С тех пор как Жозефине на прошлой неделе стукнуло двенадцать, мир казался ей куда пестрее и увлекательнее. Но самым главным – неизменно главным – оставался яблочный штрудель с ванильным соусом от прабабушки Софи. Его она могла есть каждую пятницу после школы, сидя на широком подоконнике в дедушкиной скрипичной мастерской и наблюдая, как старик Кристиан ковыряет стружку.
Как только тарелка опустошалась, она, по обыкновению, подавала ему инструменты и закидывала вопросами – чтобы он забыл спросить про уроки. Мать, конечно, сердилась, забирая её под вечер, но ругаться сил уже не оставалось: после изнурительных репетиций в придворном оркестре, где она была первой скрипкой, ей приходилось ещё и возиться с ленивыми учениками.
Но сегодня что-то было не так. Дедушка выглядел непривычно мрачным, а на вопрос, будет ли штрудель, лишь печально покачал головой и сказал, что его мать, её прабабушка, вот уже неделю слишком слаба, чтобы встать с постели. Он и его сестра Катерина ухаживали за Софи по очереди, день и ночь. Только что Катерина отнесла ей наверх любимый куриный бульон и шоколадный пудинг, но он не надеялся, что та съест больше ложки. Тут Жозефина поняла: сегодня мир надел траурное платье.
Внезапно раздался стук.
Дедушка Кристиан отложил рубанок и направился к двери.
– Ахилл! Как хорошо, что ты смог так быстро приехать в Вену.
В мастерскую вошёл мужчина лет пятидесяти, с чёрной копной кудрей и густой бородой, и обнял деда. Они, казалось, были знакомы, но Жозефина не могла взять в толк, кто этот странный незнакомец с таким необычным именем.
– Это сын Никколо Паганини, – пояснил дедушка Кристиан, снимая с гостя заснеженный плащ.
– Паганини? – Жозефина насторожилась. Имя ей было знакомо. – Это тот, который с дьяволом якшался?
Дедушка устало вздохнул.
– Нет, не якшался. Маэстро Паганини дал сотни концертов по всей Европе, никто не играл, как он, до сих пор никто не превзошёл его, а он был куда больше, чем все эти слухи, которые его преследовали и от которых он так страдал.
– Откуда ты это знаешь, дедушка?
– Потому что я знал его – и очень хорошо. Он был в Вене, когда я был в твоём возрасте, а твоя прабабушка была ещё молодой женщиной. Но теперь иди сюда, поздоровайся с этим добрым человеком, а потом сбегай на кухню, принеси ему хлеба, колбасы и стакан вина. Ахилл проделал долгий путь. Он приехал из Италии.
Незнакомец внимательно разглядывал Жозефину, и она гадала, понимает ли он её язык. Карие глаза его смотрели приветливо, но диковатая внешность и что-то неукротимое во взгляде смущали её, и она поспешила ретироваться на кухню.
– Как Софи? – услышала она вопрос гостя на удивительно чистом немецком и поняла, что ответ предназначен не для её ушей.
Когда она вернулась с едой, дедушка сказал:
– Ахилл хочет сначала навестить твою прабабушку, проведать, как она. Подожди нас здесь. Можешь отрезать себе колбасы – и есть без хлеба.
Жозефина подошла к уголку с печью, которую в эти дни топили нещадно, и поставила поднос на дубовый стол.
– Почему мне нельзя с вами?
– Потому что твоей прабабушке нехорошо…
«Нехорошо» – это, по её нынешним меркам, было мягко сказано.
– Ты хочешь сказать, она умирает?
Дедушка молчал, словно скала.
Почему он не говорит правду? Если уж этот Ахилл приехал аж из Италии… Хотя девочка всё ещё не понимала, какое отношение он имеет к прабабушке. Имя Паганини никогда не срывалось с губ Софи. С другой стороны, в прошлом году прабабушка ездила в Геную, где когда-то долго жила. Может, это связано?
– Дедушка, ты можешь сказать мне правду, я уже не маленькая! И я тоже хочу попрощаться с прабабушкой – я ведь её очень люблю.
Дедушка кивнул.
– Ты права, прости. Я становлюсь как моя мать – она тоже всегда прятала правду, чтобы защитить меня. А мне правда всегда была милее… Ладно, пошли.
С тех пор как прабабушка вернулась из Генуи в родной город, она жила с дедушкой Кристианом и его сестрой Катериной в доме неподалёку от собора Святого Стефана – в том самом доме, что пятьдесят лет назад, после пожара, отстроили заново при деятельном участии венских горожан, как ей рассказывали.
