Ни вечером, ни на следующее утро Софи так и не нашла в себе смелости заговорить с мужем о визите Вильгельма Майенхёфера. Она готова была дать себе пощёчину за эту слабость, но знала – разговор приведёт лишь к новой вспышке ярости с его стороны. Вместо этого она укрылась в мастерской, погрузившись в работу. Бледное лицо и синева под глазами выдавали бессонную ночь. Чувство голода смешивалось с тошнотой при одной мысли о еде. Яблочный штрудель теперь казался несбыточной мечтой, но своё обещание о поездке в Пратер она сдержит – как только дети закончат уроки. А до тех пор надо работать.

Тридцать гульденов… Мелкие заказы никогда не принесут такой суммы. Гораздо выгоднее новый большой заказ – вроде той скрипки для Штрауса. Два-три подобных заказа в год – и семья могла бы жить безбедно. При обычных обстоятельствах. Но инструмент не сделать за два дня. Может, Майенхёфер согласится на задаток? Сколько скрипок она сделала за пятнадцать лет? В первые годы брака – ни одной. Муж допускал её лишь к черновой работе, когда подмастерья болели. Как ученица она начала с изготовления внутренних клиньев, скрепляющих обечайку. Многие музыканты даже не подозревали об их существовании, хотя эти детали требовали ювелирной точности. Их необходимо ставить под идеально прямым углом… Казалось бы, просто, но её первые попытки были ужасны. Муж тогда снисходительно заметил, что даже опытные подмастерья не всегда справляются. Теперь подмастерьев не было, а мастерская существовала лишь благодаря её лжи.

Да, она лгала. Клиентам – что инструменты делает сам маэстро; детям – что отец лишь «очень занят»; соседям рассказывала сказки о благополучной семье. Что было хуже всего, она лгала самой себе, убеждая, что этот дырявый чёлн ещё держится на плаву. В особенно тяжёлые дни она запиралась в «сокровищнице» – кладовой с древесиной. Сосна из Миттенвальда, клён из Кремоны… Часами она перебирала доски, выстукивала их, слушала, как звенит дерево, выбирала кусок для скрипки Штрауса. Тишина в её доме не сулила ничего хорошего – лишь усиливала тревогу. Довольно страхов! Вдруг – стук в дверь. Софи окаменела.

Майенхёфер? Опять? Желудок сжался. Признаться ростовщику, что муж ещё ничего не знает? Что платить придётся ей? Стук стал настойчивее. Не двигайся. Притворись, что тебя нет. Удары участились, каждый будто бил прямо в душу. Софи зажала уши, съёжившись на табурете.

– Матушка? – Робкий голос сына донёсся с лестницы. Дети должны были сидеть в комнате за уроками.

– Отец спрашивает, где вы. Он сердит, что вы не открываете клиенту…

– Я не слышала стука. Это к парадному, не в мастерскую. Иди назад, я сама приму гостя. Потом проверим уроки – ведь мы едем в Пратер.

Она нарочно повторила это вслух, словно давая обет самой себе. Как ни была измучена, детей подводить не хотела. Дождавшись, когда шаги сына замолкнут, она распахнула дверь – пока не передумала.

Но на пороге стоял не Майенхёфер. Высокий незнакомец прижимал к животу футляр из потёртой красной кожи. Ветер трепал подол его чёрного плаща, припорошенного снегом. Из-под цилиндра спадали влажные от снежной крупы локоны. Ухоженные бакенбарды обрамляли впалые щёки. В курчавой бородке искрились снежинки.

Никколо Паганини.

Её глаза не могли ошибиться. Неужели он пришёл сам, средь бела дня?

– Милостивый государь соблаговолил посетить нас? – вместо приветствия вырвалось у Софи.

Визитёр молча изучал её взглядом. Она поспешно сделала книксен.

– Добрый день, маэстро Паганини! Прошу вас в мастерскую.

Тут она заметила жену музыканта и мальчика лет трёх, скромно стоявших позади. Ребёнок, похожий на девочку в тёмно-красном платье с кружевным воротником, уцепился за руку отца.

– Мой сын Ахилл, – представил его Паганини с непривычной для Софи отцовской гордостью.

Жена музыканта осталась у порога.

– Антония Бьянки, – отрекомендовалась она.

