– Матушка? – донёсся до Софи голос Кристиана. – Разве вы не собирались проверить наши уроки?

Она повернулась на табурете у верстака, где только что снова открыла футляр и с благоговением разглядывала инструмент виртуоза. Сколько скрипок прошло через её руки, но эта внушала особый трепет. Не слишком ли самонадеянно браться за ремонт грифа?

– Вы, наверное, всё сделали правильно, – рассеянно ответила она. Хотя взгляд её был обращён к детям, застывшим в дверном проёме, мысли витали далеко – она представляла Паганини на сцене, поднимающего руки для игры, и его беспомощный взгляд в зал – ведь скрипки у него нет.

– Мы идём в Пратер? – спросил Кристиан.

– Матушка? – осторожно переспросила Катерина.

Это вернуло её в реальность. Боже, да о чём это она? Пратер… Грустно вздохнув, она подыскивала слова, чтобы объяснить, что поход отменяется. Вдруг её взгляд упал на детские ноги – брюки Кристиана стали коротковаты, подол любимого тёмно-красного платья Катерины был тоже заметно выше, чем нужно. За зиму она уже несколько раз отпускала швы, но дети так быстро росли… Теперь только шить новое – а для этого нужны деньги на ткань.

– Почему вы не отвечаете, матушка? – В голосе Кристиана уже сквозило осознание разочаровывающей действительности.

Как бы ей самой ни хотелось этой прогулки, заказ был важнее. Дети уже достаточно взрослые, чтобы понять это.

– Мне очень жаль, но сегодня мы не пойдём в Пратер. У меня срочный заказ – его нужно выполнить к завтрашнему дню.

При виде разочарованных лиц детей Софи пронзила боль. Но ничего не поделаешь.

– Представьте – сегодня у нас был сам великий виртуоз Никколо Паганини! Он оставил мне на ремонт свою драгоценную скрипку Гварнери. Какая честь для нашей мастерской!

– Сам скрипач дьявола? – Кристиан округлил глаза. – И вы впустили его? Говорят, он заключил сделку с нечистым!

– И что он убил женщину, чтобы сделать струны из её кишок, – шёпотом добавила Катерина, бросая испуганный взгляд на футляр.

Софи вздохнула. Слухи дошли даже до детей. Впрочем, учитывая, что весь город только об этом и говорил…

– Это всего лишь сплетни. Вспомните девятую заповедь.

– Не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего, – хором ответили близнецы.

– Но, – не унимался Кристиан, – учитель давал нам читать «Винер цайтунг»[13] – там написано, что маэстро действительно сидел в тюрьме пять лет.

– Насколько я знаю, пресса лишь предполагает, что это правда, – спокойно возразила Софи. – Но признание в неуверенности не поможет продать газету. На сплетнях хорошо зарабатывают. Итальянские газеты не подтверждают тюремного заключения. К тому же это было больше десяти лет назад. А я могу сказать, что он очень вежливый и скромный человек, несмотря на свою славу.

– Это ничего не значит… – пробормотал сын.

– Конечно нет, – покачала головой Софи. – Но отказ из-за слухов – это не то, что мы можем себе позволить. Хватит об этом. Хотите посмотреть на скрипку? Мне нужно заменить подставку и починить гриф.

Дети нерешительно приблизились, будто боялись разбудить спящего зверя, но любопытство взяло верх. Катерина первой заглянула внутрь футляра:

– Да тут борозды, как на стиральной доске!

– Я такого ещё не видел! – воскликнул Кристиан. – На моём грифе тоже есть следы от пальцев, но это… Неудивительно, что даже Паганини не может на ней нормально играть.

Софи обрадовалась, что удаётся отвлечь детей от разочарования.

– Гриф быстрее всего изнашивается при игре – поэтому его делают из чёрного дерева, самого твёрдого материала. Его можно обрабатывать рубанком, когда появляются неровности. Но здесь настоящие кратеры! Паганини редко расстаётся со своей скрипкой. Теперь понимаете, какая у меня сложная работа?

