Достав все необходимые инструменты, Софи с благоговением извлекла драгоценный инструмент из футляра, обитого внутри алым бархатом, мягко мерцавшим в свете лампы. Перед ней лежало бесценное сокровище, вобравшее в себя три десятилетия музыки. Если бы полированный кленовый корпус мог поведать, какие страсти кипели вокруг этого инструмента, какие восторги вызывал его голос в руках «дьявольского» виртуоза…

Пальцы её дрогнули, коснувшись лакированной поверхности. В чём тайна магического звучания? Неужели четвёртая струна и вправду… Нет, это абсурд! Софи резко оборвала опасную мысль, но рука сама потянулась к толстой струне ноты соль.

Холодок пробежал по спине, хотя на ощупь она ничем не отличалась от других. Впрочем, разве знала она, как должна выглядеть человеческая кишка, превращённая в струну? Эти бредни газетчиков засели в сознании, как заноза. «Довольно!» – мысленно встряхнулась она, беря мелок. Тщательно отметив положение подставки, Софи стала снимать струны одну за другой, сверяя их между собой. Никакой разницы.

Спиртовой тряпицей женщина протерла потемневшее от времени эбеновое дерево грифа. Взяла в руки рубанок – старинный, с бронзовой оправой, доставшийся её мужу ещё от деда. Лезвие блеснуло, отточенное до бритвенной остроты. Один неверный взмах – и уникальный инструмент будет безнадёжно испорчен.

Левой рукой обхватив изящную шейку, Софи упёрла округлый корпус в колено. Глубокий вдох – и стальное лезвие плавно скользнуло вдоль грифа, оставляя за собой ровную полоску свежей древесины.

На мгновение она задумалась: не закрепить ли скрипку на верстаке, как учил муж? Но ослабленный корпус, лишённый натяжения струн, мог не выдержать. Душка – эта крошечная еловая распорка внутри – легко смещалась. Одно неосторожное движение – и «душа» скрипки выскользнет из своего гнезда, навсегда изменив тот самый, неповторимый голос.

– Соберись! – прошептала она, чувствуя, как от эбеновой пыли першит в горле.

Надо бы повязать платок, но выпускать инструмент из рук казалось кощунством. Тишину внезапно нарушили шаги на лестнице. Сердце ёкнуло: только не сейчас! Но это всего лишь дети – их весёлые голоса долетели до неё от входной двери:

– До вечера, матушка!

Они лишь на мгновение показались в дверях, получив традиционное напутствие, и скрылись, хлопнув входной дверью. Софи позволила себе улыбнуться, представив, как они шагают по заснеженной улице к долгожданному развлечению.

Утешив себя этой мыслью, она снова склонилась над скрипкой. Каждое движение рубанка требовало абсолютной точности – ведь под её пальцами лежала не просто скрипка, а легендарная «Пушка», чей голос заставлял трепетать тысячи слушателей. Одна ошибка – и это волшебное звучание может исчезнуть навсегда.

От чрезмерного напряжения она закусила нижнюю губу, стиснув зубы до боли. Бороздки на грифе уже значительно сгладились – оставался всего один проход рубанком.

Готово!

С облегчением отложив инструмент, Софи взяла напильник, чтобы сгладить следы обработки, затем осторожно провела острой стругой, удаляя мельчайшие неровности. Результат промежуточной работы выглядел обнадёживающе – всё шло лучше, чем она ожидала.

Мелкая древесная пыль щипала глаза. Слёзы застилали взор, пока она не перестала что-либо видеть и вынуждена была потереть глаза тыльной стороной ладони. Они горели огнём, нос распух от раздражения. Но женщина продолжала кропотливую работу, доводя поверхность грифа до совершенства. Кожа на кончиках пальцев почернела, пыль въелась под ногти – отмыть её будет нелегко. Но это её не волновало – важен был только результат.

Кусочком мягкой ткани, смоченной в смеси льняного масла и пемзового порошка, она отполировала гриф до зеркального блеска, затем насухо вытерла его – теперь он сверкал как новенький.

Сквозь жгучую резь в глазах Софи с гордостью рассматривала свою работу. «Не радуйся раньше времени», – одёрнула она себя. Лишь когда скрипка вновь зазвучит, когда все ноты зазвенят чисто и ясно – вот тогда можно будет порадоваться по-настоящему.