Почему прабабушка когда-то уехала в Геную и провела там полжизни – об этом она молчала, отделывалась общими словами, говорила только, что работала там в музее, а вернулась потому, что заболела и врачи отвели ей недолгий срок. Ни Кристиан, ни Катерина не рассказывали ничего более. Жозефина чувствовала: это больное место семьи. Казалось, там таилась рана, прикрытая покрывалом молчания – чтобы не так ныло. А ей так хотелось узнать, что же там произошло, так хотелось услышать историю прабабушки, которая к тому же умела рассказывать так захватывающе, что послеобеденные часы пролетали незаметно.
С первого дня её возвращения в Вену Жозефина обожала сидеть у неё в комнате, в глубоком кресле, и слушать истории о приключениях в Италии. Она всегда мечтала о бабушке, но жена дедушки Кристиана умерла рано, и Жозефина её не застала. Дедушка рассказывал, что это была дочь его школьного директора – его первая и единственная любовь.
– Вот и вы… – прошептала прабабушка Софи, когда они вошли в уютную комнату. У окна стояло глубокое кресло, перед ним – письменный столик, за которым она, вероятно, вела дневник. Узкий шкаф из вишнёвого дерева с разноцветными стеклянными дверцами, комод в том же стиле и широкая кровать с пуховым одеялом и высокой подушкой – с неё прабабушка, судя по всему, уже не могла поднять голову без посторонней помощи. Её кожа почти слилась по цвету с седыми волосами, заплетёнными в косу.
– Ахилл, и ты здесь! Как чудесно… А где Анна-Фредерика?
– Мама ещё даёт уроки скрипки, – ответила Жозефина, вставая у изголовья. К этому странному имени матери она вряд ли когда-нибудь привыкнет, но та была счастлива, что отец дал ей двойное имя в память о давно умерших соседях – Анне и Фридрихе Рёберг, у которых он нашёл приют после пожара и которым был столь многим обязан.
– Подойдите ближе, мои дорогие. – Голос её был слаб. – Признаюсь честно: я чувствую, что моё время пришло. И это хорошо. Жизнь моя была долгой и счастливой – у меня двое прекрасных детей, внучка и любимая правнучка. Конечно, я бы хотела побыть с вами подольше, но разве человеку дано решать такие вещи? Я не боюсь смерти, у меня было достаточно времени, чтобы приготовиться к уходу – даже больше, чем предрекали врачи. Боль есть, но морфий делает её терпимой.
Она попыталась вдохнуть глубже, но не смогла – воздух будто застревал где-то в груди. Слабый кашель.
– Но я не уйду, не одарив вас на прощание. Не хочу видеть печаль на ваших лицах – только радость. Чтобы и мне самой улыбнуться перед тем, как покинуть этот мир. А плакать сможете у моей могилы.
Она повернулась к деду.
– Кристиан, подойди к шкафу. В верхнем отделе, за одеждой, кое-что спрятано.
Дедушка Кристиан вскоре вернулся с тёмно-коричневым футляром для скрипки – без надписей, но явно старинным. Нахмурившись, он поставил его на край кровати.
– Откройте вместе с сестрой.
Каждый взялся за свою застёжку, и крышка откинулась.
Первой голос подала Катерина:
– Как это возможно? Это же точная копия скрипки Паганини!
– Я думал, её вообще не существует… – пробормотал Кристиан, не менее поражённый.
– Мир так и должен был думать. – Глаза прабабушки блеснули. – Чтобы подкрепить слухи, Паганини через пять лет заказал ещё одну копию у Вийома в Париже. Но я вручила ему этот инструмент перед отъездом из Вены – вы тогда спали. А по завещанию он вернул её в мои руки. Его воля – чтобы вы играли на ней и чтобы она всегда оставалась в семье.
– Я даже не знаю, что сказать… – Катерина дрожащими пальцами провела по глянцевой поверхности.
– Пожалуй, нам стоило уделять больше времени игре, а не мастерской, – заметил Кристиан, улыбаясь матери той смущённой улыбкой, что делала его похожим на школьника.
– Свой талант ты закопал в землю, но явно передал его дальше, – мягко сказала мать.
– Анне-Фредерике эта скрипка подошла бы куда больше, – добавила Катерина.
Софи кивнула:
– Паганини знал только вас двоих, видел ваш талант. Моя внучка уже родилась, но твою дочь он так и не услышал. Хотя я уверена – будь у него возможность, он посвятил бы копию именно ей. Но пусть Анна-Фредерика играет на ней публично только после того, как Петер и Флорентина окажутся под землёй.
Кристиан поднял брови.
– Честно говоря, дядя Петер и тётя Флорентина уже давно живут в своём мире. Дядя – с тех пор как вышел из тюрьмы, а его жена вроде бы последовала за ним. По крайней мере, так мне кажется, когда я их навещаю. Петер уверен, что у него охотничий замок, а Флорентина мнит себя кронпринцессой. Горничная подтверждает. Зато могу с чистой совестью сказать – завещание они составили ещё в здравом уме.
Прабабушка слабо кивнула.