Её лицо словно окаменело, между густыми бровями застыла гневная морщина. Тонкие губы обрамляли тёмные усики. Заострённый подбородок – точь-в-точь как у сына.

Паганини расстегнул плащ, обнажая поношенный фрак и высокий крахмальный воротник, стянутый массивным галстуком. Казалось, голова скрипача, как у античной статуи, намертво соединена с туловищем. Скрипичный футляр он не выпускал из рук. Не снял и цилиндр. Подойдя к верстаку, долго рассматривал лежавшую там покрытую лаком скрипку, затем молча обошёл мастерскую, внимательно изучая медные и деревянные шаблоны, аккуратно разложенные на полках.

Софи выдержала этот осмотр спокойно. Она знала – ни один контур, ни одна дека или завиток не пострадали от сырости. Ни одна форма не была подклеена бумагой, как делают иные мастера, экономя на новых лекалах.

– Где il Maestro?[6] – нарушил молчание Паганини. – В Италии мне рекомендовали вашего мужа как лучшего скрипичного мастера Вены.

«Бывшего лучшего мастера», – мысленно поправила его Софи. Горечь, как яд, разлилась у неё во рту. Она натянула улыбку.

– Благодарю вас за высокую оценку. Мой муж сейчас у клиента.

– А подмастерья?

На этот раз Софи выбрала правду. Полуправду. Нечто наиболее близкое к правде.

– Мастер работает один.

– Как любопытно! Ну, когда он вернётся?

Боже, как она ненавидела этот вопрос.

– Точного времени сказать не могу. Но я привыкла принимать заказы вместо мужа. Если вы… то есть…

– Sí, sí[7]. У меня работа для вашего мужа.

Он бросил плащ на рабочий табурет, прежде чем Софи успела его подхватить, и поставил футляр на верстак, заслонив собой содержимое.

Раздался тихий щелчок.

Он повернулся – и Софи увидела скрипку.

– Гварнери дель Джезу! – вырвалось у неё.

Как же ей хотелось, чтобы он сейчас провёл смычком по струнам! Хотя бы один звук… Но в тот же миг её пробрала дрожь: а вдруг одна из этих струн действительно сделана из человеческих кишок? Из женщины, которую он убил собственноручно?

– Ах, вы знаток! – впечатлённо кивнул Паганини.

– О, да что вы… – поспешно отмахнулась Софи. Ведь жене и матери не пристало разбираться в таких вещах. – От мужа я слышала, что у Гварнери особые эфы[8] – удлинённые, почти эксцентричные. И завиток тоже характерный. Видите, он вырезан быстро, ведь на звук он не влияет.

– Настоящий знаток! – обрадовался Паганини, вполне удовлетворившись её объяснением. – Мою скрипку сделал итальянский мастер Джузеппе Гварнери сто лет назад. Мне её подарил меценат, когда я был молод. А теперь… случился небольшой казус.

Он с трудом подбирал немецкие слова.

– Мне тяжело расстаться с моей любимой скрипкой – её зовут «Пушка». Но её нужно починить. – Паганини достал из фрака листок бумаги. – Мне нужна новая подставка. И проблема с грифом – ноты звучат нечисто, с шипением. Может, его нельзя больше стачивать? Нужен новый. И подставка тоже, ведь старая не подойдёт. Это возможно?

Мысли Софи скакали обезумевшим табуном: смена подставки – пустяк, но для замены грифа придётся снять струны… Из-за этого корпус станет неустойчивым, в худшем случае – внутри упадёт душка, душа скрипки. Это была бы катастрофа. Да и гриф сильно влияет на игру. А это не просто какая-то скрипка… С другой стороны… Какая честь – ремонтировать Гварнери великого виртуоза! Его «Пушку», которую он доверяет не каждому. С таким именем в книге заказов репутация мастерской взлетит до небес. Да и гонорар…

В уме Софи уже мелькали цифры: девять гульденов за гриф, один – за заготовку, шесть – за подставку. Шестнадцать гульденов. Больше половины долга одним махом.

– Я с радостью принимаю заказ, – услышала она свой голос.

– Но мне нужна скрипка завтра к двенадцати, sí? Концерт в Редутензале[9] – две тысячи слушателей.

– Завтра?! У вас же есть запасная скрипка?

– Нет. Я играю только на ней. Il mio Cannone violino[10]. Как вы говорите по-немецки… Она – моя душа.