Сверху снова раздался шум. Софи отчаянно надеялась, что это ненадолго, но на этот раз грохот только усиливался. Не оставалось сомнений – муж проснулся. И вот уже его шаги раздались на лестнице. В таком состоянии он запросто мог оступиться и рухнуть вниз. Первым порывом было броситься ему навстречу, но её словно парализовало. В конце концов она решила предоставить его дальнейшую участь судьбе.

Почти беззвучно, лишь шевеля губами, Софи начала читать «Отче наш». Другой молитвы, способной призвать Божью помощь, она припомнить не могла. Сжав сложенные ладони вокруг скрипичной шейки, она, невзирая на боль в суставах, продолжала молиться. Ей так хотелось, чтобы рядом оказался кто-то, кто мог бы крепко сжать её руку и придать сил.

Софи не осмеливалась прямо просить избавления от мужа, но всё же молила о милосердном Божьем суде. Однако Высший Судья оставался глух к её мольбам – Пауль уже спустился по лестнице. Через мгновение до неё донеслись звуки его возни в кладовой. Она сразу поняла, что он ищет. «Лишь бы нашёл побыстрее и убрался обратно в спальню, не трогая меня», – мысленно взмолилась она.

Но брань мужа не сулила ничего хорошего. Вскоре он, в расстёгнутом домашнем халате и босиком, ввалился в мастерскую.

– Жена? У нас… – Он вдруг прервался. – Мне это мерещится? Что это ты уселась, как в церкви, молитвы читаешь? Делать тебе нечего?

Она опустила голову, всем существом желая оказаться где-нибудь подальше. Неужели он не мог просто исчезнуть? Пауль стоял посреди мастерской, широко расставив ноги и сжав кулаки так, что костяшки на них побелели.

«По сути, он просто жалкий шут», – подумала Софи. Но горький опыт подсказывал, что даже в таком состоянии в нём хватало сил сбить её с ног одним ударом – для этого ему даже не нужно было сжимать кулак, хватало и раскрытой ладони.

– Я работаю, – ответила она дрожащим, прерывающимся от слёз голосом – раздражение от эбеновой пыли проходило куда дольше, чем от лука.

– Врёшь! Сидишь, в потолок пялишься!

– Это неправда! – вспыхнула она, но тут же взяла себя в руки. Только спокойствие могло её сейчас спасти. – Посмотри, что я сделала. Разве гриф не хорош?

Пауль разжал кулаки и подошёл ближе. По его лицу расплылось удивление.

– Откуда эта скрипка? Да это же Гварнери!

– Именно так… И ты не поверишь, кому она принадлежит.

– Неужели этому… этому Паганини… этому убийце? Ты впустила его в мою мастерскую?

Она проигнорировала обвинение, сохраняя подчёркнуто разумный и спокойный тон.

– Паганини пришёл с семьёй. Он очень вежливый и скромный человек. Пришёл по рекомендации – представь, даже в Италии знают, что ты лучший скрипичный мастер Вены.

Ей пришлось сглотнуть, передавая мужу комплимент Паганини, но это было необходимо, чтобы успокоить его.

– Вот как, – без особого энтузиазма пробурчал он. – И что ему было нужно?

– Сначала он всё внимательно осмотрел – хотел лично убедиться в уровне мастерской. Потом дал заказ и доверил свою скрипку. Нужно заменить подставку и поправить гриф. Разве не чудесно?

– Я с дьяволом не якшаюсь!

Софи замерла с открытым ртом.

– Успокойся, пожалуйста… Это всего лишь слухи. А этот заказ – невероятная честь, мастерская станет ещё известнее.

И тут случилось непоправимое. В этот миг рассеянности, от неожиданности она слишком сильно сжала скрипку. Тонкий щелчок – и душка внутри корпуса сдвинулась с места. Этот тихий звук отозвался в ней оглушительным воплем.

Муж не заметил катастрофы.

– Слухи?! – рявкнул он. – Ты что, не знаешь, что этот дьявольский скрипач сидел в тюрьме за убийство? В камере у него не было ничего, ничего, кроме скрипки. Её оставили, чтобы он не скучал. А потом…

Пауль взметнул руки, пытаясь изобразить позу скрипача, потерял равновесие и сделал несколько шагов назад, пока не нашёл опору.