– Ты сам почувствуешь, когда придёт время передать скрипку дочери.
Она снова попыталась вдохнуть глубже, но вместо этого закашлялась. Пальцы её дрогнули, и дети крепко сжали её руки.
– Переписав на вас мастерскую, Петер пытается загладить вину. Теперь снова будет два скрипичных мастера Савицких – только на этот раз они будут работать вместе, а не топтать друг друга.
Катерина улыбнулась, хотя глаза её блестели.
– Своя мастерская… Мечта. Я ждала этого долго, но если руки не скрючит ревматизм, а зрение не подведёт – буду работать там до конца дней. Ты всегда верила в это, правда, мама? И мы ведь справимся, братец?
Кристиан рассмеялся.
– Разве мы когда-нибудь ссорились? Интересно, какое лицо сделает моя дочь, когда узнает, на каком сокровище ей предстоит играть…
Жозефине всё это казалось захватывающим, но связей она не улавливала. Растерянно оглядев присутствующих, она спросила:
– Может, кто-нибудь объяснит, в чём тут дело с этой копией?
– Это лучше всего сделаю я… – начала прабабушка. – Только история длинная.
– Расскажи! Ты так здорово это делаешь. Но… тебе не тяжело?
– Правда, тяжело, моя дорогая. Поэтому кое-что для тебя припасла.
С трудом повернувшись к тумбочке, где стоял нетронутый обед, она открыла ящик и достала книгу в переплёте, сделанном под мрамор.
– Надеюсь, мой почерк тебе понятен. Это моя история – а значит, и твоя.
Жозефина с изумлением взяла книгу, раскрыла её – и будто раздвинула серую пелену, накрывшую этот день. Краски вернулись, и она улыбнулась.
– Можно начать читать прямо сейчас?
– Конечно, родная. В своём любимом кресле. Оно теперь тоже твоё.
Прабабушка повернулась к Ахиллу.
– А для тебя у меня тоже кое-что есть. Полжизни я хранила подарок, который хотела вручить тебе, когда ты был ещё ребёнком, – но так и не сложилось. Сегодня этот день настал. Я так рада, что ты успел…
Она с усилием достала из тумбочки небольшой свёрток в белом платке.
– Да это же носовой платок моего отца! – воскликнул Ахилл.
– Он одолжил его мне в Вене, но я не смогла вернуть на смертном одре. Теперь он твой.
Ахилл замер, глядя на платок, словно на чудо.
– Посмотри, что внутри.
Он бережно развернул ткань.
– Жираф… Какие воспоминания! Значит, ты купила его тогда не только своим детям, но и мне?
– И тебе…
Помолчав, Ахилл прошептал:
– Я так мечтал, чтобы ты стала моей матерью.
Софи грустно улыбнулась и откинулась на подушки. Силы покидали её, и, чтобы расслышать следующие слова, приходилось напрягаться.
– Ровно пятьдесят лет назад твой отец впервые вошёл в мою мастерскую – ведя тебя за руку. Он принёс свою скрипку в починку. Почти полгода он давал в Вене аншлаговые концерты, очаровывая город своей игрой…
– И тебя тоже, – тихо вставила Катерина.
Взгляд прабабушки затуманился, устремившись вдаль.
– Да, это правда. Я была музой скрипача-дьявола… и любила этого мужчину. Всю жизнь. Даже после его смерти.
Голос её ослаб ещё больше. Визит дорогих сердцу людей, казалось, отнял последние силы.
– У меня есть последняя просьба…
Медленным движением она достала из-под одеяла смычок.
– Он принадлежал скрипке Паганини. Я дала ему обещание у смертного одра – хранить как зеницу ока, чтобы никто больше не смог играть на его скрипке после того, как я в последний раз коснулась её в день его похорон. Теперь прошу вас… положить этот смычок со мной в гроб.
Она слабо улыбнулась.
– Надеюсь, мне не придётся ждать тридцать шесть лет, чтобы оказаться под землёй. А иначе – бросьте меня в Дунай. Я плавать не умею, зато гроб прекрасно держится на воде. Так что не беспокойтесь…
Комната наполнилась смехом.
– Как прекрасно видеть сейчас радость на ваших лицах… Именно так я и хотела. Важно оставаться счастливым даже в печальные времена.
Глаза её снова стали неподвижными, устремлёнными куда-то за пределы этой комнаты.
– Знаете… я так много желала в жизни. Но судьба распоряжалась иначе. Мне так хотелось разделить жизнь с Паганини… Хотя мы и не стали парой, не создали семью – наши души были связаны. С первого дня… и навсегда.
Губы её шевельнулись, но звука уже не последовало. После короткого кашля она собрала последние силы и прошептала:
– Я буду любить его всегда. До последнего вздоха. Скоро я буду с ним… Тогда я наконец буду дома.