Завтра. Только эта скрипка. Его душа. Её улыбка исчезла. Паганини тут же заметил.

– Времени мало, я знаю. Может, мне найти другого мастера? С подмастерьями?

– Не нужно! Инструмент будет у вас завтра утром. Будьте спокойны.

Антония Бьянки возмущённо подняла брови, что-то резко сказала мужу по-итальянски и бросила на Софи презрительный взгляд. «С этой дамой каши не сваришь», – сжалось сердце у Софи. Но на виртуоза выпад жены не произвёл никакого впечатления, и он продолжил:

– Может, хватит и подправки грифа. Я вам доверяю. Заказ ваш.

Паганини бережно уложил скрипку в футляр, обитый красным бархатом.

– Va bene allora[11]. Как насчёт тридцати гульденов за срочный ремонт?

– Более чем щедро! – воскликнула она. – Особенно если вы не хотите менять гриф.

Тут же готова была себя прибить за эту оговорку. Паганини решительно покачал головой.

– О меньшем и речи быть не может. Вы откладываете другие заказы. Итак, тридцать гульденов?

Софи не могла вымолвить ни слова. Она кивнула.

– Отлично. А билеты на концерт у вас уже есть?

От стыда ей хотелось провалиться сквозь землю. Что сказать? Признаться, что у неё нет денег на билеты? Потому что муж пропил и проиграл всё, утешаясь тем, что семья хотя бы не голодает?

Она уставилась на потёртый красный футляр с золотой надписью «Паганини». Буквы словно кричали ей, заставляя чувствовать восклицательный знак.

– Мне очень жаль, но мой муж в тот вечер занят.

– Это печально. Но у вас есть семья?

– Простите?

– Я хочу сказать… может, кто-то составит вам компанию?

– Это… я почла бы за честь, но… Простите, у нас семейное торжество.

– Конечно, понимаю. Но это очень-очень досадно. Для меня было бы радостью видеть вас. – Он взял свой плащ и окинул взглядом комнату в поисках сына. – Achille! Andiamo![12]

В поисках мальчика не было нужды – тот, словно зачарованный, ловил каждое непонятное ему слово, и с момента, как отец отпустил его руку, не сдвинулся с места. Антония Бьянки, смотревшая на Софи с холодным подозрением, едва кивнула и, не прощаясь, вышла в холод, оставив дверь распахнутой.

– Простите грубость моей супруги. Она не хотела вас обидеть, – вздохнул Паганини. – Антония нервничает перед выступлением. Видите ли, завтра она тоже выступает как певица – будет исполнять мои произведения.

Что-то в его тоне заставило Софи насторожиться. Их взгляды встретились. В его глазах читалось что-то дикое, неукротимое, но во влажном блеске тёмных зрачков таились и боль, и отчаянная жажда понимания. Софи словно стояла у двери, ведущей в самую душу виртуоза, и чувствовала, что между ними натянулся тонкий верёвочный мостик – слишком хрупкий, чтобы перейти, но слишком настоящий, чтобы отмахнуться. Она была потрясена. Никогда ещё ей не доводилось заглядывать так глубоко в чью-то душу. И вдруг она поняла, почему чувствует такую близость с этим человеком: дело было в его словах – тщательно подобранные фразы, призванные скрыть ложь. Это чувство было ей слишком знакомо.

Паганини отвёл взгляд, опустился на колени перед сыном, поправил его пальто и взял за руку.

– До свидания, – чётко произнёс он, чтобы мальчик мог повторить, и помахал Софи, поднимаясь. Ахилл старательно повторил слова и рассмеялся. Его смех прозвучал так неожиданно, будто солнечный луч, пробивающийся сквозь грозовые тучи.

На пороге Паганини обернулся и склонился в глубоком поклоне.

– Надеюсь, мы ещё встретимся. Передайте моё глубочайшее почтение вашему супругу.

Когда он ушёл, Софи почувствовала себя будто во сне, в который по капле, по мысли просачивается реальность. Расцвет или падение мастерской – вот что означал этот заказ. С каждой минутой её охватывало всё большее беспокойство – в ближайшие двадцать четыре часа её мир мог превратиться в больший ад, чем тот, в котором она жила до сих пор. Единственное, что могло её спасти, – безупречное мастерство и нечеловеческая скорость.