– А потом он заключил сделку с Сатаной! Продал душу дьяволу, продал, чтобы играть как никто другой на свете. Как никто! – Он тяжело дышал. – Подай табурет!

Она бережно положила скрипку Паганини на белое полотно на верстаке, затем нехотя подкатила мужу табурет. С тяжёлым пыхтением он опустился на сиденье. Руки его дрожали, как осиновые листья.

– Дьявол! Убийца! Сатана! Колдун!

– Пауль, ты совсем утратил разум. Тёмные века уже прошли, ты как-то поздно решил примкнуть к инквизиции.

– В Средне… В Средние века этого… этого одержимого, этого… – Он явно не мог подобрать подходящее слово. – Сожгли бы! Сожгли бы его!

– Пауль, прошу тебя, возьми же себя в руки. – Упавшая душка отошла на второй план, хотя это и была настоящая трагедия. – Мне нужно работать. Я получила от Паганини заказ, который принесёт нам тридцать гульденов.

Она сделала особый акцент на сумме, надеясь, что Пауль очнётся, – и это сработало. Сначала он не ответил, затем уставился на неё с открытым ртом и наконец беззвучно повторил:

– Тридцать гульденов?

– Да, именно столько. Щедрая плата. Если я починю скрипку к завтрашнему концерту. Гриф я уже поправила. Посмотри, как хорошо получилось. Но вот душка упала…

– Душка? И ты сидишь сложа руки?

«Это невыносимо», – подумала Софи. Она избегала прямо говорить, что это он её отвлекает, и вместо этого осторожно ответила:

– Я бы хотела продолжить работу.

– Нет, ты сейчас пойдёшь за покупками.

Он выглядел жалко и всё же внушал ей почти животный страх. Глаза его злобно сверкали. Софи догадалась, чего он хочет. Ситуация накалялась – помимо срочного заказа между ними существовало молчаливое соглашение, что хотя бы алкоголь он покупает сам.

Ещё несколько месяцев назад она была строга и присматривала за тем, что и сколько он пьёт, и в порыве отчаяния однажды вылила найденные запасы. Но последующая вспышка гнева мужа была настолько ужасной, что перечить ему не было смысла. Вена на шее Софи болезненно пульсировала – она собиралась возразить, но затем решила сделать вид, что не понимает.

– Но я уже ходила.

– Ты сейчас пойдёшь и купишь!

Что именно, он не уточнил, но это и не требовалось.

– Пауль, умоляю, мне нужно работать, срочно, нельзя терять времени – и ты знаешь почему.

Она сделала ударение на последних словах, оставив их многозначительными, пытаясь поймать его взгляд. Муж уставился на неё стеклянными глазами. Софи пыталась достучаться до него, вести безмолвный разговор, сказать, что он сгубит всю семью, если не бросит пить. Куда делся тот мужчина, в которого она когда-то влюбилась? Когда Пауль потерял себя? Что заставило его забыть всё, что ему было дорого, и ступить на эту кривую дорожку?

Пауль поднялся и зашагал к ней. «Во что он превратился?» – с отвращением подумала Софи. При его виде она испытывала лишь омерзение – и страх, особенно когда он сжал кулаки, оказавшись в шаге от неё.

– Ты сделаешь, как я сказал. Я твой муж!

Если бы взгляды имели вес, то этот был бы сродни пушечному ядру. Софи внутренне сжалась, но внешне старалась сохранить твёрдость, чтобы он не почувствовал слабину. Не Паганини заключил сделку с дьяволом – её собственный муж. Более того, Пауль сам стал дьяволом, ищущим пособника. Какая ирония, что его возмущает Паганини.

Ей претило быть его прислугой, но в этот раз разумнее было уступить. Возможно, следовало бы взглянуть на всё это прагматичнее и без лишней драматичности. Да и если подойти к делу с цинизмом, бутылкой больше или меньше – уже не играло никакой роли.

Если бы она уступила сейчас, он остался бы доволен и ей больше не пришлось бы опасаться его побоев. Она сходила бы за покупками, он получил бы свой шнапс, а она могла бы спокойно работать до глубокой ночи. Именно этот путь она и избрала бы.