– В таком случае мы, конечно, не можем идти в Пратер, – не по-детски рассудительно заявил Кристиан.

Она рассчитывала на их понимание, но такие взрослые слова из уст двенадцатилетнего мальчика резанули слух.

– Вам грустно, да? – обняла она детей. Молчание и опущенные глаза говорили красноречивее слов. – Знаете что? Я дам вам несколько крейцеров – сходите в Пратер сами!

– Правда можно? – Катерина выскользнула из объятий, широко раскрыв глаза.

– Конечно! Вы идёте вдвоём, да и дорогу знаете. Это недалеко.

– Верно! – оживился Кристиан. – По Вулльцайле до Донауканала, затем вдоль набережной, потом по Франценсаллее через мост – и мы там!

– Не больше получаса пешком, но… – Катерина переглянулась с братом.

– …но мы бы предпочли пойти с вами, матушка, – закончил он её мысль. – Вы ведь тоже так давно не были в Пратере. Мы можем подождать до завтра.

– Идите, идите, – мягко настояла Софи. – Кто знает, успею ли я к завтрашнему концерту? Если нет, мне придётся скрываться.

Дети засмеялись над шуткой, но она невольно задумалась: а что она действительно сделает в случае неудачи?

– Где будет концерт? – поинтересовалась Катерина.

– В Редутензале Хофбурга. Две тысячи зрителей, и тётя Флорентина говорила, что билеты уже распроданы.

– О-о-о, – синхронно ахнули близнецы.

– Вот почему мне нужно срочно приниматься за работу, а вам – бежать в парк и не отвлекать меня.

Она достала из кармана две монеты по двадцать крейцеров и протянула по монете каждому. Кристиан онемел от изумления, и ей пришлось буквально вложить деньги ему в руку.

– Так много? – Катерина разглядывала монету, словно девочка из сказки братьев Гримм, нашедшая талер.

– Не так уж это и много. Вы заслужили. У меня такие послушные и трудолюбивые дети.

– Спасибо, матушка, – поблагодарили близнецы, но не двигались с места.

– Ну же, идите! – мягко подтолкнула она их к двери. – И оденьтесь теплее – на улице холодно.

– Мы переоденемся, – пообещала Катерина.

– Ещё раз спасибо, матушка, – добавил Кристиан.

Софи с нежностью смотрела им вслед. Если бы не они… Дети были её счастьем. С их появлением она узнала, каково это – чувствовать, как твоё сердце бьётся вне твоего тела. Хотя, не будь детей, возможно, она давно нашла бы в себе силы уйти от мужа. Жить в позоре, но самостоятельно.

Нет, ей бы всё равно не хватило смелости. Она оставалась из-за страха перед будущим: после развода её могла ждать лишь жизнь в нищете. С мужем она хотя бы знала, чего ожидать. Даже его вспышки гнева были своеобразной гарантией – предсказуемой, как «аминь» в молитве.

«Хватит. Нужно сосредоточиться».

Софи глубоко вдохнула, успокоилась и только тогда прикоснулась к Гварнери дель Джезу – любимой скрипке Паганини, его жизни и душе. Какое это было чувство! Неописуемое. Что он испытывал, оставляя её здесь? Наверняка он тоже знал это ощущение сердца, бьющегося вне тела, – и не только из-за сына, но и из-за скрипки.

Она разложила на верстаке железный рубанок, резак, спирт, льняное масло, пемзу, полировальную кожу, напильник и стругач.

Что это? Софи насторожилась. Кажется, муж что-то уронил наверху. Или швырнул в порыве гнева. Это не бутылка – иначе звук был бы звонким. Судя по глухому стуку, возможно, книга. Хотя единственная книга у его постели – это Библия. Она ожидала, что сейчас он с грохотом сбежит по лестнице, но, к удивлению, муж остался в комнате, беспокойно расхаживая. Глухие шаги передавались через балки прямо в мастерскую.

Что ж, это можно пережить – лишь бы он не требовал её внимания.