидеть на коленях в снегу.

Никколо бросился к нему:

– Mio piccolino[16], что случилось? Где болит?

– Не раздувай из этого драму, а то он расплачется ещё сильнее. Он просто упал, – сказала Антония.

Но Ахилл не пытался встать. Она раздражённо вздохнула:

– Andiamo, Ахилл, ты промочишь штаны!

Никколо наклонился к сыну, чьи рыдания стали громче.

– Он просто притворяется! – воскликнула Антония. – Возьми его на руки, пока не успокоится. Надо идти. Люди уже смотрят.

Он покачал головой, сосредоточившись на мальчике:

– Покажи, mio piccolino, где болит?

Он ожидал, что сын укажет на колени, но, к его удивлению, Ахилл схватился за левую ногу в чёрном сапожке.

– Дай я посмотрю… – мягко сказал он, опускаясь на снег и беря сына на руки.

Но едва он коснулся шнуровки ботинка, Ахилл вскрикнул от боли. Никколо сам почувствовал, будто его пронзило острым лезвием.

– Я понесу тебя, – сказал он, осторожно поднимая сына и усаживая его на бедро.

Ахилл обвил ручонками шею отца и прижал заплаканное лицо к его меховому воротнику.

– Ну наконец-то, теперь можно идти, – сказала Антония, бросив на сына критический взгляд. – Когда из этого ребёнка вырастет настоящий мужчина? Ты его просто балуешь.

– Я делаю то, что считаю правильным, – просто ответил Никколо, поворачиваясь к ней спиной.

– Не туда! – крикнула она ему вслед. – К Савицкому – в другую сторону!

– У Ахилла сильно болит нога, возможно, даже перелом, – бросил он через плечо. – Можешь идти к мастеру одна, раз тебе это так важно. Я возвращаюсь в квартиру и вызову врача.

– Это подождёт и час! Я иду к скрипичнику. В отличие от тебя, меня волнует, будет ли твоя скрипка готова к завтрашнему концерту. Представь, если нет! Две тысячи человек не поймут, почему ты не можешь играть на другой, и будут в ярости из-за отмены.

– Всё будет хорошо, – сказал он с уверенностью.

В глубине души он надеялся, что внутренний голос его не обманывает. Но сейчас у него были другие заботы. Сын был важнее любого концерта.