Однако в одном она должна была настоять:

– Ладно, Пауль, – как можно спокойнее ответила она, – но тогда дашь мне денег из своей шкатулки. То, что ты мне даёшь на ведение хозяйства, для этого не предназначено.

– Мне наплевать! – прошипел он. – Всё это мои деньги! Всё моё! Всё принадлежит мне! И ты тоже. Ты моя жена!

Он вцепился ей в плечи, притягивая к себе. Софи попыталась отстраниться, но его хватка была железной – безжалостной, словно он зажал её в тисках.

– Ты делаешь мне больно! – вскрикнула она.

– Так и надо, раз не слушаешься! – Он рванул её к себе, и его отвратительное дыхание отравило ей воздух.

– Я же иду, – задыхаясь, проговорила она. – Но я не могу тратить деньги, которые ты выдал мне на дом, на твой шнапс!

– Нет, можешь… – Его голос опустился до угрожающей глубины, от которой у неё побежали мурашки. По опыту она знала: оставалось совсем немного, прежде чем он ударит. Зачем он заставлял взять деньги, оставленные на еду? Его шкатулка лежала в запертом ночном шкафчике у кровати, и, вероятно, ему просто не хотелось лишний раз подниматься по лестнице.

– Я могу принести твою шкатулку, – предложила она.

– Нет! Не смей! – Он буквально выплюнул слова ей в лицо, и брызги слюны, острые как иглы, впились в её щёку. Она дёрнулась назад. Она не понимала, почему ей нельзя принести шкатулку. У неё был свой замок, ключ от которого он всегда носил при себе, так что он мог не бояться, что она тайком возьмёт оттуда деньги. Или, может, он уже швырнул шкатулку на пол – в ярости оттого, что там ничего не осталось? Её обдало жаром. «Не подавай виду», – строго напомнила она себе.

– Почему нет? – спросила она, всё ещё надеясь, что он не подтвердит её худшие подозрения.

– Потому что там ничего нет! – выкрикнул он, швыряя правду ей в лицо. – Ничего! Ни-че-го! Ни-че-го!

Это прозвучало как удар. Осознание было почти так же болезненно, как его кулаки. Это «ничего», это яростное повторение – вызвало в ней панику.

– Ничего? – переспросила она, задыхаясь, отказываясь верить.

Это взбесило его ещё больше.

– Да, ничего! Совсем ничего! И мне нечего пить! Так что шевелись!

Она застыла как вкопанная.

– Ну что ты встала?! – Он отшвырнул её с такой силой, будто выплёскивал ведро помоев, и она, пошатываясь, полетела к двери.

Софи едва успела выставить руки вперёд, прежде чем врезаться головой в косяк, и молниеносно обернулась к Паулю – боялась, что он уже занёс кулаки. Но он стоял на месте и зловеще смотрел на неё. Её дыхание участилось, сердце болезненно колотилось в груди. Пауль медленно сделал два шага в её сторону.

– Если не уйдёшь сейчас же, я убью тебя. Слышишь? Убью, – прошептал он с тихой угрозой.

Тогда она бросилась бежать. Без денег, но сохранив достаточно присутствия духа, чтобы на лету сорвать с вешалки пальто, прежде чем выскочить за дверь. На ботинки времени не осталось.

В войлочных туфлях она бежала по заснеженной Домгассе, свернула за угол на Шулерштрассе, но даже на следующем перекрёстке расстояние до дома казалось ей недостаточным. Ей чудилось, что муж гонится за ней, хотя разум твердил, что он на это не способен. Только на Вольцайле она остановилась, запыхавшись, и оглянулась. Перед ней стоял дом, где несколькими годами ранее открылась первая в городе баня – предмет бесконечных пересудов среди венцев. Неподалёку виднелась аптека «У римского императора» с тремя высокими арочными окнами. Хотя она была в знакомом месте, чувствовала себя потерянной и чужой. Что делать теперь?

Даже если бы она захотела, без денег она не могла купить мужу шнапс, а без шнапса не могла вернуться домой. Однако ей нужно было срочно попасть в мастерскую. Нельзя было допустить, чтобы скрипка Паганини не была готова к завтрашнему выступлению безупречной в своей звучности.

Была и вторая, даже более мучительная забота: ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы дети остались наедине с отцом, пока он не успокоится шнапсом. Нужно было добраться до Пратера и предупредить их.